Надежда

Ирука, наклонив голову набок, одарил Хатаке равнодушным взглядом. Какаши в упор смотрел на него, ожидая ответа. Внезапно он почувствовал, как перехватило горло и сбилось дыхание, а сердце пропустило один удар. С каких пор? Когда Ирука довел его до такого состояния? – Почему вы ненавидите меня? Мое пребывание в вашем доме не является моей инициативой, я тут по приказу Хокаге–сама. Могу с полной уверенностью утверждать, что с возвращением в общество вы справились идеально. Здоровье ваше в порядке, вы не шарахаетесь от людей, – чунин продолжал молчать. – Единственный человек, с которым вы держите дистанцию – это я. И если вам не трудно, объясните мне, в чем я так провинился, что вы делаете все возможное, чтобы превратить мою жизнь в ад? – дзёнин прервался, голова разболелась, как после долгого использования шарингана. – Я стараюсь вам помочь, но, простите, с меня достаточно! Завтра утром я поговорю с Хокаге–сама, вы достаточно здоровы, чтобы спокойно и без проблем преподавать в академии! Закончив, Хатаке спокойно прошел в свою комнату, оставив чунина размышлять над его словами в одиночестве. У него сегодня была миссия, так что он переоделся в форму АНБУ. Выйдя из комнаты, Какаши не обнаружил подопечного в гостиной, но на этот раз на поиски отправляться не стал – вероятнее всего, молодой человек в своей комнате. Дзёнин поспешил на встречу с командой, ожидающей его у ворот деревни, и если внешне он был спокойней удава, то сердце в груди болезненно сжималось, а на душе скребли кошки. *** Ирука лежал на кровати, свернувшись калачиком и думая над тем, что высказал ему Копирующий. Он ненавидел его. Ненавидел за то, что тот был таким невозмутимым. За его гениальность тоже. Умино Ирука со всей душой ненавидел его! Из всех людей в деревне чунин с трудом переносил присутствие именно Хатаке. Он ненавидел его лень, дурацкую привычку читать порно–книжки, его опоздания. Ненавидел тягучий, с ленцой голос. Да мало ли причин? Главное – что ненавидел, ему этого было достаточно! Но Какаши всегда следил за тем, чтобы любимый Ирукин апельсиновый сок никогда не заканчивался. Он всегда покупал ему рамен со вкусом говядины, вместо других видов. Хатаке никогда не забывал приносить ему воскресный выпуск газет, зная, что Ирука обязательно с удовольствием ее прочитает. Дзёнин всегда варил рис именно так, как больше всего нравилось чунину, а в холодильнике, благодаря его заботе, никогда не заканчивалась свежая земляника – любимое лакомство учителя. Затем Какаши, по его просьбе, сумел воздержаться от прикосновений к Ируке. Хотя чунин безропотно позволял прикасаться к себе знакомым, друзьям, коллегам и деревенским детишкам, но для Хатаке на прикосновения к Ируке стояло жестокое табу. Умино сжал зубы. Он ненавидел Какаши, потому что Копирующий заставлял его чувствовать беспомощным подростком. Он ненавидел это чувство, слишком много неприятных воспоминаний оно за собой влекло. Поэтому Ирука старался держаться на расстоянии от дзёнина. Но порой у него возникало ощущение, что так он делает только хуже. Например, сегодняшнее утро стало отличным тому подтверждением. Перед тем, как Какаши ушел на встречу со своей командой, он приготовил Ируке завтрак: чашка крепкого кофе, тонко нарезанные ломтики пшеничного хлеба, намазанные земляничным варением. – Будь ты проклят, Какаши–сан! – отчаянно прошипел чунин. – Ты делаешь все, чтобы я чувствовал себя беспомощным и слабым! Ну и ему не удавалось забыть его лицо. Да и события четырехмесячной давности, к сожалению, тоже, хотя он старался приложить к этому все силы. Два воспоминания смешивались в его голове в чудовищную картину, от которой его мутило, он тяжело засыпал, боясь, что ему опять приснится этот кошмар и тогда он придушит Хатаке собственными руками. *** Руки тени держали его крепко, не давая пошевелиться, удерживая в своих губительных и мерзких тисках. Ирука ничего не соображал – сознание давно поплыло от огромного количества боли, тело ощущалось одним сплошным комком нервных окончаний, по которому безжалостно били раскаленным прутом. К горлу то и дело подкатывала отвратительная волна желчи. Грубые прикосновения грязных ладоней к лицу и страшный шепот на ухо о том, что если он сейчас же не откроет рот, из него сделают отбивную. Ему уже все равно, он мечтает умереть, а крючковатые пальцы насильно разжимают посиневшие от ударов губы. Одна рука вцепилась в волосы на затылке, вторая держит за подбородок… – Только попробуй укусить, и ты труп! Потом его поставили на колени, он не чувствовал ни холодных капель дождя, ни мокрой травы под собой, ни того, что с него давно стянули одежду. Мозг, перегруженный болью, отключил сознание еще час назад. Но вот новая волна обжигающей боли лезвием прошлась по хребту. Он не мог кричать – изодранная глотка выдавала лишь слабый, приглушенный хрип. А затем острые, как у хищников зубы впились в его беззащитную спину, словно хотели оторвать от него кусок побольше. Сознание свернулось израненным котенком, не в силах терпеть издевательства над собой. На месте глаз у страшных теней зияли темные дыры, в глубине которых тлели угольки злобы и ненависти. И тогда пришла пустота. *** Ирука рывком сел на постели. Обнял себя трясущимися руками за плечи, и пытаясь отвлечься, прислушивался к набирающему силу дождю за окном. Зная, что больше сегодня не уснет, он оделся и, даже не вспоминая про зонт, сорвался к мемориальному камню. Он надеялся, что несколько минут наедине с родителями принесут ему успокоения. Потому что иначе он сойдет с ума, погрязнет в отвращении к себе и жизни. *** Какаши вернулся с миссии, прижимая одну руку к груди. Вот что значит отвлекающие, не имеющие отношения к заданию мысли. Первым делом он побрел в ванную, с наслаждением скидывая мокрую форму на пол. Переодевшись в пижаму, Хатаке решил позаботиться о ране. Если бы не его собственная глупость, то этого бы не произошло. А он так задумался об Ируке, что прозевал кунай, летящий ему в голову; хорошо, что хотя бы успел выставить руку, а то бегать бы ему слепым. Но прежде чем лечь спать, он прошелся по квартире, удостоверившись в том, что все спокойно. Не обнаружив Ируку в спальне, он не сорвался с докладом к Хокаге – за два месяца он привык, что чунин имеет привычку погулять ночью по деревне, когда знал, что уснуть не получится, а читать книги или смотреть телевизор не возникало желания. Хатаке помнил, что после происшествия четырехмесячной давности, Тсунаде усилила охрану границ. А всем, кто заступал на дежурство, приказала не выпускать никого, кроме тех шиноби, у которых были миссии. Кинув взгляд на часы, Хатаке все–таки заволновался. Уже четыре часа утра, где это Ирука так загулял, тем более, когда на улице такой ливень? И хоть от усталости слипались глаза, уснуть ему так и не удалось – он просыпался каждые пять минут, напряженно ожидая возвращения Ируки. Теперь стрелки часов показывали десять минут восьмого утра. – Чертов дождь! – пробормотал Какаши, вылезая из постели. Сходя с ума от беспокойства, дзёнин еще раз проверил комнату Ируке и с неудовольствием отметил, что кровать по–прежнему пуста, а ее хозяин шатается неизвестно где. Раненая рука, к общему паршивому настроению, добавляла еще больше раздражения, на бинтах проступили кровавые пятна – необходимо было сделать новую перевязку, но он об этом не думал. Нервный, злой и очень уставший, Хатаке поплелся на кухню. Включив кофеварку, он сел за стол. Стрелки часов показывали уже восемь сорок пять, за окном лило как из ведра, под стать внутренним ощущениям Копирующего. Он успел выпить чашку крепчайшего кофе, помыл посуду и только тогда услышал, как открылась входная дверь. На часах было без пяти девять. Он пулей выскочил в прихожую, да так и оторопел. Его подопечный ввалился в собственную квартиру на негнущихся ногах, промокший до нитки, а вид побледневшего лица навевал неприятные воспоминания недалекого прошлого. – И–Ирука! – выпалил изумленный Какаши, вцепившись здоровой рукой в косяк, дабы не кинуться к нему и не оттащить его за шкирку в ванную. – Какаши–сенсей, у вас кровь, – спокойно произнес молодой человек, выразительно косясь на его забинтованную руку. – В ванной есть аптечка, если вы немного подождете, я сейчас ее принесу, – Хатаке не знал, чему он больше удивился – мертвенно бледному облику Ируки, или тому, что тот с ним заговорил. – Ирука, где вы были? С вас воды хватит на целое озеро! – не переставал беспокоиться Копирующий. Ему отнюдь не хотелось показаться суетливым и надоедливым, но он слишком переволновался долгим отсутствием учителя, что не мог заставить себя успокоиться. Ирука повернулся к нему так резко, что Хатаке не успел опомниться, как встретил пристальный взгляд карих глаз. Он почувствовал, что тонет в водовороте шоколадных глубин. В душе поднималось непреодолимое желание протянуть руку, чуть наклониться и поцеловать, вдохнуть жизнь в эти посиневшие от холода губы. А чунин смотрел – и ничего не видел, голова закружилась, веки, налитые свинцом, сами собой закрылись, и он ощутил, что летит. Какаши очнулся, когда заметил, как закатились глаза Ируки и подкосились дрожащие ноги. Он успел поймать его, прежде чем Умино грохнулся на пол. Прижав к груди потерявшего сознание чунина, он положил ему ладонь на лоб. Ируку лихорадило. – Твою мать! Горит! – выругался он. Ногой открыв дверь в комнату Ируки, он уложил чунина на постель. Какаши давно так быстро никого не раздевал, но несмотря на то, что руки у него тряслись, он справился со своей задачей довольно быстро. Вытащив из шкафа махровое полотенце, Хатаке досуха вытер учителя. Достал второе одеяло, предварительно одев больного в пижаму. Затем сходил на кухню и приготовил противопростудный травяной отвар. Насильно влив целый стакан лекарства в Ируку, Хатаке наконец расслабился, и просидел у его постели до того момента, пока не стало ясно, что здоровью сенсея ничего не угрожает. Оставив Ируку отдыхать, Какаши направился в офис Хокаге с докладом. Тсунаде, разумеется, прочитала ему лекцию о безответственном отношении к порученной миссии, и приказала возвращаться обратно в дом Ируки и сидеть там до выздоровления пострадавшего чунина. Слава ками, что когда он вернулся, хозяин квартиры спал. Копирующий вздохнул и попробовал заполнить ожидание чтением. Но даже любимая книга не спасала, и он постоянно отвлекался от нее, не в силах оторваться от созерцания лежащего на постели человека.