Бури и кратеры

— Ты же понимаешь, что здесь нет моей вины, Кинн? — Да… но, чёрт, откуда там твои отпечатки и… — Блядь, Кинн! Если уж ты мне не веришь, то кто мне тогда вообще поверит?!       Даже в слабом состоянии мыслить Вегас замечает, как отчаянно Кинн сопротивляется фактам. — Вчера я получил сообщение от Тавана с просьбой прийти к нему. В прихожей валялся кухонный нож, я споткнулся об него, поднял и, как ты понимаешь, никак не предугадал, что это следовало делать в перчатке, — конечно, сарказм сейчас не уместен, но Вегас не удерживается. — А потом? — Он сказал, что подал рапорт на увольнение… или это было раньше… блядь! Уже точно не помню, что за чем там следовало… но я не убивал его. Ты мне веришь, Кинн? — Верю. Но кому Таван мог помешать?       Вегас хватается за забритые виски: — Хотел бы я знать. Вот только в тюрьме у меня будет не так много времени и пространства для манёвров.       Кинн морщит лоб и качает головой: — Всё шутишь, капитан. Ладно, сдай оружие. Не хочу видеть, как тебя унижают. — Я был хреновым начальником, Кинн?       Кинн складывает руки на груди и отворачивается к окну: — Начальство не выбирают.       Вегас встаёт рядом: — Присмотри за ним, ладно? Это не приказ. Личная просьба. И чтобы он не знал ничего. Хотя бы сейчас. — Ты о ком? — Ты ведь понял.       Кинн усмехается, но без веселья в голосе: — Присмотрю… И надо думать, как тебя вытаскивать. Постарайся вспомнить всё в деталях… короче, не мне тебя учить. — Не надо, Кинн, — Вегас хлопает его по плечу, — только за ним присмотри. Больше ничего не надо. Это моё дело. Я сам должен понять, где просчитался. И тогда всё встанет на свои места.

Наши дни.

      Вегас открывает глаза. Трогает рукой затылок — оттого, что долго сидел, прислонившись им к твёрдой стене, его ломит. Всего лишь девяносто два дня. А сквозь них — от того рокового вечера и до его последнего допроса — звучат те самые слова Занозы.       Потому что сразу и глубоко под кожу.       Как же ты оказался прав, волчонок… как же прав.       Он вновь закрывает глаза. Тяжёлые веки давят на них, затылок гудит и не позволяет сосредоточиться.       Я ведь тогда уже знал, каково тебе жилось до Танкхуна, как именно тебя наказывали, если возвращался без добычи… но всё равно отправил под этого ублюдка.       Вегас мотает головой, будто мокрая собака, отряхивающая с шерсти воду. А если бы он не нашел случайно браслет, не выяснил бы, что это и есть его потерянный друг детства, жалел бы он Пита так же сильно, как жалеет Билда?.. Хуже всего, что он до сих пор не может честно ответить даже самому себе.       А ты… если бы ты узнал, кем являешься на самом деле, и что второй браслет мне подарил ты сам, как бы ты отреагировал? Возненавидел бы меня ещё больше за то, каким бессердечным эгоистичным куском дерьма я стал за все эти годы?.. Но если бы ты только на малую долю мог представить, как я горевал о том, что потерял тебя…       Вегас сгибает колени на правую сторону, пытаясь поменять позу, от которой болит всё тело. Он вспоминает процедуру дознания, выезд на «место преступления», отскакивающие от зубов собственные объяснения. За почти четыре недели в СИЗО к нему несколько раз приходил Кинн — единственный из его отдела.       Зря я в тебе сомневался. Знаешь, даже своего кресла не жалко. Из тебя выйдет куда лучший начальник, Кинн.       Кинн рассказал ему, что пару раз был у Танкхуна — поинтересоваться, не надо ли чего, ну и вообще, проведать обстановку. — Как Пит? Он хоть ест? — Вроде да. Вид не цветущий, но он был весь чумазый — ковырялся под пикапом. — Ясно. — Тебе, кстати, от него «привет». Вернее, «подзатыльник и пинок, он заслужил».       Вегас кривит бледные губы в улыбке: — Э-э, ты ведь не сказал ему… — Не сказал. Что там со следствием? Я тут узнавал, с выходом под залог всё глухо. — Ещё бы. Сам понимаешь, по какой статье прохожу. Да ещё и при погонах тогда был. — Скоро первое заседание?       Вегас кивает: — Обычно тянут дольше. Но тут же «особый» случай. Обвиняемый и жертва из полиции. — Ты держись, капитан. Нельзя сдаваться. Особенно, когда ты прав.       Вегас изумлённо округляет глаза.       «Никогда не сдавайтесь. Особенно, когда вы правы.»       Это были его слова, произнесённые перед сокурсниками — выпускниками Академии. Он помнит, что в зале присутствовали и лучшие курсанты среди младших. Кинн был одним из них. — Запомнил… надо же. Ты поэтому мне как-то сказал, что в Академии я был для тебя примером?       Кинн задирает вверх подбородок и смотрит ему в глаза: — Ты и сейчас им остался. — Да уж. «Примернее» не бывает.       Оба ухмыляются. Но обоим совсем не до веселья. — Ладно. Ты иди, Кинн. Спасибо за всё.       День первого заседания. Его адвокат, которого, конечно же, нанял Кинн, хорошо подготовлен. Но и у стороны обвинения аргументы железные. За время следствия нашлась какая-то крыса из отдела, что напела им про конфликт с Таваном по личным мотивам. И хотя Вегасу пришлось честно описать ту ситуацию в туалете и прочие намёки, ему кажется, что всё истолковали не в его пользу.       Его забирают, сковав запястья наручниками. Поначалу всё идёт как обычно. Внутри транспорта его охраняют двое в форме. А потом вдруг что-то тяжелое прилетает в голову и на какое-то время он отключается. Когда приходит в себя, обнаруживает себя на полу посреди большого помещения. Перед ним, в окружении охраны, стоит тот, кого ему очень хотелось бы придушить собственным руками: — Вот мы и встретились лично, а не через ваших ряженых кукол, господин полицейский.