Письма VS наше прошлое

ᅠ♡︎ ♡︎ ♡︎ᅠ

      В объятиях тепло. И это то самое, нужное, тепло. Потому что это любимые объятия. Любимый человек рядом.       Чонгук, в отличие от старшего, засыпает не сразу, ещё какое-то время поглаживает того по голове, перебирая мягкие волосы и не думая ни о чём. И в дрёму проваливается так же: уткнувшись в них носом, без устали вдыхая родной запах.       Час сна проскальзывает незаметно, и просыпается Чон всё в той же позе. На настенных часах только-только половина третьего стукнула, он уже и забыл, когда спал днём. Тэхён на его груди тихо посапывает, закинув ногу на его бедро и рукой поперёк торса обняв. Даже во сне прилип намертво. Чем не идиллия? Чонгук, немного ещё понаблюдав, аккуратно убирает от себя его ладонь и осторожно укладывает на бок. Встаёт и, взяв с кресла плед, укрывает нагое тело.       Оглядывается у дверей и улыбается мельком спящему парню. Решает, что нужно одеться, и заходит в гардеробную, беря первые попавшиеся футболку с шортами. Он спускается вниз и направляется сразу к кухне, чтобы что-нибудь быстро приготовить.       Но дойти не успевает, ибо раздаётся дверной звонок — второй за пару часов, что для этой квартиры уже слишком много. Он неуверенно подходит к двери, смотрит в глазок и удивляется, видя там мнущегося юношу. Ладно, на маньяка не похож, думает он и открывает.       — Здравствуйте, – первым говорит Чон на английском.       — Здравствуйте. Доставка. Вам нужно расписаться вот здесь, – заученно произносит парень, опуская перед ним небольшую, но похоже увесистую коробку, и протягивает ему бланк.       — Подождите… Но я ничего не заказывал, – растерянно отвечает.       — О, нет, это отправлено с личного адреса. Просто распишитесь, пожалуйста, у меня ещё много адресов.       — Ох, да, – Чонгук быстро ставит свою подпись и, попрощавшись с курьером, оказывается за дверью квартиры один на один со странной посылкой.       Он относит её на кухню, ставит на столешницу и наконец читает адрес отправителя. Корея, Сеул, их квартира. Чонгук хмурится в непонимании и сглатывает тяжело, внезапно чувствуя, как ладони холоднеют.       «Какого чёрта?» — вопрос набатом бьётся в висках.       Спустя минуту размышлений коробка всё же вскрывается, и первое, что он видит, — белый лист с написанным от руки:       «Чонгук, привет, это Ким Намджун. Я не буду сейчас много говорить, чтобы ещё больше не нагружать твой мозг. В общем, мой друг поселился не так давно в вашей с Тэхёном прошлой квартире в Сеуле и нашёл эту коробку. Здесь письма, их много, но главное здесь то, что писал их Тэхён, твой Тэхён. И да, они все для тебя. Чонгук, он писал тебе все эти пять лет, что вы не вместе. Он явно понимал, куда их шлёт, понимал, что не прочитаешь это никогда. Он не был в порядке. И не знаю, что у вас произошло в Испании, но судя по последнему письму, он собрался лететь к тебе, а может уже. Да, извини, я прочёл его и ещё пару других, включая самое первое, его и ты прочти, оно вместе с последним лежит прямо сверху. Даже я чувствую ваши чувства, дружище, так что удачи! Дай вам шанс!»       Письмо кончается, и Чонгук, чувствуя дрожь в коленях, оседает на удачно стоящий рядом стул.       Что? Тэхён… что делал?       Письма… Целая гора писем. Не верится.       Чонгук трясёт головой и достаёт из коробки два первых письма: одно, датируемое двадцатым октября того самого года, и второе, написанное буквально неделю назад. Трясущимися пальцами он открывает первый конверт и достаёт слегка помятое письмо.       Секунда — и он изо всех сил жмурится: то, как Тэхён его называл нежно «mon âme», всегда делало Чонгука слишком слабым. То, как смотрел ласково, произнося эти два слова, грело что-то внутри. И сейчас он отчётливо видел, мог представить, с какой интонацией и выражением лица тот произносил это и переносил в послание. Наверняка улыбался грустно, как в их последнюю встречу.       Чонгук наконец само письмо читать начинает и буквально сразу жжение в глазах и в груди ощущает. Мгновенно его немой крик через бумагу чувствует. С первых строк. С первых слов. С первой мысли, вложенной в это письмо. С первой крупицы боли, пронзавшей сердце.

«Знаю, что не должен писать всё это, ведь сам отпустил, сам обрёк на одиночество и боль. Лишь я один виновник наших кровоточащих сердец. Одного, да и сотни «прости» будет мало».

      Глупый. Такой глупый и наивный. Думал, что один он здесь виноват? Что один такой мученик? Что Чонгук способен был не простить? Смешно… Как же он ошибался… Как оказалось, даже одного крошечного, тихого «прости», сказанного в губы, было более чем достаточно.       Пара слов на прочитанных строках внезапно размывается, и Чон не сразу осознаёт, что плачет. Он зло трёт лицо, стирая обжигающие дорожки, и читает дальше, жалея враз о всех этих пяти годах. Жалея о каждом мгновении, проведённом порознь. И не знает, как с накатившей на себя же ненавистью бороться. Как? Когда понимаешь, как сильно твой человек страдал…       Пусть не он виноват в их расставании, не он был его катализатором, но Чонгук позволил этому произойти. Добровольно в итоге пошёл на всё это, и зачем?       Сожаление, оказывается, чересчур сильное чувство, оно медленно и мучительно кромсает изнутри. Больно.

«Я всегда бесконечно гордился тобой, особенно тогда, в аэропорту, где ты страшно отчаянно цеплялся за меня. Когда соль обжигала щёки, а зубы старались оставить побольше ран на коже губ. Тот день — однозначно один из самых болезненных в моей жизни».

      Чонгук думает, что тому повезло, раз для него тот день был одним из самых болезненных. У него самого день двадцать восьмого июня отмечен в календаре красной ручкой. День, когда все краски мира для него неожиданно потускнели.       Веки прикрываются, нет сил это дочитывать. Он растирает глаза сжатыми кулаками и давит на них, дабы прекратить пускать слёзы. Здесь они точно не помогут. Чонгук достаёт второе письмо, свежее совсем, раскрывает и снова читает: «Mon âme. Чонгук… Здравствуй. Сегодня двадцать шестое апреля, я не писал тебе тридцать пять дней — мой новый рекорд, да и не думал, что напишу ещё. События последних недель неожиданно перевернули мою серую жизнь. Столько изменений… и во мне в том числе. Непривычное ощущение. Последнее время я много думал: о себе и о тебе — и вроде ты скажешь — типичные мои мысли, но есть одно различие. Небольшое. Думаю я теперь не о прошлом, вернее не только о нём. О будущем мыслей больше, и они пугают. Говорю, как подросток в пубертате, что боится ответственности, знаю, но я и правда боюсь. Но, знаешь, сейчас я боюсь не столько ответственности, сколько твоей силы. Твоей воли, ты ведь всегда был сильнее меня духом, готов был стоять горой за свои желания. А я сломал это в тебе. Никогда не прощу себе этого. Сейчас я боюсь не успеть, опоздать и прийти тогда, когда ты решишь меня больше не знать. Решишь идти дальше сам, сможешь отпустить нас, увидев тогда в Мадриде, за какого труса держался все эти годы. Я этого боюсь. А ещё боюсь, ты в этом решении будешь прав, ибо тебя я совершенно точно не достоин. Страх. Страх. Страх. Он везде, отовсюду льётся и окутывает мой разум. Я боюсь, не знаю, получится ли что-нибудь из этого, отвергнешь ли ты, ударишь ли… Действовать страшно, сидеть на месте всегда проще, но есть ли смысл? Какой толк в этом молчании? Да, оно не причинит боль, не даст разочароваться, но в то же время не даст более ничего. Ни-че-го, кроме пустоты. Потому, как бы ни было страшно, как бы я не думал, что ты сможешь найти кого-то достойнее, что сможешь в итоге без меня, я хочу побороться за нас ещё немного. Последняя попытка. Я готов схватиться за эту ниточку, лишь бы ты позволил мне эту борьбу. В этот раз я более чем хорошо понимаю масштабность и цену своих действий. Сейчас я понимаю, как слеп был, как наивен и глуп. Мечты? Какая же ересь все эти мечты, ничто не важно без тебя в моей жизни, всё словно потеряло краски. Те недосягаемые мечты о Франции, горящие ярким пламенем в мыслях, были не более чем миражом. Красивым, таким идеальным, восхитительным… простым миражом. Будучи далеко от него, я чувствовал, будто Париж — то, где я буду счастлив, найду своё успокоение, своё предназначение. Хочется кричать от этой наивности! Тогда я ещё не знал, что ты, mon âme, был этим всем для меня, что только с тобой моё счастье и успокоение, что лишь ты — моё предназначение. Не знал, что все эти Елисейские поля, музеи и старинные шедевры не смогут заменить мне тебя. Не знал, а когда к этому французскому миражу приблизился вплотную, когда вошёл в его рамки, тогда-то эта идеальная картинка и развеялась. Мираж растворился, словно бы в пустыне, обрушивая на мои плечи всю тягость этого выбора. И кажется, разочарование настигло, мечта уже не была столь красочной и желанной — нет смысла пытаться дальше. Мираж развеян. Я мог бы вернуться, приехать к тебе, давно мог бы. Но думал ведь, что твоя мечта настоящая, что твои желания стоят того, что твой новый лист будет счастливым. Хотя и здесь я бессовестно лгу… Дело не только в тебе, конечно нет, ещё сильнее на меня давило наше расставание. Давит всё ещё, если совсем уж честно. Ведь это я всё затеял, я убедил тебя поехать в Америку, я заставил поверить в правильность нашего разрыва, я помог смириться с этим, я первый покинул тебя, оставляя в одиночестве проливать слёзы в аэропорту. Это всё я, и мне безумно стыдно перед тобой и перед нами в прошлом, такими счастливыми и любящими. Такой вины за пять лет, да и вообще за всю жизнь свою я не ощущал. Наверное, потому что твои глаза, горящие болью, обидой и отвращением, неизменно стоят пред моим взором. Уже который день меня бросает в дрожь от этого жгучего мороза на дне твоих глаз. Пожалуй, я впервые в них увидел такую адскую смесь. Раньше там только тепло и любовь тихо плескались, отражая яркие блики солнца, и лишь однажды в мерцающие чёрные бусины прокрались осколки боли. Лишь однажды твои глаза блестели не от счастья… Но даже тогда, чёрт, даже тогда эти осколки не смогли выместить оттуда тепло. Как бы ни было больно, ты смотрел на меня с любовью, ты окунал меня в неё. Просто не умел иначе. И мне безумно стыдно, что я вновь это тепло, с которым ты посмотрел на меня тогда, в зале аукциона, превратил в боль, теперь уже с примесью злобы и отвращения. И я тебя полностью понимаю — сам себя за трусость и бездействие испепелить изнутри готов. Но я не могу, mon âme, пока не сделаю хоть что-нибудь. Ради нас. Ради своего сердца, в котором кроме тебя не осталось, кажется, ничего. Я ставлю точку. Это моё последнее письмо. Которое, конечно, как и десятки других, прочитанным не будет. Это мой закрытый гештальт. Это моё освобождение».       И снова это «mon âme», заставляющее чувствовать так много. В этот раз, правда, Тэхён его имени не избегает. Чон на этом заостряет внимание, ведь в памяти всё ещё свежо то, как сложно было тому произнести простое «Чонгук» в тот день в Испании.       Так много вины… Каждая строчка насквозь пропитана ею. Тэхён в ней безумно сильно погряз. Эта едкая вина везде, опутала его сознание чёрным непроходящим туманом, не давая сделать шага, не давая вздохнуть. Создала фантом как его собственного счастья, так и его, Чонгука, тоже. А на деле лишь похитила на столько лет их общего, истинного, бесконечного.       Они на своём примере убедились, что возлюбленные счастливыми вдали друг от друга быть не могут. Нет, возможно, кто-то и справляется с разлукой, и на самом деле начинает жизнь заново. Но они не смогли…       Или дело в глубине этой любви? Может, они настолько друг в друге, что по отдельности — уже никак? Ведь если разделить один организм надвое, он… погибнет. Так было и для них — расставание подобно смерти.       Тэхён этого, конечно, тогда не знал, думал, что Чонгук справится, так восхвалял его силу и волю. Думал, они младшему помогут? Он, видимо, даже не представляет, насколько Чонгук слаб перед ним. Страшно представить… Ведь где они оба сейчас? Все эти потуги начать жизнь заново канули в лету с первым пересечением их взглядов. Вот и вся его пресловутая воля. Рухнула вмиг к чужим ногам.       Это послание тоже грустное. Было ли у Тэхёна что-то хорошее за эти годы? Может, в других письмах? Он обязательно их все прочтёт, хоть просто явно не будет. Переборет себя и прочтёт. И конечно… хорошее он в них найдёт: восхищение работой, неописуемыми галереями, музеями, уникальными картинами, открытию для себя новых шедевров и художников — всё то, что держало Тэхёна на плаву, вместе с единственным другом, близким, что не раз спасал его в буквальном и фигуральном смысле. А ещё был один милый паренёк-официант, что всегда улыбался ему солнечно и тепло в родном сердце селил. Чонгук их в мыслях, а после и по телефону, обязательно искренне отблагодарит за это.       Но всё это будет потом. А пока в этих двух посланиях приятного он ничего не находит, потому остановить солёный поток из глаз не получается. Взгляд на коробку, доверху набитую конвертами, ситуацию не спасает, естественно, так он решает перевести дыхание.       Быстро встав и взяв два прочитанных письма, Чон поднимается по лестнице наверх. Было бы хорошо умыть последствия его маленькой истерики, если бы ему не было так плевать на это сейчас. Он приоткрывает тихо дверь и, зайдя, с минуту просто смотрит на спящего парня, что совершенно очаровательно свернулся котёнком на постели и трогательно обнимает край мягкого пледа, прижимая к голой груди.       Чонгук подходит к кровати, кладёт конверты в ногах, а сам ложится напротив старшего. Лицо у того такое умиротворённое, черты сглажены, ресницы чуть подрагивают — выглядит моложе. Хочется без устали им любоваться. Пальцы невесомо убирают за ухо упавшую на глаза прядь, чтобы после задержать взгляд на нежных веках.       Он думает, что был бы не против попасть во временную петлю этого момента. Остаться в нём навечно. Чтобы просто иметь возможность смотреть на парня, что не перестаёт волновать его душу вот уже почти десяток лет.       Невозможно представить кого-то на его месте. В его сердце всегда был только один человек, тот, кто поселился в там надёжно и бессрочно.       Говорят, что в жизни по-настоящему мы можем влюбиться лишь трижды.       Первый раз происходит в юности, когда человек не обременён сложностями и проблемами большого мира. Это идеалистичная любовь — подобная влюблённости, она кажется похожей на волшебную сказку. Это любовь, которая кажется правильной, способной победить всё на свете.       Второй раз — это сложная любовь, в которой человек совершает ошибки и набивает шишки. В ней мы понимаем, чего хотим и что нам нужно в любви, понимаем свои границы и дозволенности. Это любовь, которая зачастую причиняет боль, по той или иной причине.       И третий раз — это любовь, которую мы не ожидаем. Та, которая разрушает все идеалы о том, какой должна быть любовь. Она приходит так легко, что кажется невозможной. Это необъяснимая связь, которая сбивает с ног, потому что мы к ней не готовимся. Нет никаких идеалистичных ожиданий друг от друга, нет давления, как всё должно быть.       Так говорят, но Чонгук… Нет, он согласен, он тоже влюблялся лишь трижды. Различие лишь в том, что влюблялся он каждый раз в Тэхёна, ни на миг не переставая любить. И если он каждый раз влюблялся ещё и ещё, значит ли это, что теперь их любовь второе сильнее?       Чонгуку нравится думать, что да.       Они прошли и сквозь сахарную сказку, и сквозь тернии, и вот, сейчас они снова вместе. Неизменно рядом. И отныне не расстанутся ни на миг.       — Что делаешь? – осоловело моргая, неожиданно спрашивает проснувшийся Тэхён.       — Любуюсь, – глаз не отрывая.       — Любуйся, – приподнимая уголок губ в ленивой усмешке, отвечает. – Что с глазами? – хмурится Ким и точно так же убирает со лба младшего волосы.       Чонгук молчит, не выдавая эмоций, прямо смотрит, но вдруг подрывается и, навалившись чуть сверху, сжимает парня в объятиях.       — Mon âme, что-то..?       — Ничего плохого. Давай просто полежим так чуть-чуть, – выдыхает в шею, – и я расскажу.       — Конечно, – Тэхён обнимает его за спину, поглаживает лопатки, успокаивает лучше любого препарата.       Спустя пару минут молчания и тишины, нарушаемой лишь тихим тиканьем часов и мерными вздохами, Чонгук хватку ослабляет и выпрямляется, садясь сбоку. Старший за ним повторяет и устраивается на постели так же, по-турецки скрещивая ноги.       — Кое-что случилось, – начинает негромко тот, а Тэхён слегка напрягается.       — Я слушаю, – находя чужие глаза своими, коньячными, глубокими, уверяет парень и кладёт ладонь ему на щеку.       — Сегодня… сегодня я смог влюбиться в тебя ещё раз, – глядя своими сияющими сапфирами, признаётся Чонгук, и хоть это совсем не то, что хотел изначально сказать, но безусловно правда.       Просто вырвалось.       Эта правда из собственного сердца к чужому отчаянно рванула. И он не жалеет. С письмами они разобраться ещё успеют, обязательно всё обсудят, непременно умоют друг друга в слезах, а после любовно умоют и слёзы. Всё ещё успеется. А пока…       — Чонгук, – ком в горле от счастья мешает говорить, и Тэхён, сильно брови заламывая, ко лбу младшего своим прикасается. – Чонгук, ты мой мир, – жмуря глаза от внезапного наплыва эмоций, шепчет. – Ты мой персональный огромный, крошечный мир.       Единственная Вселенная, в которой он счастлив.       Вселенная, в которой он не одинок.       Вселенная, в которой он наконец свободен.