Изумрудное небо в твоих глазах

Слишком нечестно. Слишком несправедливо и так неправильно. Может быть, если бы не генетика, все бы вышло совсем иначе. Вопреки всеобщему заблуждению, нарушения восприятия цвета не всегда обнаруживаются в детстве, и некоторые люди живут, не догадываясь о своей проблеме долгие годы. Но не художники. В детстве я совершенно не был зациклен на том, чтобы правильно подбирать оттенки и с дотошной придирчивостью перебирать баночки, определяя, лазурный это или небесно-голубой – как и большинству детей, мне было все равно, главное, чтобы рисунок нравился мне самому и взрослым. А им очень нравилось, и мамины гости всегда говорили, что у меня просто замечательное воображение. До семи лет никто и не задумывался о причине появления красных деревьев и кислотно-розовых человечков на стене в коридоре. Они до сих оставались там, в углу под обоями, и служили неприятным напоминанием о том дне, когда я впервые узнал, что не видел правильно. На выходных мама затеяла уборку и, чтобы мы не мешали ей, выпроводила нас с отцом на прогулку. Он ворчал, не снимая очков и упрямо уставившись в свои чертежи, но в конце концов согласился. Под дороге началась лекция о важности каждого отдельного цвета и не меньшей важности умения их различать. Я слушал внимательно, не перебивая ни словом, и поглядывал на листву деревьев. В школе нам объясняли, что в начале июня она была светло-зеленой. – Папа, а зеленый, это как цвет на светофоре? – спросил я, догоняя его и цепляясь за руку. – Верно, – кивнул он. – Это третий цвет на светофоре. Это неожиданное замечание поставило меня в тупик. В светофоре всегда было два «зеленых» цвета, как мне тогда казалось, и они оба находились внизу. Сверху же располагался красно-коричневый. – На зеленый мы переходим улицу, – продолжал отец, не глядя на меня. – А на красный и желтый все машины стоят. – Понял, – кивнул я, все еще размышляя о двух одинаковых цветах. Отец с недавних пор стал сердиться, когда я путался, ведь мне было уже семь лет! В этом возрасте все хорошие мальчики и девочки уже верно называют все цвета радуги. – Пап, а сейчас зеленый? – спросил я, притормаживая на краю тротуара. Отец отпустил мою руку и шел немного позади, старательно щелкая зажигалкой. Эту дурная привычку курить было не искоренить, и мама ругала его, но он никогда не слушал. – Зеленый ведь? – повторил я, глядя пристально на мигающий желтый круг и сделал шаг в сторону проезжей части. – Стой! Куда ты? – засуетился отец, и зажигалка вылетела на тротуар. – Это желтый! Было слишком поздно, потому что, сочтя его секундное молчание за одобрение, я помчался через дорогу. Скрипя тормозами, несколько автомобилей резко замерли на самом краю пешеходного перехода. – Что ты творишь? – стекло опустилось, и из окна высунулось красное перепуганное лицо. – Совсем спятил, мальчишка? Прочь с дороги! Осыпая меня оглушающими сигналами, автомобиль подался вперед. Перепуганный, я метнулся на другую сторону улицы и замер у светофора. Сердце бешено колотилось, колени подгибались сами собой, но хуже всего был пронзительный крик отца, когда тот бросился за мной, не обращая внимания на сигналящие автомобили. – Я же сказал тебе, это желтый! Желтый! – в отчаянии размахивал он руками, – Как ты можешь не видеть разницы?! Я уже столько раз повторял тебе!.. От страха я не мог даже пошевелиться, не слышал его слов и не мог уловить их смысл. Одинаковые. Для меня они были одинаковыми. Это был ясный июньский день, и солнце, светившее прямо на цветные пятнышки на светофорном столбе, сделало этот слишком светло-зеленый золотым, словно серединка ромашки. С того дня и отец, и мать, оба стали притихшими, даже перестали упрекать меня в цветовой безграмотности, но лишь на время. С поступлением в Школу Искусств нашелся и новый повод укорять меня за стремление писать картины. Но это было уже потом. В среду Мэтт дежурил по школе после уроков. В силу своей нерасторопности и неприязни к разного рода школьным мероприятиям, в классе он оставался с таким видом, будто его сослали на каторгу. Но ему еще повезло быть дежурным в классе, потому что кабинет рисования, вдоль и поперек заляпанный краской после занятий, никогда не сравнится с парочкой бумажек на полу и пятном чернил на последней парте. Я возвращался домой один, и воспоминания о прошлом маячили где-то на задворках сознания, подбираясь все ближе и ближе, до тех пор, пока мне не становилось трудно дышать. Я бы с радостью позабыл обо всем, что было, и никогда больше не смотрел назад, если бы не те трагические изменения, что произошли накануне моего дня рождения. В самом конце апреля место мисс Грэй заняла миссис Ларсон, сварливость и безликое безразличие которой неизбежно затягивали меня назад – в черный омут воспоминаний. Солнечный свет играл в кронах тополей, танцевал на золотых и так недавно распустившихся листиках, радовавшихся наступлению лета и оттого сияющих, как начищенная до блеска латунь. По будням Лэйквейл утопал в тишине, и если раньше меня это радовало, то сейчас это угнетающее безмолвие давило и отчего-то хотелось что-нибудь выкрикнуть, чтобы его нарушить. Но я шел, плотно сжав губы, не смотря по сторонам – только под ноги. На скамейку, на которой мы на днях сидели с Мэттом падала тень, и я присел на нее в поисках хоть какой-то прохлады. На спортивном стадионе в это время никого не было: он обычно пустовал до конца недели, когда здесь собирались все заядлые игроки города, и не только футболисты, но и любители гольфа, волейбола, хоккея на траве… Я с тоской глядел на двухметровое сетчатое ограждение, и невольно думал о том, что Мэтт, в отличие от меня, хорошо позаботился о путях отхода. Он всегда мог выбрать спорт или стать преподавателем в Школе Искусств, если бы у него не получилось выручить никаких средств с рисования. У меня же был только один, очень узкий и теперь казавшийся слишком тернистым, путь, на который я ступил, не задумываясь о последствиях. Но разве мог я задумываться об этом, когда мне было всего десять? – Мяу, – шмыгнув под семейку, возмущенно замяукала кошка, и я изумленно поднял голову. – Мяу! – повторилось уже в кустах. Чувство смешанного смущения, удивления и едва уловимой радости охватило меня, когда из-под нижних ветвей показалась черная усатая мордочка. – Только не убегай, – позвал я, опускаясь на корточки и пытаясь вспомнить, было ли у меня что-нибудь съдобное в рюкзаке. – Найти, подожди! Не убегай. Два огромных лимонных глаза стремительно повернулись в мою сторону. Кошечка облизнулась, замирая на месте. – Где твоя хозяйка? – продолжал я, протягивая руку все ближе. – И почему ты опять тут? Я помню, что ты раньше была на стройке. – Мяу, – безразлично сказала Найти, щурясь под лучами, пробивавшими сквозь листву. – Если бы я тебя понимал, я бы тебе на кошачьем ответил. Я занес руку, чтобы попытаться погладить неприветливого маленького зверька, но кто-то окликнул меня звонким знакомым голосом. – А… Это ты, – выдохнула девушка, поправляя съехавший берет. – Совсем запыхалась. Она снова от меня убежала. А где твой друг? Я поспешно поднялся на ноги, чувствуя, как краснеют от волнения уши. Девушка переминалась с ноги на ногу с изучающим выражением на удивленном лицо. У нее были такие же золотые глаза, как у кошки и растрепанные темно-серые волосы. – Я… Э-э… Просто у меня уже уроки закончились. Вот, гуляю тут, – первым делом я принялся оправдываться. Девушка молчала. – Знаешь, – наконец сказала она, – а ты мне как-то слишком часто на глаза попадаешься. Странно, что мы до сих пор не знакомы. Она протянула руку, звеня браслетами. – Меня зовут Эшли Флауэр. Мне почти двадцать два. Будем знакомы? Я все еще не поднимал взгляд, и ее это рассмешило. – Ты чего завис? Я с тобой говорю? – добродушно улыбнулась девушка. – Я Джейми Блэк. Полное имя Джеймс, но мне оно не очень нравится… Поэтому просто Джейми, – протораторил я, отступая. Меня всегда немного потряхивало перед незнакомцами, но теперь особенно, так, что я даже не мог ровно говорить. Слова обрывались, голос звучал как-то неестественно, что еще больше смущало меня самого. – А ты интересный, – делая вид, что не замечает, кивнула девушка. – Но с руководителем вам явно не повезло. Она меня взглядом чуть к тому дереву не пригвоздила, когда я сказала ей, что она не понимает ничего в творчестве. – Помню… – растерянно согласился я. – Слушай, а кто ты вообще такая? – Я? – она снова рассмеялась. – Конечно, я студентка, как она и сказала. Но я выпускаюсь в конце июня, так что… Скоро уже не буду. – А… учишься ты? – О, конечно, не здесь. Я живу, то есть, жила в Бристоле, но сейчас уже переехала. – Нет, я… – было очень неловко спрашивать, но ее внешний вид и странное поведение вызывали во мне чувство, похожее на любопытство. Девушка, несмотря на кажущуюся беспечность, оказалась сообразительной. – Так ты хочешь узнать мою специальность? По правде говоря, это… Что-то вроде дизайна, но не совсем. Меня с трудом приняли и так же с трудом не отчислили, – она засмеялась немного нервно. – Всему виной дальтонизм. Знаешь… – Дальто…низм? – не веря своим ушам, выдавил я. Мне показалось, что она шутит, но когда поднял голову, Эшли больше не улыбалась. Она вздохнула и опустилась на скамейку, вытянув ноги. Как и весь ее образ, гольфы, натянутые до колен, тоже имели своеобразный вид. И хотя я не понимал, какого они были цвета, все эти узоры с кругами, трегольниками и ромбами невольно наталкивали меня на мысль, состоящую из одного единственного слова: «чудачка». И мне стало за себя стыдно. – У меня очень редкая форма дальтонизма, – с сожалением призналась девушка, уставившись себе под ноги. – Я думала, это можно исправить очками или как-то еще, но врачи сказали, что я никогда не увижу настоящий цвет неба. Это грустно, конечно, но ничего не поделаешь. Она встала со скамейки, но я продолжал сидеть неподвижно, скривив губы в подобии улыбки, но она, кажется, была слишком уж натянутой. – Ты не подумай, я не расстраиваюсь, – бодро сказала девушка. – Я всегда говорю себе, что было бы гораздо хуже, если бы у меня была ахромазия – я бы тогда совсем ни одного цвета не могла различить. Черно-белый мир… Что может быть хуже этого? – И тебе… не сложно? – спросил я, слишком уж прямо, и сперва даже решил, что зря заговорил с ней об этом. Но ее жизнерадостному настрою все же удалось меня удивить. – Сложно? Пожалуй, что так. Но… меня хотя бы из университета не выгнали. Это радует, – сказала она беспечно, только вот глаза оставались равнодушными к сказанному, будто она повторяла эти слова уже не раз. – А могли бы? – осторожно полюбопытствовал я. Девушка улыбнулась. – Тебе правда так интересно? Ясное дело, могли бы. Вот только… Надо мной одна женщина сжалилась, и меня оставили. Хотя я уже месяц не появлялась в Бристоле. – Почему? – воскликнул я и тут же одернул себя. Любопытство было здесь неуместным, и могло бы задеть художницу. Но она не обратила внимание на тон, продолжая болтать беспечно, но уже не так бодро. – Были причины… На самом деле, довольно много. Но я предпочитаю это не обсуждать, хотя ты, кажется, и без моих рассказов прекрасно все понимаешь. Я… не вижу некоторые цвета. Котенок, гревшийся в солнечном пятнышке на асфальте, поднял голову и прислушался. Пикируя, расправив крылья, с вершины тополя сорвался стриж и промчался над клумбами. Найти мурлыкнула, выгибая взлохмаченную черную спинку, и подняла хвост трубой. – Она сейчас убежит, – обеспокоенно заметила девушка, тоже замечая неладное. И она оказалась права. Как только стриж скрылся за углом дома, Найти стремглав бросилась за ним. – Мне пора. Наверное… – Эшли почесала затылок. – Извини. Надо бы ей ошейник купить, а то вдруг еще потеряется. Она некоторое время медлила и топталась на месте, но, услышав жалобный писк стрижа, тут же сорвалась с места. Но я не пошел за ней. Что-то больно царапалось в груди, но, вопреки мыслям, роившимся в голове после ее слов, это было незнакомое чувство. Она не видела настоящий цвет неба? Оно ведь голубое. Или лазурно-голубое, как учила миссис Ларсон. Но если она не видела его никогда?.. Неужели оно всегда было серым в этих ее больших блестящих глазах? Прижимая к лицу ладони, я медленно поднялся со скамейки, развернулся и побрел обратно в сторону школы.