Нельзя любить

Повозив одним пальцем хроматическую гамму от низкой ноты к очень высокой, таким образом отрабатывая переход, и сыграв эти две несчастные ноты с точным попаданием в верхнюю, Антон не удержался: - Во-о! Как чисто! - и продолжил дальше. Арсений Сергеевич, улыбаясь, лежит на кровати в телефоне. Антон смотрит на него, и вообще забывает, что играет. Пальцы сами падают на струны, а его мысли улетают всего лишь на пару метров от хозяина, но застряют там надолго. Вдруг Арсений подходит и показывает экран телефона, широко улыбаясь. Секундомер показывает 2:01:32, вызывая вибрации всех внутренностей Антона. Он перестаёт играть, кладёт инструмент на кровать и сам с шумным вздохом падает на неё, раскинув руки и растягивая слова: - Господи, как я устал! Все эти дни у меня болели руки и спина, я старался много заниматься, ужас... Как я буду экзамен сдавать с такой болью? - Давай я тебе массаж сделаю, что ли, - предлагает Попов и, не дожидаясь ответа, садится сверху Антона, засопевшего от тяжести. - Снимай майку! - скомандовал он. - Зачем? - Да как я буду тебе спину мять, давай, раздевайся, Антон, - улыбается Арсений. Антон с трудом и помощью верхнего стягивает свою широкую футболку. Арсений своими сильными руками начинает мять худые плечи мальчика, в процессе спускаясь ниже и ниже. Антон, когда было слишком больно, вскрикивал, кружа Арсению голову. Казалось, будто он вообще не массаж делал; он старается, чтоб Антон не почувствовал его возбуждения... - Арсений Сергеевич, хватит, ой, больно, всё, ай! - смеясь, кричит Антон. - Ну ладно, ладно. - Какой вы сильный, божечки! - выдыхая, говорит он и хрипит, когда Арсений перестаёт и ложится сверху него уже всем телом: - И тяжёлый какой! Слезьте, пожалуйста, - его дёргает от смеха. - Неа, не слезу, - Арс нежно кусает его плечо, и, поднимаясь в планку, чтобы Тоше было легче, рядочком мягких влажных поцелуев спускается по спине. Никуда не девшейся стояк ему дико мешал, не позволяя наслаждаться этими девственными нежностями. Он спускается до поясницы Антона и проводит языком длинную линию по низу спины, вспугнув огромный коллектив бабочек внутри Антона. Тот пугается вместе с ними, почувствовав собственное возбуждение и всё-таки то, что скрывал Арсений, и пытается вырваться. - Арсений Сергеевич, пустите! - он вскакивает с кровати и, раскрасневшийся и полуголый, вылетает в другую комнату. Растерянный Арсений некоторое время остаётся на месте, сминая майку Антона, затем со вздохом поднимается и отправляется на восстановление справедливости. Такой стеснительный и чистый мальчик попался ему, что страдать приходится. Зато он такой красивый, умный, милый и ещё куча эпитетов, ради которых стоит немного потерпеть. - Антон...прости. Я скучал по тебе все каникулы, все эти десять дней для меня тянулись, как год. Тош, ну давай не ссориться, а? Он просто стоит, отвернувшись к стеклянной дверце шкафа, за которой прямо перед лицом стоит девичья копия Арсения, и молчит. Стоит своей нежной красивой молочной спиной к Арсению. В его голове пролетают все моменты жизни с Антоном, он вспоминает, как он повалил его в снег, как они однажды играли в дочки-матери... - Назови меня папочкой, мне так нравится, - вдруг он это сказал, улыбнувшись. - Нет... вам лишь бы возбуждаться, - буркнул тот, на что Арс неслышно усмехнулся. - Ну представь, что я твой папа. - Если б у меня был папа, я б его называл "отец". - А когда... - А когда мы играли, я просто Мие подражал. - Прости меня, - умоляюще простонал отчаявшийся Арсений. - Слушай, если б ты был бы мне нужен только ради... - он запнулся, - вот этого, я б при первой нашей встрече трахнул бы тебя и кинул. Ну повернись ко мне, - Арс силой разворачивает к себе мальчика за голые плечи и прижимает к стенке, - Понимаешь, я люблю тебя... прости меня. Я не знал... "Я люблю тебя"? Он это в первый раз сказал... Боже. Арсений его отпускает. - Арсений Сергеевич...простите меня, - Антон вдруг прижимается к Арсению. - Да ты чего извиняешься? Это ты прости меня... малыш. - Только... больше не делайте так... - Хорошо, хорошо. Слушай, - он заглядывает в глаза Антону. - Я же обещал тебя поцеловать. М? Антон моментально краснеет и смущённо опускает взгляд. - Ты как маленький, малыш, - Арсений легко толкает подбородок мальчика и, улыбаясь, проводит большим пальцем по губам и мягко целует. Он медленно вытягивает язык, но, как только он касается им Антона, тот вдруг отрывается и опускает глаза. - Ты чего? - Я... простите. Меня просто никогда не целовали... так. - Конечно, я б убил того, кто посмел бы тебя так поцеловать. - Всмысле... я не умею, - закрыв лицо тыльной стороной ладони, робко выдаёт Шаст. - Тоша, - Арс мягко берёт его за руку и переплетает их пальцы. - Просто расслабься, - шепчет он в самые губы мальчика слова, от которых тот всё больше краснеет и закрывает глаза. - Высунь язык и делай что хочешь, - он делает паузу и, улыбаясь, добавляет: - Не стесняйся, ты прям как маленький ребёнок, - он знает, что последнее слово заденет подростка. - Ладно, - в ответ прошептал Антон, желая заполнить ту ещё более стесняющую тишину, которую оставил Арсений Сергеевич. Его губы ловят на этом слове, и чужой язык мягко и быстро погружается в его рот. Арсений проводит им по ряду зубов, гладит по нёбу. Трогает язык Антона, как бы прося уже попробовать что-то сделать. Тот аккуратно проделывает то же самое, что делал с ним учитель, затем они несколько минут, которые кажутся бесконечными просто сливаются друг с другом, выводя друг у друга внутри языками разные узоры. Антон вдруг пытается отстраниться и закрывает лицо руками. - Да Антон! - Арсений уже с раздражением снова разводит их в стороны. - Ты чего? Не закрывайся, ты что, до сих пор стесняешься меня, малыш? Что случилось? - Простите... я... просто устал...губы болят, - тихо отвечает мальчик. - Ну и ничего страшного, это бывает, солнышко. Зато я не устал, - Арсений вдруг начинает расцеловывать всё лицо мальчика, плавно переходя к шее. Рукой он мягко поднимает его голову вверх... - А это что? - у Арсения лицо резко становится серьёзным, а Антон не смог удержаться от смешка. - Ты чего смеёшься? Потому что это первый человек из миллиона, который спрашивал про это пятнышко с ревностью. Антона всегда прикалывал этот вопрос насчёт натёртости на шее. Нравилось улыбаться, а потом обламывать человека, который подумал, что открыл какие-то его личные тайны, ответом: - Это от скрипки. Арсений улыбается, уткнувшись в его шею. - Блин, Антош, прости. Я уже такое подумал... - Я знаю. Арс вдруг втягивает пятнышко на шее Антона, и, оставив там гораздо более красный след, чем он был до этого, покрывает всю его шею нежными влажными поцелуями. - А ты в чём дома ходишь? - вдруг спрашивает старший. - Да просто в футболке и штанах, а что? - Вырез до куда? - ехидно улыбается тот. Антон проводит пальцем по голому телу со словами "до сюда", и Арс прижимается губами к обнажённой коже; Антон, ещё не успев ничего подумать, получает парочку розовеньких засосов чуть ниже ключицы. - Чтоб не видел никто, вот что. Арсений Сергеевич обнимает подростка за голую талию и крепко прижимает к себе. - Арсений Сергеевич... - М? - Скажите ещё раз... Арсений, недоумевающе смотрит на Антона. - Что сказать? - Ну... *флэшбеки - Ты меня любишь? - спросил маленький Тоша. - Да, малыш мой, - ответила мама, погладив мальчика по голове. - Я тоже тебя люблю, - довольно улыбается тот. - Ты меня любишь? - а в ответ тишина. Мама молчит. Не любит?.. да разве можно разлюбить сына всего лишь за несколько лет? Раньше она била его и любила, а сейчас... что происходит? - Ты меня любишь? - Нет! - Как? - Так! Молчание. "Да я же твой ребёнок! Ну что я такого сделал? Вышел погулять, когда сделал все уроки? Позанимался при тебе часа два? Погулял не час, на который ты отпускала, а час пятнадцать? Что не так, я не понимаю?" - Я тебя ненавижу! - кричит мать чуть ли не лежащему на полу рыдающему парню, который желал только провалиться сквозь него либо слиться с ним совсем. Вся левая сторона лица у него была красная и горела так, что казалось, сейчас воспламенится. - Вы меня любите? - спрашивает дрожащим голосом Антон, пропуская в воображении ряд воспоминаний. Они пролетают в голове по порядку с такими эффектами, как в кино. А точнее, как в фильме ужасов. Страшно. - Конечно, я люблю тебя, котёночек мой, - Арсений Сергеевич улыбается и снова расцеловывает его тело, возвращая его обратно в мир нежности. - И я люблю вас... - задумчиво шепчет Антон, смотря в потолок. "Откуда в нём столько любви и как она вся в нём умещается? Он любит всех, и, кажется отдаёт её всю каждому. А оказывается, у него её осталось ещё больше. А говорят, нет ничего бесконечного..." - Малыш... - Арсений придвигает своё лицо максимально близко к покрасневшему лицу Антона. - А? - Отдохнул? - Всмысле? - сначала не понимает Антон, а потом, улыбаясь, добавляет: - А-а, да, отдохнул, - и они снова слились в поцелуе, остановив вокруг время. Вдруг во входной двери заковырялся ключ, прерывая процесс. Арсений Сергеевич, схватив Антона за запястье, вылетает с ним из комнаты сестры в свою. - Арс, ты дома? - Да, привет! - Привет. Пока Оксана с Мией возятся на пороге Арсений Сергеевич заботливо надевает майку на Антона, улыбаясь, стягивает её на талии, которая казалась ещё тоньше в сравнении с шириной футболки. Разувшись, Мия будто выстреливает в комнату и сразу с визгом взлетает на руках Арсения. На пороге появляется Оксана, к которой Арс с малышкой на ручках подходит и целует в щёчку, обняв одной рукой. - Отпусти её, - говорит она. - Переодеться надо, руки помыть, Арс! Арсений послушно спускает Мию на пол, и обе удаляются в другую комнату. - Ты больше не обижаешься, котёнок? - шёпотом спросил Арсений Сергеевич в самое ухо. Антон мотает головой. - Самолёт будем делать? - Да, - радостно улыбается Антон. Арсений достаёт чертёж, сделанный ими в прошлый раз, и ложит рядом с кучей материалов на столе. Антон садится на табуретку, наблюдая за действиями мужчины. - Бери вон те три рейки, - Арсений указывает на три длинные тонкие разные по ширине палочки, - я специально для тебя отложил. Теперь приладывай к чертежу и отмечай карандашом нужную длину. - Легко. - Теперь отпили. На полсантиметра больше, чем отметил. Антон берёт лобзик, разворачивает дугой к себе и аккуратно распиливает тонкие рейки. Лобзик издаёт забавный, приятный звук, затем рейка ломается, когда остаётся очень тонкий слой дерева. Антон испуганно смотрит вверх в глаза учителя. - Всё нормально, ты ж пошкуришь потом. На, держи, - Арсений протягивает ему деревяшку, на которую с двух сторон приклеена наждачка. - Дошкуривай до полосочки. Нет! - вдруг, на мгновение зажмурившись, тихо вскрикивает он и шумно выдыхает. Антон с виноватой физиономией сидит и, вздыхая, смотрит на сломанную самую тонкую и относительно широкую рейку. - Ну Тош, подумать нужно сначала! Это ж не аппликация какая-то. Семь раз отмерь - один отрежь, Тош! - Блин, - только и находится что сказать Антон. - Бери вот остаток, там хватит на новую. Бери за краешек, чтоб не переломить и шкурь чётко перпендикулярно, чтоб ровно было. - Ага... - Ну вот, молодец. Ты не радуйся, сейчас будет самое сложное, - улыбается Арсений. - Откладывай чертёж с детальками туда, - он указывает на один из ящиков в тумбочке. - Мальчики, есть будете? - вдруг раздаётся звонкий голос Оксаны из кухни. - Нет! - хором отозвались "мальчики". Арсений смеётся и кладёт руку Антоше на голову, зарываясь в его мягкие волосы. - Так, теперь самое сложное... - он начинает оглядываться по сторонам, будто ища что-то. - Тебе надо взять мои шаблоны для нервюр, а я забыл, куда положил их. - говорит он, открывая каждый ящик. Антон ради приличия, чтобы не сидеть просто так, пока Арсений Сергеевич что-то ищет, начинает копаться в стаканчике с какими-то короткими обрезками реек, кусочков бальзовых полосок и прочими деревянными ошмётками. Он достал небольшой кусочек твёрдого дерева, обрисованный по контуру и с какими-то отметинами, вполне похожий на шаблон того, что Арсений Сергеевич называл нервюрами. - Это не оно? - Да! Где ты нашёл? Ещё вторая должна быть... - Здесь, - Антон находит там же вторую, поменьше. - Смотри, - берёшь эти шаблоны, прикладываешь вот... - Арсений достаёт из ящика тонкую деревянную пластинку, - Обводишь, а я тебе помогу потом выпилить. После выполнения поставленных задач, Антон уже более ловким движением берёт лобзик и пытается резануть им дощечку, издавая при этом звук, похожий на тот, когда болтается край железной линейки, если её сильно прижать к столу и дёрнуть за край. Через два тугих рывка лобзика по дереву, лезвие звонко рвётся, оставив "плотника" в печали и недоумении. - Я знал, - весело заявляет Арсений Сергеевич. - Я тебе говорил не давить, - поучает он, забрав лобзик у ученика и вставляя в него новую пилочку, которую он держал наготове. Завернув последний барашек, он говорит: - Давай дальше, мастер. Я помогу тебе, - и становится сзади подростка и, наклоняясь, мягко берёт его руку, сжимавшую ручку инструмента, в свою ладонь. - Не дави, просто води мягко, нежно, и он будто сам будет пилить. Представь, будто это не лобзик, а что-то лёгкое, пёрышко... будто это вовсе и не лобзик, - тихо говорит Арс убаюкивающим, приятным голосом, так, что внутри разливается что-то тёплое и щекочащее, что замирает сердце. - Арсений Сергеевич... - вдруг шепчет Антон. - М? - отзывается тот. Подросток поднимает жалобный взгляд на непонимающее лицо старшего. Он закрывает глазки и приоткрывает ротик, подаваясь вперёд, словно котёнок. Сердце Попова пропускает удар. Он готов любоваться этим зрелищем бесконечно, этим милым, чистым, почти детским личиком его мальчика. Даже не верится, что к такой прелести он может прикоснуться, губами, кончиками пальцев, чем угодно. Его вишнёвые губки так и тянут к себе, нежные белые, будто на фарфоровой кукле, щёчки так и жаждут прикосновений, мягких поцелуев. Он даже не представлял, насколько тот может быть прекрасен. Арсений Сергеевич заворожённо, будто околдованный, медленно приближается к губам нижнего, который уже обливается кровью от томительного ожидания, но только от ужасного стеснения он ни за что не откроет глаза и всё не сорвёт. Наконец Арс касается его губ и проникает внутрь, стараясь не упустить из поля зрения ни одной черты прекрасного личика. Он касается его шеи, а хочется сдавить, не пропуская воздух, а потом отпустить, слушая и чувствуя на себе хриплое, возбуждённое, обжигающее дыхание. Он сжимает него нежные плечики, так хочется их расцарапать, по-кошачьи оставляя на белой коже ярко-красные, словно кровь на снегу, царапины. И чувствовать такие же на своей спине. Хочется, чтоб из-под этих беленьких век текли слёзы, во время того, как... - Всё, малыш, дальше я не смогу остановиться, - шепчет старший. Аккуратно укусив мальчика за нижнюю пухлую губку, Арсений прерывает поцелуй. - Не останавливайтесь, - тише воды отвечает тот, не открывая глаз, заставляя замирать Арсеньево сердце. - Я обещал не делать тебе больно, солнышко, давай потом, - он утыкается прямо в лицо Тоши чувствуя, как его реснички щекочат щёки, чувствуя его тёплое учащённое дыхание. *** Прямо перед экзаменом в него поселилось какое-то странное чувство бренности бытия, будто мини-апатия. Он ходил туда-обратно по холлу около камерного зала, в котором уже играл какой-то несчастный. У него ныла голова, ужасно болело левое плечо и правое предплечье. "Надо систематически заниматься." Да-да. А он почти не занимался, и вдруг стал резко по два часа зарабатывать на поцелуи. На вчерашней репетиции он играл великолепно, если сейчас такое повторится, что маловероятно, то Шмелёв точно поставит пять. Хотя он никогда не ставит пятёрки, хотя бы четыре. К общему стрессу мать, конечно, тоже добавляла свои порции. В день экзамена она вдруг стала невероятно милой и заботливой, что Антона так и рвало сказать: "Ма, хватит, у тебя плохо получается". Он бы был и рад, но его останавливала обратная пропорциональность поведения мамы до и после того, как он сыграет. Чем она нежнее сейчас, тем агрессивнее она будет орать на него потом. Не зная, чего в нём на данный момент больше: похуизма или волнения, он подходит к двери зала, прислушиваясь. Доигрывает. Скоро ему выходить. Ни одной мысли в гудящей голове. Ладони потеют так, что он даже не успевает их вытирать. Не дрожат. Ничего страшного, на сцене ещё задрожат, как не в себя. Он заходит в зал и видит трёх человек, одного из которых он одновременно боялся и уважал больше всех. - Здравствуйте, - нерешительно проговорил он и прошёл на сцену, на которой за роялем уже сидел Евгений Александрович. Он улыбнулся Антону; после общего поклона дал ему 'ля'. Антон кое-как настроился. В дверь заглядывает мать, и Алексей Васильевич, конечно, её заставил зайти послушать. "И какие черти тебя несли сюда?" - только и подумал Антон. Еле уговорил её не заходить - ну она же всё портит! За всю жизнь у него было всего несколько прекрасных выступлений, и так совпало, что именно на эти мать не пришла. Всегда, когда она в зале, он лажает. На экзамене по фортепиано в конце прошлого года он вывел две теории. Первая - то, что если во рту мусолить вишнёвую косточку, то волнуешься меньше и легче не обращать внимания на комиссию. Только сейчас январь, какие нахуй вишни. Вторая - если быстрее начать, ни о чём не думая, то ещё не успеешь заволноваться, задрожать и вспотеть, и начало произведения прозвучит довольно хорошо и смело. Хотя есть минус - разум начинает осознавать ситуацию посреди произведения, тем самым сбивая руки и пальцы. Надо научиться как-то отыгрывать всё одним махом, но Антон ещё не придумал как. Он даже не понял, как начал эту партиту Баха; он очнулся на середине и понял, что всё плохо. Но доиграть надо. Краем глаза он увидел, что шеф его слушает, скрестя руки на груди. Это хорошо; обычно, когда человек играет отстойно, он либо закрывает лицо руками, либо берёт телефон. Ух ты, партита закончилась. Руки уже начали дрожать. Всё время "отдыха" между произведениями Антон находится в ужасном напряжении; он нервно вытирает руки о рубашку и штаны, которые его уже стали подбешивать своим фасоном. Рубашка невероятно мешает свободно двигаться рукам, этикетка на ней уже наверное наполовину разрезала и без того ноющую шею; штаны жмут вообще везде. Блять, вот, видите ли, в обществе такие правила: на сцену только вот в этом. Антон вздрагивает, когда концертмейстер тихо подбадривает его: - Давай ярко, - и играет вступление. Первая страница прошла идеально, как подумал Антон, а на следующих семи... "Вот бы к Арсению... интересно, что он сейчас делает? Мне так нравится целоваться с ним, боже мой, он такой милашка. Хочу целоваться с ним вечно. Только... мне кажется, он меня скоро таво... интересно, какой у него...так, Анто-он! - он даже поднял брови, - ку-ку, приличный мальчик. Ты на сцене. Блять, штаны ёбаные, трут не то что везде... Ха, они даже не подозревают, о чём я думаю. Бли-ин, завтра ещё эту психологию передавать. Главное не забыть написать заявление директору, а то этот дибил прикапывается постоянно. Бля, ну он, когда ставил мне три в зачётку, видел, что у меня одни четвёрки, ну можно же было тоже поставить. Идиот, специально меня стипендии лишил, да? Мне теперь по директорам носиться. А-ай, рука, блять...сейчас оторвётся нахуй. Шея, спина, плечо, ну вы чего? Странно, я таким маленьким себя чувствую рядом с Арсением... Хотя это даже прикольно, - Антон мысленно даже запищал от удовольствия. - Так здесь шеф говорил си не толкать... во, красавчик. Он заметил, интересно? - он мельком взглянул на Алексея Васильевича. Тот сидел, закрыв глаза и оперевшись локтями на стол. - Ладно. Пусть только скажет, что я сплю, я отрываюсь по полной. Какой душный зал, как я вспотел, пфф. Интересно, какое сегодня число? Где я?" - концерт уже как-то сам по себе подошёл к концу, Антон протянул последнюю ноту так, как просил Алексей Васильевич. "Евгений Александрович, сыграйте только полностью концовку... о, да-а-а", - он, уже опустив скрипку, с удовольствием послушал конец с офигенными басами. Концертмейстер встал, они вместе поклонились; Антон вышел из зала, а мать осталась там. Почти убитый, он возвращается в класс и берёт телефон, который загудел прямо в руках. Арсений Сергеевич 12:34 Уже сыграл, цветочек? У Тоши подкашиваются ноги. Внутри него такое умиление и кайф, что пером не описать. Антон 12:34 Да, буквально только что, вы подсматриваете?) Арсений Сергеевич 12:34 Конечно) Как отыграл? Спина не болит? Антон 12:35 Всё болит, Арсений Сергеевич... Как отыграл? Я не помню, что я на сцене делал вообще. Как-то само... очень плохо, мне кажется. Арсений Сергеевич 12:36 Солнце моё, ты не расстраивайся! Я тебя прекрасно понимаю. Я тоже себя так на сцене чувствовал. Всё хорошо ты сыграл. И будь уверен в себе, понял? Антон 12:36 Всмысле вы на сцене... Арсений Сергеевич 12:37 Я актёр, ты не знал?) Потом расскажу, малыш) "А я так и думал." Звук открывающейся двери - привычное, уже инстинктивное движение, чтоб спрятать телефон. Заходит последняя экзаменуемая девушка вместе со своей обширной "группой поддержки", которой у Антона не было - Серёжа уехал сразу как только отыграл. Они, смеясь, вошли в класс с объявлением: "Сдать зачётки и ждать". Вскоре за ними в класс зашла мама Антона, который уже мысленно готовился к словесной пытке от матери. Она подошла к нему и молча стала рядом. - Ну как? - решил спросить Антон и, не дожидаясь ответа, начал сам: - Баха вообще ужасно сыграл. А вот концерт классно получился. - Да-а, Бах был плох. А вообще нормально, я думала, будет хуже. Ты не расстраивайся. Что, руки болят? - спросила мама довольно спокойным голосом. "Странно. Но хорошо, ладно, я согласен. Лишь бы не орала. Неужели я реально хорошо сыграл?" - Да, болят. - Есть не хочешь? - Хочу. - Ну пойдём купим что-нибудь. "Нихуя себе!" - подумал подросток. - Сейчас, зачётку занесу. Вместе со всеми он идёт в зал, где сидят доценты и один профессор во главе с Шмелёвым. Девчонки идут впереди, каждая весело рассказывает, как она "ничего не сыграла, сбилась в двух местах, уронила смычок во время игры", как "мостик всё время норовил упасть". "А в итоге вы все получите пять, а я четыре с минусом, спорим? Чего вы жалуетесь, вы прекрасно все играете, лучше меня, по крайней мере," - думает Антон, плетясь сзади. Ни одна из девушек с ним не общалась, даже если он вставит какое-нибудь предложение, его либо проигнорят, либо... улыбнутся и проигнорят. Антон заходит в зал, подаёт зачётку, внимательно следя за выражением глаз председателя комиссии. Шмелёв спокойно собирает с каждой зачётные книжки; забирая последнюю, антонову, он слегка хмурится, в его глазах мелькает... нелюбовь, он тихо сопит. "Пи-изда-а" - пролетает в голове подростка. Возвращается к матери он в худшем настроении. - Пошли, - осевшим голосом говорит Антон. Мать интересуется, что случилось, он отвечает "ничего". Как обычно. Его никто не поддержит. Его могут отчислить буквально через час, когда он узнает оценку... Три - и он вылетает. Почему?.. Арсений Сергеевич, где вы, когда вы так нужны? Антон ему пожалуется, поплачет в коленки, а потом уедет обратно в Воронеж с матерью, которая через два года женит его на какой-нибудь девчонке, и он больше никогда с ним не встретится... Так, спокойно. Осталось подождать час, и он узнает, пожалел его шеф или нет; а пока лучше думать о булочке, которую купила мамочка. Похвалив, а больше обругав каждую ученицу, перемыв им все косточки и рассыпавшись в комплиментах, Шмелёв раздал всем зачётки с отличными оценками, затем, глубоко вздохнув, произнёс: - Ну... С тобой надо заниматься, - помолчал. - Я буду работать, я не опускаю руки, конечно... "Ага, конечно." - Четыре с минусом, я уже не стал три ставить. Ну ты понимаешь свои ошибки? - он поднимает голову и подаёт синюю складную картонку. - Да, - тихо отвечает Антон, принимая зачётку. "Что и требовалось доказать." - Ну всё, всем спасибо. Все вышли из зала. Антон быстро достаёт телефон, печатая: Антон 14:11 Четыре с минусом у меня. А у всех 5. Арсений Сергеевич 14:11 Почему? Прямо плохо сыграл? Не верю. Антон 14:12 Да что тут верить... всегда так, как бы я ни старался. Сказал: "Надо со мной заниматься". Арсений Сергеевич 14:13 Ну прозанимаешься, всё будет хорошо, солнышко) Я во всём буду помогать тебе. Антон 14:03 Спасибо... "Заниматься мной надо, Арсений Сергеевич..."