there's a darkness at the heart of my love

Он пришел к нему на заре. Как всегда: не предуведомляя Кардинала через слуг, не засветив свечей, не наводя шума в замершей от колдовской тишины усадьбе. И хотя Копия встретил его небритым, несвежим, истощенным целой ночью, проведенной на полу (а также тем, что ей предшествовало), он не умел сдержать тихой улыбки и ласковой радости в тусклых усталых глазах. Не догорела, не измерцалась еще моя счастливая звезда, ранняя моя предрассветная звездочка – так он бормотал себе под нос, спросонья носясь по комнате, и сметал с пола всякий оккультный сор, и натягивал по-быстрому штаны и рубашку. Терцо вежливо дожидался за дверью, а когда Кардинал наконец-то открыл, то даже изволил спросить: - Я, быть может, некстати, сын мой? Тебе не до меня? - Ах, Папа. – У его господина были самые красивые глаза, сияющие, как Денница, сын Месяца и полюбовницы его Зари. – Когда, когда мне не до вас! Он вошел и вынул из-за спины чернильную розу с изящно уложенными лепестками, с пышным темно-малиновым исподним и твердым длинным стеблем, скользнувшим в узкое горло наполовину полной винной бутылки с тихим влажным звоном. Чинность правил, блеск безобразий. Плотная искрящаяся ткань его ритуального фрака, пропахшего цветами и порохом, – Копия, ты был бы так добр? – он мягко принимает его с широких плеч Терцо, не упуская, никогда не упуская шанса наклониться поближе к его волосам. Чернее черной ночи, чернее черного ворона. И дико, и чудно. - Я подумал, сын мой… Он опустился в дубовое кресло с бордовой обивкой, и серые тени от фигурно сработанной спинки сошлись над его головой, словно пара расставленных демонских крыл. - Ты прилежно служишь мне. – Кардинал коротко поклонился, становясь перед ним на одно колено. – Ты даже так прилежен, что заслуживаешь награды. Получше того скверного жалованья, что Духовенство платит тебе. Копия предложил ему обе свои осторожные, тонкие, невесомые ладони, и когда Папа провел по ним, то его белые атласные перчатки остались у Кардинала. Он продолжал: - Я всегда ценил эту смелость и восторг фантазии, эту нежную печаль, с которой ты выделываешь свои фокусы. Гули – первоклассные демоны. Я бы подарил их тебе, caro. Не могу: не ручаюсь, что они тебя не разорвут. - С этими лучше не связываться. – Рассеянно пробормотал Копия, принимаясь за серебристые шнурки его лакированных туфель. - Еще бы! Хитрые, наглые, своевольные. Но знаешь, сын мой, когда они станут твоими, ты удивишься, каким покладистым может быть – ну, даже такая заноза в жопе, как Альфа. Они сами будут лезть на тебя, как малые дети, стоит только вздернуть их за узды на ритуале, может быть раз или два. Оно и тяжело, конечно, зато какая прелесть их клыкастые рты, или ненасытные лапы, или задницы в узких брючках… - Как, Папа, гули и на такое способны? - Он любопытно взглядывал на Терцо снизу вверх, не отрываясь от своего занятия. - Ну, их создали для того, чтобы служить! Своему хозяину, или Нихелю, или никому. Сейчас гули верны мне, но когда я отойду от дел, то не удивлюсь, если они же меня и прикончат. Вот так. Копия нахмурился. - Признаться, гули не слишком привлекают меня, mio Signore. - Проговорил он, пряча взгляд, в чем-то, конечно, обманывая и Терцо, и себя. - По крайней мере, я бы никогда не купил их любовь такой тяжелою ценою, Папа, если бы только что-то от меня зависело. - Это правда. - Он кивнул. - Все будет так, как скажет отец. - И мрачно усмехнулся каким-то своим мыслям. Кардинал взволнованно поискал у него на лице и продолжал тем же приподнятым тоном, ободренный внезапной откровенностью своего господина: - Но да не убоюсь высокой ответственности труда, если только Духовенство решит, что я достоин... - О, да не смешить же ты меня вздумал? - К Терцо возвратилась былая веселость. - Кто это будет, если не ты, мистер "второй-по-значимости-работник-месяца"? Братцы Примо и Секондо не потрудились оставить нам наследников, им видно было не досуг. Кроме прочего... - А вы? - Вдруг выпалил Копия, не в силах сдержаться: глупые слухи о чертовке-монахине все никак не шли из его больной головы. - А я... - Папа сделал неопределенный жест, но вместо ответа продолжал свою неоконченную мысль, глядя теперь неотрывно на Копию, припавшего к его ногам. - Я думаю вот что. У птички кардинала нежный голос, и ей не пристало томиться в клетке. Скажи мне, чего ты хочешь, душенька, кого ты хочешь. И я тебя освобожу. Он вдруг подался вперед и коснулся виска Кардинала, заправил за покрасневшее ушко неопрятно торчавшую прядь. Потом погладил его голову, осторожно и медленно, будто забывшись, да так и остался. Почувствовав у себя на волосах его шевелившиеся пальцы, Копия застыл от страха и изумления. Скосив глаза в сторону, он не мог оторвать взгляд от тяжелого обсидианового перстня, украшавшего другую руку Терцо. Ласковое прозвище, которое господин не мог бы слышать от него никак, нигде, болезненно забило в надрывавшемся сердце, в звенящей от нахлынувшего жара голове. Выйдя из раздумий, Папа с удивлением глянул на него, на взмокший бледный лоб, на беспомощно приоткрытые губы. И внезапно каким-то нелепым и упоительным образом всё пришло в движение. В один слитный, молниеносный порыв, какого Копия не мог ожидать от своего обыкновенно сдержанного господина, Терцо вскочил с места и схватил Кардинала за плечи, подымая его с пола. Губы опалил жар его дыхания, пламя, заплясавшее в его сияющих глазах, было ослепительно, и голос его прозвучал как обычно твердо, но без угрозы, без нажима: - Копия. Если ты хочешь уйти, то, ради всего несвятого, уходи сейчас и не возвращайся. – Тут его тон надломился и зазвенел какими-то совсем неслыханными нотами. – Иначе я… Не смогу себя сдержать, и тогда… Насилу овладев занемевшими руками и издав какой-то маленький, нечленораздельный звук, Кардинал обнял лицо своего господина ладонями и крепко прижался к его рту своим, лишившись разом всех мыслимых сил на то, чтобы думать, говорить, дышать. Это был настоящий шаг в пустоту, и тот миг, в который Терцо просто стоял, как вкопанный, не отвечая ему и даже не приоткрывая губ, показался целой вечностью. Но пьянящее осознание наконец настигло Папу приливной волной, и, высвободившись, он подался навстречу Копии всем своим существом, как плененный зверь, истосковавшийся по воле и ласке. Он целовал, не разрывая их слияния, не вынимая из нежного, узкого рта Копии своего языка – просто вылизывал его с какою-то анатомирующей тщательностью, пока тот таял, и трепетал, и клонился на подкосившихся ногах в медвежьих объятиях Папы. Это было потому, что чувства в обоих, ошпаренные столь резкой и немыслимой переменой, еще не успели прийти в согласие с разумом. Но когда Терцо повалил его на постель, награждая Кардинала и себя совершенно новым, прояснившим всё откровением, – упоительной истомой полного, ничем не скованного соединения их разгоряченных тел, – то тогда уж он стал ласкать его по-настоящему: то отрываясь, то припадая голодными губами к его лицу и шее, к его бессовестно раскрытому рту. Толстый, горячий и шершавый язык Папы входил в него с упругой силой и дарил ощущение желанной наполненности, которое, впрочем, тут же ускользало, таяло, легко покалывая губы и заставляя желать еще и еще. Копия изводился под ним, беспрестанно двигался, ёрзал, притирался к Терцо, ластился к нему всеми своими взбухшими чувствами. Хотя он всегда отвечал невпопад, когда волновался, – в разговоре или в постели, – их соотнесенные прикосновения составили-таки некоторый устойчивый ритм. Это ощущение было сродни тому великому и редкому наслаждению, какое они оба получали от восприятия музыки в ее натуральном, чистом виде: в партитурах, в согласной перекличке тайных гармонических сил во время хорового или парного пения. Часто бывало, что Кардинал заслушивался своего господина, и чистота и переливы его голоса-сумрака становились ему чем-то вроде сладостной и экзотической пытки, возбуждавшей в нем вовсе не религиозное или эстетическое чувство, а самое низменное, томящее стыдом и извращенным наслаждением сразу. Но когда он мог обладать Папой наяву, бесстыдно раздвигая перед ним ноги, подаваясь бедрами навстречу его нетерпеливым наскокам, всё было иначе. Всё было чистота, и всё – плоть. Удовольствие было острое, оно вмазывало и отупляло, даже несмотря на то, что оба они еще оставались одеты, чересчур увлеченные друг другом. Терцо глухо зарычал ему в шею, крепко сжав зад Кардинала, и запустил пальцы под кромку наполовину расстегнутой рубашки, не прекращая при этом вдалбливаться пахом в его промежность. Копия выгнулся, позволяя себя раздеть, и вплел пальцы в мягкие кудри цвета воронова крыла, вдохнул их запах (костра и гвоздик, сандала и розы). Ладонь его скользнула дальше, дальше, под воротник раскрытой на груди сорочки, к напряженным мышцам плеч Папы и его мощной спины – как вдруг меж сладких стонов Кардинала раздался нежный перелив его хрипловатого смеха. - Потише, потише, mio Signore… - Он легко похлопал Терцо по туго согнутому бедру в ответ на его вопросительный взгляд. – Я хотел бы кончить вместе с вами, а не во время прелюдии. Папа низко усмехнулся, встряхнув растрепанной головой, больше озадаченный, кажется, потерей контроля над собой, чем замечанием Копии. - Дьявольское нетерпение! Уже так отчаянно меня хочешь? – На его губах заиграла самодовольная улыбка. - Я захотел вас еще в тот момент, как вы появились у меня на пороге, Папа. – Копия выразительно глянул на Терцо, вздернув бровь, а затем дотянулся за кротким, бархатным, почти набожным поцелуем, аккуратно коснувшись его подбородка самыми кончиками пальцев. - Ну, в таком случае, - Папа крепко сжал Кардинала обеими руками и рванул на себя так, чтобы тот оказался сверху. – Я буду должен наградить тебя. – Приподнявшись, он принудил его сесть, расставив ноги, и интимно понизил тон. – Вожделеть своего господина, – какой в этом размах, какая смелость!.. Копия задохнулся от восторга и смущения. Его член, прижатый к впалому дрожащему животу, дернулся, роняя крупную каплю прозрачной смазки. Поза была очень открытой, и неизъяснимо волновал хищный оценивающий взгляд Терцо, который, впрочем, не спешил прикоснуться к сидящему на его коленях Кардиналу. Не зная, куда деть свои руки, Копия обнял горячие, манившие красотой и силой плечи Папы, как только он сбросил с них белоснежную сорочку. Вдруг Терцо взял его запястья, отстраняя и удерживая их, и проговорил: - Думаю, ты сможешь найти им лучшее применение, bello. И расстегнул ширинку, высвобождая свое возбуждение. Его внушительный размер и аппетитная тяжесть поразили Кардинала. Он сглотнул от приступа жажды, принимаясь с упоением ласкать своего господина, мять его член дрожащими пальцами с нежной и уверенной силой – так, как ему казалось, могло бы понравиться Папе. Изнутри подымался какой-то неконтролируемый животный восторг: оттого, что от касаний естество Терцо росло и крепло еще сильней, оттого, что воздух наполняло причудливое смешение их анималистических запахов. По-странному заводило и то, каким сдержанным оставался Папа: его растущее напряжение выдавало только частое дыхание и порозовевшие скулы. Увлеченный этой вновь обретенной привилегией, Копия не заметил, как Терцо поискал в карманах приспущенных брюк, выудил миниатюрный флакон, и, сдавив его, растер прохладную маслянистую смазку в пальцах. Кардинал опомнился, только когда руки господина с силой сжали его сзади, коснулись входа и принялись массировать напряженные мышцы, мягко надавливая, но не проникая. Это ощущалось так ново и умопомрачительно хорошо, что Копия задрожал, млея, жадно хватая губами воздух. Терцо был терпелив и не причинял ему боли, - просто молча дожидался, когда Кардинал сам попросит его о большем, поддавшись тянущему ощущению, разбуженному в низу живота. И он попросил, двинув бедрами навстречу касанию, шепнув «господин», и Папа, не сдержавшись, крепко шлепнул его по ладной, подтянутой заднице, одновременно вводя палец. Копия дернулся от пронзившей тело истомы, и, заскулив, попытался насадиться плотнее, но Терцо удержал его. - Mio Signore, ах, я могу… - Я знаю, что ты можешь. – Он властно взял его за подбородок, фокусируя на себе его невидящий взгляд. – Но не делай этого. – И уже нежней, покрывая лицо Кардинала невесомыми поцелуями. – Я дам тебе то, чего ты хочешь, детка, но позже. И потом… Ты, кажется, любишь заставлять себя ждать? На красивом лице Папы расцвела бесовская улыбка, и у Копии перевернулось все внутри болезненно и сладко: он вспомнил, что Терцо знает о его непристойном обряде, что он за ним наблюдал, – но эта мысль быстро потонула в ощущении длинных, твердых и теплых пальцев, ритмично скользивших внутрь и наружу. Папа мял его зад с плохо скрываемым увлечением и растягивал его, будто специально подстерегая те маленькие и точные движения, от которых Кардинал стонал и трясся всем телом; он дразнил и распалял его, отвлекая от мучительного, выворачивающего наизнанку зуда – укусом в плечо или парой щедрых прикосновений к твердому, подтекавшему члену Копии. Терцо был уверенным, опытным, Терцо знал его всего наизусть или очень проницательно угадывал, какой темп подходил ему лучше, сколько времени было нужно на то, чтобы приготовить его к большему. - Черт, черт, детка, ты прекрасно ощущаешься. – Так он бормотал, кусая и вылизывая его горевшие от стимуляции ушки. – Не могу дождаться, чтобы сладко трахнуть тебя. Ну, что думаешь, caro, – Папа медленно вынул пальцы из судорожно сжавшегося нутра Кардинала и провел рукой по своему члену, обнажая грубо рдеющую, мокрую от предэякулята головку. – Сможешь принять его весь? Вопрос, конечно, был не праздный: в возбужденном до предела состоянии естество господина доставало Копии до середины живота, – но он только кивнул поспешно, не в силах выразить себя как-либо более внятно. Терцо потопил его в объятиях, и опрокинулся на спину, и подмял под себя с таким жаром и проворством, что у Кардинала искры из глаз посыпались. Он запрокинул голову (кровать протяжно скрипнула, когда Папа завозился, устраиваясь меж ног Копии) и замер, стоило горячей, твердой головке, стиснутой пальцами Терцо, проехаться по его промежности вверх и вниз, примеряясь и дразня. - Господин, - Он сам не узнал своего голоса: пронзительного, жалобно-напевного, как во время самой проникновенной молитвы. – Пожалуйста, пожалуйста, возьмите меня. И Папа послушал его, плавно качнувшись вперед, входя сразу всею головкой, отчего Копия сдавленно охнул, и черты его вздрогнули, как будто моток запутанной пряжи распустился одним быстрым рывком. Член Терцо, полный пыла и сил, разительно отличался от его осторожных, вкрадчивых пальцев, а тем более от невнятных фантазий Кардинала, – и он через силу расслаблял подобравшиеся бедра, через силу усмирял свое частое, поверхностное дыхание. Склонившись над ним, Папа взял его вечно обескровленные, неврастенически дрожащие руки, и переплел их пальцы. Копия раскрыл глаза, как от испуга, восхищенно всхлипнул: его встретил взгляд потемневших от страсти, но лучившихся любовью глаз. Терцо напирал на его узкое, с трудом подававшееся нутро, овладевал им сантиметр за сантиметром, и закусывал губу, и блаженно прикрывал глаза от удовольствия и нетерпения. Это было настоящее Несвятое Таинство, и их распятием была красота, святыней – наслаждение. Кардинал выгнулся, заметался, заворковал с придыханиями и пришепетываниями, как в пророческом бреду, когда Папа взял его во всю длину, мягко боднув сливочно белые бедра Копии своими. Лицо Терцо то и дело подергивалось, искажалось почти нестерпимым томлением, волосы его темно светились рядом с тусклой бледностью шеи и рук. Кардинал прильнул к его губам с почти сакральным, экзальтированным упоением, и тогда Папа сжал его снизу до боли, принимаясь вбиваться частыми, короткими толчками. Высоковатые стоны Копии, пересыпанные слезными мольбами и именем его господина, мешались с глухим хриплым голосом Терцо, с развратными шлепками и звуками мокрых поцелуев, – все вместе составляло содомскую симфонию их страсти. В низу живота Кардинала то являлся, то исчезал едва приметный бугорок. Папа ощущался прекрасно, с ошеломляющей остротой: с непривычки тугое тепло Копии облегало его член плотно и сладко. Это было долгожданное чудо совершенной близости, пущенная по венам Неблагость, тот самый идеал чувственного познания и земной радости, о котором им обоим с малых лет твердили в каждой проповеди и молитве, на каждой Черной мессе. Папа был неустанен, нечеловечески силен и вынослив, и Копии казалось – он мог бы отдаться весь без остатка, попросту растворившись в этих раздирающих ощущениях, в не перестающих ни на минуту толчках: то плавных, мучительно медленных, выворачивающих всю душу наизнанку, то яростных, быстрых, выбивающих из его затравленного разума последние крупицы осознанности. Даже невзирая на то, что господин Кардинала награждал его щедро и давал ему больше, чем тот когда-либо мог отважиться испросить, – Копия мучился, изводился от ненасытимой жадности плоти, и просил только еще и еще. Постигая своего бога в стенаниях и слезах, Кардинал забылся, не чувствуя подступающего оргазма, а когда тот все-таки его настиг, то закричал, как одержимый. Перевозбужденный, не соображавший ничего, он мог только ухватиться за плечи Терцо что есть сил, пока тот, приподняв его над постелью, подводил себя к краю одной слитной, молниеносной серией острых толчков. Это было так странно, и так правильно и естественно: трахаться, как животные, кончать в объятиях друг друга, а после слушать тихий, успокоительный голос Папы, чувствовать его нежные, как шелк, касания. Он уговаривал тише и ну, полно, мой друг, облегчая болезненные, неуимчивые спазмы, еще пронзавшие обессиленное тело Копии, сцеловывал слезы с его лица и стирал с живота все тягости испарины и спермы. А после, когда Кардинал нашел в себе силы оторваться от Терцо, – тот раскрыл настежь окна, и шорох бурной листвы, вязкой и темной после рассветного дождичка, рассеял духоту в тесной келье. День был яркий, ветреный, сизые облака отливали лиловым блеском. Копия запомнил его очень хорошо, во всех подробностях: поворот вспыхнувшей оконной рамы, писк воробьев в саду, множество нечаянных, невинных или пылких и вдумчивых ласк, которые заставали его теперь везде, во всех укромных уголках поместья. Июльский этот день замер для него навеки, и где-то, в другой плоскости, продолжалось движение дней – других, отведенных им в то благословенное лето, исполненных млеющей теплотой и упоительной радостью страсти. В досужие часы после утренней молитвы, совершаемой прямо в постели, после завтрака и вина они любили постоять против длинного зеркала в покоях Терцо. Ровный приглушенный свет мягко озарял обнаженные тела Папы и Кардинала, и они изучали их подвижное соотношение, то обнявшись, то встав плечом к плечу. Терцо был чуть выше и не намного крупнее тонко-звонкого Копии, и бедра его были не так полны, и руки не столь изящны, и под восьмым ребром виднелся беловатый рубец от раны с давней фехтовальной дуэли – но пропорционально их тела, казалось, обнаруживали довольно сходства. В складной перекличке их соразмерных движений была какая-то гармоническая простота, поражающая пуще самой сложной магии. Терцо не на шутку увлекся подобного рода наблюдениями. Он был чем-то вроде поэта или ученого-натуралиста, а Копия – его ненаглядным предметом. После долгих рассуждений скорее с самим собой, чем с млеющим, смущенным Кардиналом, который еще не вполне умел владеть собой во время таких откровенных, бесстыдных занятий, Папа крепко обнял его со спины. Он смотрел теперь на их сплетенные отражения, оперев подбородок о плечо Копии, прищурившись и ища глазами чего-то. - Нет, ты знаешь, - Он легонько потерся носом о его волосы. – Я чувствую, что здесь есть какая-то тайна. Это не фигура речи, amore, не мельтеши. Кардинал уже выгнулся шеей, обнимая рукой приятно тяжелую, растрепанную голову Терцо, и норовил поймать губами его рот или ухо. Смелые, обольстительные комментарии по поводу его, Копии, внешности, а также близость Папы, его властный взгляд и уверенные движения очень быстро приводили Кардинала в настроение, о чем красноречиво свидетельствовала часть его отражения ниже пояса. Уговорчивый шепот Копии, его неуклюжая грация – в наклонении головы, в наполовину исполненном повороте бедра, – и зыбкая солнечная рябь в зеркальном отражении прошлись по всему чувственному составу Терцо, и он ощутил, как вдруг что-то в нем освободилось, прояснилось, пропала близорукость мысли. - Кардинал, - Он придержал его за талию, не пуская двинуться, и смотрел, и не верил своим глазам. – Это у тебя родимое пятно на пояснице? - Si, пятно. – Копия потупил рассеянный взор, не понимая, почему его ласку игнорируют. – А в чем, собственно, дело? Вместо ответа Папа только развернулся к нему спиной, указуя себе тыльной стороной ладони на то же самое место, где на матово белой коже красовалась миниатюрная отметина – что-то типа половинки кленового листа. - В том же месте? Той же формы? Копия молчал, прижав ладони ко рту, как испуганный ребенок. Терцо оборотился на него и, таращась, оскалил свои белые, как у гончей, зубы. Ему хотелось схватить Кардинала за плечи, встряхнуть его, крепко поцеловать в бледную щеку, в глаза, в нежный впалый висок. Бурное объяснение, конечно, не могло уместиться ни в какие слова, да и не нуждалось в них, а потому перешло на знакомый им язык страсти. Исступленные, отчаянные, как в последний раз, поцелуи, мощные, неустанные толчки Терцо и ответные содрогания Копии несли в себе загадочное удовольствие, неясное обещание каких-то других, еще неведомых наслаждений. А когда все было кончено, то Кардинал лег на спину, переводя дыхание от этой бешеной гонки, пока Папа колдовал над ним, глядя на своего душеньку каким-то преобразившимся, озаренным изнутри взором. - Чья же ты копия? – Так он приговаривал, задумчиво и невесомо гладя пальцами его лицо. – Нос прямой, от него на тонкие губы падает теневое пятно, если ты повертываешься в профиль – да, вот так, душа моя. Запястья узкие, лодыжки худые, как у породистой лошади. Самые формы и изгибы очень… М, весьма и весьма… Кардинал заливисто рассмеялся, путаясь пальцами в смоляных кудрях, пока Терцо осыпал поцелуями его шею, грудь и живот. - Так говоришь, ты сирота, amore? – Выдохнул он, оторвавшись от своих ласк и нависнув над Копией. Тот расслабленно пожал плечами. - Ну, я не помню своих родителей. Только Сестру Император и других мальчиков-сироток в Министерстве. - Сирота, дослужившийся до Кардинала! А пятно? - Совпадение. – Он развел руками и улыбнулся с той же бесовской веселостью, которая играла во всем выражении Терцо, и тот расхохотался. - Ну да, конечно, экой я тупица. Это все только шуточки, Кардинал – не первостатейные, но все-таки шуточки. Копия мягко вздохнул, обнимая его щеки ладонями. - Господин, если вы сомневаетесь, то ведь это можно проверить. - Нет ну́жды. Ты повенчан с моей душой, amore, ты мне родной – какая разница, если еще и по крови? Страстный блеск его волшебных глаз придавал логике прелесть грёзы. И это было тоже – чудо исконного, новорожденного счастья, беззаконная игра геометрических линий, тишина под сводами обезлюдевшей и пропахшей ладаном Дьявольской церкви. Темнота. На самом деле, никто из них не понял точно, как наступил тот неизбежный день, когда весь их мир потух, словно повернули выключатель. Путая даты, Кардинал извлекал из прошлого смутное впечатление о том, что раз или два ему мерещился чей-то пристальный взгляд, чье-то примечаемое только краем глаза присутствие в приусадебной роще; чесалось что-то в памяти, но добраться было невозможно. Поэтому нельзя сказать наверняка, что именно соглядатаи Сестры Император передали своей хозяйке. Может, это был компрометирующий эпизод их беззаботного досуга на лоне природы: тот раз, когда Терцо ловко обошел белогривую кобылку Кардинала на своем Абаддоне и перегнулся его поцеловать, или тот, когда он перенёс Копию через ручей – прямо на руках, как невесту, – в сущности, не имело значения. Важно было, что в один из хмурых, плаксивых, гниющих от избытка перезрелой зелени дней клонящегося к закату августа Папе доставили письмо с гербовой печатью Министерства. Он пробежал его глазами и ушел к себе, не докончив завтрака и жестом усадив привставшего было Кардинала. Терцо вызвал его уже перед самым выходом. Копия выбежал на лестницу в тот момент, когда Папа натягивал на руки дорожные перчатки, стоя у парадной двери с витражами; снаружи дворовые запрягали Абаддона. И по мрачному, растерянному выражению его лица, по тому, что он держал при себе наспех собранный чемодан, – Кардинал понял, что они сейчас расстанутся надолго, только если не навсегда. Внутренно замирая от горя и ужаса, Копия выкрикнул его имя, как будто он мог бы пропасть, не дождавшись. Терцо оборотился на голос, на широкую лестницу из темного дерева, и вдруг увидел его так ясно, так пронзительно, с такой совершенной полнотой восприятия, что быть может долгие годы близости ничего не могли бы открыть ему нового в этих чертах. Как мелькали по ступеням его проворные, стройные ноги, как сияли его несчастные глаза, и руки трепетали едва приметно – всё это проникло в душу Папы одним слитным ошеломительным впечатлением, возбудив на дне отравленного тревогой рассудка какую-то неясную мысль. Но он забыл её, как только Копия пал в его раскрытые объятия, непривычно тихий, но нескончаемо ласковый, его Кардинал, его душенька. Терцо старался прикрыть невеселые мысли заверениями в духе «Ты же знаешь, amore, я пропустил столько заседаний Духовенства, чтобы тебя не оставлять» или «Уверен – пустяк, старушка соскучилась в компании Нихеля». Но Копия даже не смотрел на него, а только бездумно целовал его руки, и как будто бы хотел сказать что-нибудь очень важное для них обоих, но слова не шли. Таким Папа и оставил его, – трогательным, осиротелым, с тяжело поникшей головой, – и пообещал вернуться к ужину. К ужину приехал посыльный с запиской: кремово-желтоватый листок, помятый по краям и сложенный вчетверо. Он судорожно пробежал ее, а когда попытался перечесть, то его померкший взгляд уже не разбирал ничего, кроме отдельных бессвязных строк: «Дела мои таковы…», «…исповедь горячего сердца…», «…смерть (каковая есть господин всех безумий)…», «Забудь меня нынче, но помни потом, когда…», «Клянусь последним днем Творенья, amore…», «Это пятно не от слез». Ночью прибыла машина из Министерства. Копию требовали в одной удаленной дочерней организации Церкви, а подкупленные слуги сообщили ему, что Папа немедленно отправляется в ритуальный тур длиною в несколько месяцев, который был (или не был) анонсирован на тех заседаниях, которые он пропустил. Его служба, его вера и предназначение, навечно сроднившиеся с его душой, не опротивели Кардиналу – просто что-то умерло в нем. Работа спорилась, но похвала начальства не радовала, как раньше. В их короткие и напряженно-вороватые встречи разговор все как-то неизбежно сводился к тому, что пожениться им никогда не удастся, во всяком случае, пока и Сестра, и Нихель живы. Собственных родителей (особенно таких, как они) не подкупишь, не закажешь, а сидеть и дожидаться их смерти – слишком страшно, чтобы даже думать об этом, слишком долго, чтобы Терцо их не опередил. После вечерней службы Копия запирался в своей келье, молился без чувства и выражения, читал сатанинскую библию или жития великих грешников: о Несвященном долге членов Миссии, о вседозволенности как высшем благе, о рае земных наслаждений. «Какая это тоска, о Сатана, какая тоска» – думал он, засыпая, – «Исполнять свой долг, и не встречаться, не звонить, не ходить туда, куда тянет неудержимо...» Наставал тревожный, невнятный, не приносящий отдохновения сон, в котором ему являлся Терцо, протягивал свои руки в атласных перчатках, а Копия вставал перед ним на колени и замирал на этих небесах, где сходят с ума земные линии. Но снег забвения, безмолвный и обильный, сплошной белой мутью застилал воспоминание, и когда Кардинал поднимал глаза, – то не мог, как ни бился, различить своего господина в тумане.