there's a darkness at the heart of my love

Пройдя вереницу прохладных, пропахших гвоздикой комнат, минуя уединенную секцию домашней библиотеки, расположившуюся полукругом у деревянной винтовой лестницы, по которой приходилось пробираться ощупью, обойдя чепраком покрытый рояль в гулкой гостиной без окон, Терцо вышел на залитую солнцем галерею, ведшую в парк с восточной стороны поместья. Многозеркалье искусно выделанного трюмо отразило его силуэт в дробящейся хрустальной глубине, пересеченной жаркими квадратами света: сияли серебряные пуговицы и запонки, и вышитый на фраке перевернутый крест, и его мертвенная бледность, пересеченная клином иссиня-черных волос. Толкнув стеклянную дверь и перейдя крыльцо с мраморными колоннами, он ступил на упругую, влажную с ночи траву. Заросшая по краям тропа вела его меж заливных лугов и романтически чернеющих статуй, скрытых под сенью старинных дубов, которые, может, посадил здесь когда-то давно отец его отца, или отец отца его отца. Одичавшие без присмотра сады шептались с влюбленным в яблони ветерком и дробили солнечные блики глянцевитой зеленью своих крон – но здесь, у их подножия, где Папа шел своей твердой, бесшумной походкой, еще стоял благовонный зоревой холод. Живая даль меланхолической панорамы открылась ему не вдруг; сперва понадобилось взойти на невысокий, но крутой пригорок, поросший цветами простых очарований: лопухами, лютиками, сон-травой, которые невинно и сладко ломались под его шагами. Потом были пегие толстые стволы чинар, – деревьев мудрецов и героев, – и их раскидистые ветки, согнувшиеся дугообразно над тропой и щекотавшие его лицо невесомыми, клейкими от влаги и свежести листьями. Уединенная долина на берегу тишайшего из рукавов окрестной реки стояла, будто не веря в себя, подернутая золотистой дымкой. Вода сияла, как грань алмаза, и звонко-лазурное небо высилось над Терцо, словно расписной потолок Дьявольской церкви. Он ожидал его, сидя за столом садовой беседки. Его стройная прямая фигура в красном облачении рисовалась особо выразительно на фоне этой переливисто-голубой декорации. Трогательно встрепанные непокрытые волосы, покойно сложенные на коленях руки в перчатках, опущенный долу взгляд – у Папы сжалось сердце – навевали воспоминания о смиренном иноческом прошлом Копии. Алые, зеленые и темно-синие ромбы цветных стекол беседки сообщали нечто часо́венное ее решетчатым оконцам. Их отражения лили мягкий свет на потемневшую от времени и сырости древесину, на серебряный поднос и изящный сервиз, расписанный лиловыми цветками белладонны. Кардинал не обернулся на его шаги, не встречал своего господина страстно и восторженно – только поднял на него спокойные, но согретые затаенной нежностью глаза, когда тот сел напротив. - Приветствую вас, Папа. Как вы добрались – благополучно? - Здравствуй, Кардинал. Si, мой вороно́й Абаддон домчал меня затемно. Прихвостни Сестры Император не явятся сюда прежде полудня. Копия улыбнулся и понимающе кивнул. То, как сильно он нуждался в этом уверении, выразилось во всем, кроме собственно слов. - Я был очень рад, - Он склонил голову набок – россыпь зыбких солнечных инкрустаций скользнула по его гладкой щеке. – Получить ваше письмо. Я направился сюда сразу, как только мне его доставили, но не успел подготовить нам закуски. – Кардинал мягко коснулся края подноса. – Извольте, mio Signore: чай с гибискусом. Красен, как шафранное платье Зари. Точно бы лакомишься кровью своих врагов. - А, гибискус! Ну чудно, душа моя Кардинал, восхвалим природу: видишь, солнца сколько, небо-то как чисто! Да погоди: добавим к нему чего погорячее… - С этими словами он вынул увесистую бутылку красного вина, перекатывая ее скользкую прохладу из одной ладони в другую. – Выпьем за Духа вечно мыслящих, Князя Тьмы, Царя Славы, что принял нас под сень свою. Давно ли этот уголок натуры мятежной и чудной, как само познание, был нашим с тобой приютом от всех невзгод? - Si, господин. Четыре года прошло. – Сделав глоток, он посмотрел перед собой, и на его губах еще играла улыбка, но глаза подернулись осадком замкнутости и печали, каковым он обзавелся в годы их затяжных разлук и редких, не удовлетворяющих желания встреч. - Четыре! А помню так, как будто было вчера. – Папа взял его руку, играл его пальцами: они были совсем покорные. – Ты был прекрасен, amore. Весь белый, сияющий в лунном свете, как гниющий труп. Сущий мементо мори! Кардинал едва приметно зарделся, тепло, сердечно смеясь, вдруг потянулся и отвел с его виска бронзово-черные волосы. Он должен был быть стыдлив, чтобы не расплескать зловещую горестную темноту, вечно пребывавшую где-то в самой сердцевине его любви к Терцо. Он должен был держать себя в руках, но чувства в нем вопили на разные голоса, как опереточные ангелицы, смеясь, обнимаясь, бросая в воздух цветы. Папа поднес его руку к губам и поцеловал в центр узкой ладони, вдруг став совсем серьезным. За четыре года он изменился до неузнаваемости, да и нельзя было иначе – век главы Духовенства недолог, и его конец близился тем быстрее, чем сильнее разрастались плотоядные амбиции Сестры Император, чем теснее смыкалось кольцо ее неусыпного контроля. Но Кардинал тоже менялся с Терцо вровень, отчего разум и чувства обоих оставались настроенными в лад. Им предстояло остаться такими навек, несмотря на все расставания. В следующий миг они оба, не сговариваясь, вскочили со своих мест. Ослепительная, надрывающая сердце нежность, тающее наслаждение, подобное неумолимой пропасти обморока. Руки Копии крестообразно вцепились в его спину – накрепко, не отодрать, – а Терцо сжимал и гладил его талию, бедра, трогательно вздрагивавшие плечи. - Неужели, - Кардинал причитал, как в бреду. – Неужели же ничего, ничего нельзя поделать? - Ах ты, бедная, бедная моя любовь. Tesoro. Папа целовал его шею, целовал его уши и волосы, его искаженное от муки и желания лицо. Копия трепетал в объятиях, как пришпиленный мотылек, подавался навстречу крупным влажным губам своего господина, упиваясь дивной свободой, свойственной разве что сновидениям. Где-то были теперь времена, когда они могли обладать друг дружкой привольно и прихотливо – в роскошных покоях Папы, на его постели или на коврах и подушках, брошенных на пол. Копия свято любовался воспоминаниями о золотой весне их любви – плохо было только то, что из песни слов не выкинешь, и вслед за нею тянулся унылый выводок отчаянных затруднений и бед, тревожных, разбросанных в беспорядке встреч. Впереди ему рисовались серые годы, черные десятилетия и бесконечный заколдованный круг из долга, власти и смерти, по которому его господин блуждал, не в силах ни остановиться, ни сойти. - Минутой страдания дорого ли купить то, что нам завещано в вечности? – Терцо посмотрел в его глаза – зеркальное отражение своих собственных. – Эти мгновения затеряются, как слезы во время дождя. - Я боюсь, Папа, - Копия вздохнул, приникнув головой к его сильному плечу. Руки, придерживавшие Кардинала за талию, стали мягко укачивать его, как утомившегося от плача ребенка. – Что другая девушка будет вашей подругой в аду. Терцо хмыкнул, мягко улыбнувшись напрасным опасениям его душеньки. - О, caro, - Протянул он с низким, умиленным воркованием, пряча нос в его позолоченных солнцем волосах. - Из всех демонов, что я знал, ни один не сравнится с тобой. И это была правда. Терцо был велик и неизменен в любви так же, как в злобе. Кардинал любил горестно и трудно, но с каким-то поэтическим самозабвением, с натиском и лиризмом, на которые бесчестное сердце его господина отзывалось пронзительнее, чем на любую из женщин, с которыми он распутничал. Августовское солнце запечатлело их долгий, нескончаемо сладостный прощальный поцелуй, и было жаль до боли всех бездарно потраченных лет, в которые Папа не знался со своим удивительным визави, ища преданности и любви у членов Духовенства, демонов, обожательниц, а между тем – кто мог бы лучше послужить ему? Кто, как не тот, который издавна, сколько Папа себя помнил, рос и работал в Министерстве бок о бок с ним? Копия был ему товарищем в детских шалостях и всегда уравновешивал пламенный темперамент Терцо – кротким взглядом, мягким жестом, простым и приветливым словом. Ничего не могло остаться, как прежде, после того, как наследник Нихеля возмужал и принял Темное Крещение, стал сосудом чёрной магии, всё-таки никогда не отдаваясь ей вполне. Он выучился владеть собой, твердо стоять на ногах в буре бесовского кружения ритуалов, держать лицо перед взыскательными взорами отца, Сестры Император, старших братьев. Он принял тяжелый крест Несвятого Таинства как достойный и равный, а Кардинал, казалось, был рад тихо следовать за ним на этом порочном пути. Ничего не ощущалось неправильно, когда он кланялся и целовал его руку при встрече, когда выговаривал по-итальянски: mio Signore, потому что так полагалось. Он служил своему Папе, не посягая на выгоды их странного знакомства, не раскрывая перед ним своего сердца – вообще никак не поминая прошлого. Копия был послушный работник Министерства, преданный ревнитель древнего Неблагочестия, плоть от плоти его, и конечно Сестра Император легко согласилась отдать его в личные помощники Терцо. Не так, чтобы об этом приходилось просить: в те времена она еще уважала слово Папы, а иногда и откровенно трепетала его. Самая должность казалась поважней тех мелких и невнятных обязанностей, которые Копия нес в сане Кардинала; нельзя было допустить, чтобы на Терцо покусился какой-нибудь льстивый и ушлый фанатик, или чтобы он сошел с ума от злоупотребления черной магией вне ритуалов (гули были дрянными слугами, хоть и подчинялись ему во всем). Так-то Копия и пришел к тому, чтобы сделаться молчаливым компаньоном своего персонального божества, своей любви и боли, без которой он был половинкой монетки, половинкой скорлупки – и никогда не чувствовал себя завершенным. Кардинал разделял кров со своим господином, сторожил его сон, держал в порядке его платье, книги и инструменты для ритуалов, тщательно проверял его пищу на наличие лука, чеснока и соли, потому что по удивительному совпадению был к ним нетерпим практически так же сильно, как Терцо. Более всех остальных он ценил те моменты, в которые мог побыть с Папой наедине: когда накладывал ему грим, помогал одеться в литургическое облачение, аккомпанировал его бархатному, уютно приглушенному голосу в часы домашних репетиций. Обязанности были привилегией, яд был благодатью и откровением. Чувство жгло Копию, убивало его изнутри, но такая жизнь сделалась ритуалом, и всё в нем жило и пело согласно этому заведенному порядку. Каждый день Папа являлся к нему с восходом, чтобы прочесть вместе утреннюю молитву и занять себя маленькой светской беседой, но прежде посещал цветник. Терцо лелеял свои великолепные розы, не делегировал уход за ними никому из слуг, и всегда приносил в келью Копии свежий и тонкий розовый аромат, охлажденный ледяной росой, как вино в погребе. Когда Кардинал прислонялся губами к его руке, то пахло, как эдемский сад в день первородного греха. - Ты сегодня рассеян, caro. - Я дурно спал, Ваше Темнейшество. – Пьянящий запах и близость Папы вскружили ему голову и заставили забыть на миг об осторожности. - Что за непристойные фантазии и дерзновенные мечты тревожат твои сны, сын мой? Копия невольно дрогнул. Терцо встретил его трепет своим обычным проницательным взором, расслабленной и самодовольной улыбкой – не как если бы о чем-то догадывался. Просто Папа поощрял порочность в своих обожателях и подчиненных и всегда любил заходить с ними немного дальше, чем положено, давать немного больше, чем предписано, и это выбивало землю из-под ног. Кардинал не был исключением. - Какими бы они ни были, да не устыдимся их! Будем бодры, чисты и свободны перед лицом Отца и Господа нашего, низвергнутого с небес. - Аминь. – Копия отозвался с едва скрываемым облегчением: владеть собою было тем сложнее, чем веселее, чем обольстительнее был его господин. Молитвы помогали Кардиналу смирять тоску в разлуке с его светозарной милостью, помогали заткнуть горло мучительной ненасытимой ревности – мало ли чего, как истинно прилежный ученик он их знал довольно для каждого случая и усердно упражнялся с юных лет. Над кроватью его висел образ Зверя, в столе хранились теневые кодексы с заклинаниями призыва, благовония и уголь, чтоб чертить пентаграмму. Ночью Терцо не возвратился со вчерашнего ритуала и автопати, также и утром и сегодняшним днем. Работа не могла отвлечь Копию от назойливой болтовни дворовых, шептавшихся на каждом углу о белокурой юнице-монахине, которой Папа пел вечную жизнь без Бога, небеса без ангелов, эстетику без этики, которую обещал защекотать снутри когда-то давно, когда был молод – но может быть и теперь тоже… Вошед к себе, вскипая от злобы, горечи и желания, что возбуждали в нем эти вульгарные толки, Кардинал не потрудился запереться на ключ – просто упал с размаху на колени перед образом, раздраженно цепляясь пальцами за узкий воротник дзимарры, за шелковый пояс, не поддававшийся его нетерпению. Он наскоро засветил длинные черные свечи, принялся было листать пожелтелые страницы кодекса, но захлопнул его и стал бормотать молитву по памяти своим высоковатым, прерывающимся голосом. - О Люцифер великий, являющий помощь и поддержку во всех вещах, помоги также и мне… Отдаюсь в руки Твои и… да будет Он во мне и оживит меня, да будет Он подле меня, чтобы управлять мной… Ах, – чёрт подери, – да будет так! Растрепанный и разгоряченный, Копия в исступлении водил незрячими руками по черным линиям на дощатом полу и проклинал, и призывал – пока теневые фантомы не впустили свои когти в его расставленные бедра. Незримые руки скользнули под полы распахнутой рубашки, забродили по часто вздымавшейся груди, по дрожащему животу. Комната наполнилась удушливым кадильным жаром и тяжелым серно-ладанным запахом, проникавшим все его существо, струящимся по его жилам. Не было ничего, совсем ничего особого в том, чтобы просто тихонько скользить меж возникавших из неоткуда касаний, холодящих и оцарапывавших кожу, и ерзать пахом, распаляя себя, и подставлять шею под укусы, не оставлявшие следов. Главное – это помогало забыться, потерять себя в ощущении сладострастного зноя, нараставшего изнутри. Со временем, конечно, становилось невыносимо: заклинание отдавало в голову, ощущения обретали неестественную, почти неприятную остроту, и Кардинал подергивался всем телом, как от легких ударов током. Он поморщился, чуть дотронувшись до себя через натянувшуюся ткань брюк. Все внутри его сжималось, трепетало, отчаянно просило большего, но он медлил и сдерживался, не позволяя рукам как следует потереть мучительно набухший член. Он не чувствовал пока, что достаточно истомил себя, что горе больше не жжет его сердце, так что он просто продолжал раскачиваться на своих дрожавших, разъезжавшихся коленях в такт неубористого чернокнижного наречия. Наверное, была какая-то рациональная причина тому, что эти теневые игрушки действовали на него не хуже настоящих инкубов, а может то была заслуга прыткого воображения и вечно пребывавшего с ним образа Терцо, который уж нельзя было выкинуть из души, не проделав в ней дыру. Кардинал не думал об этом: ни в бытность своих первых подростковых опытов, ни тем более теперь. Он с жадностью подавался в непристойные демонические объятья, задрав голову, закатив глаза, и бессвязные слова потерявшей смысл молитвы мешались с хриплыми стонами. - Ах Папа, ах Терцо, душенька Терцо… По щекам его текли горячие слезы, с висков катился липкий лихорадочный пот. Выгнувшись всем своим стройным, мраморно бледным станом, Копия стащил зубами перчатку с одной руки, принимаясь остервенело себя ласкать; мало затратные в призыве фантомы никогда не могли удовлетворить его вполне, но всепроникающая сила Неблагости делала свое дело. Тело слабело, немело, но отзывалось на любое касание пьянящей волной удовольствия: бесплотные любовники неустанно дразнили и стимулировали самые чувствительные точки Кардинала, доводя его до какого-то абсолютного внутреннего предела, до грани осознанности и небытия. Копия крепко стиснул себя, обнажая край, самый край пунцовеющей головки осторожным и легким давлением большого пальца, зашипел и скривился от дрожи, пронзившей его стрелой. Он был очень возбужден и тверд, как мальчишка, но кипящая темнота и ее ласки, не перестававшие ни на секунду, совершенно высушили его. Неприятное трение и собственная поспешность откровенно бесили, не давали сделать себе хорошо; но одна мысль о том, что он занимался этим не в министéрской келье, а в поместье Папы, – обжигала и мощно подстегивала. Пред невидящим взором Кардинала рисовался статный, гордый облик Терцо, его строгие черты, сильные руки, горячее, рельефное тело и толстое, налитое бесовским желанием естество, сулившее – ему, Копии – полное, небывалое, не доступное никому из смертных и бессмертных блаженство. Он был повсюду, Он был в нем, Он был частью его – и это казалось слишком много, слишком хорошо, чтобы принять и не лишиться рассудка, и он хочет сказать нет, но говорит только да и да, mio Signore, бурно кончаясь в леденящих кровь стальных объятиях. Оргазм подействовал на него, как разряженный в висок револьвер: в обмороке или в дрёме – он утратил сознание прежде, чем смог схватиться как следует с тем фактом, что за окном была глубокая ночь, и догоревшие свечи дымно тлели в истаявшем воске. Его обессиленное тело, его таинство, его ритуал освещал только уголок потустороннего лунного света, тянувшийся из-за бесшумно приотворенной двери. Там-то за ним наблюдал – не подавая знака, не вмешиваясь – нежданно возвратившийся хозяин поместья. В его хищных, обесцвеченных, обращенных в самое себя глазах мерцали всполохи адского пламени.