Тамерлан

«Невозможно утаить от сердца то, что видят глаза»

𖣐𖣐𖣐

      Бархатная подушка оседает под тяжестью короны. Чёрные драконьи глаза пытливо и придирчиво осматривают её — Намджун лично надзирал за процессом создания этого чуда ювелирного искусства. Его друг, соратник и названный брат — отныне новый самопровозглашённый эмир Мавераннахра, возведённый на престол не волею монголов, а силою и преданностью воинов. И ему, как ближайшему сподвижнику Тамерлана, выпала честь отдать в руки новому правителю эту поистине впечатляющую корону.       Конусообразный шлем из чистого золота с резными тонкими гранями, украшенный на пике белоснежным журавлиным пером. Золотой тонкий обод с острыми зубцами инкрустирован ярко-алыми рубинами, а в центре умещён золотой трилистник — символ бесконечной удачи и процветания.       Рубиновый обод снимаем, эмир может надеть его и на свой боевой шлем, и на походную меховую шапку, в любом месте и при любых обстоятельствах указывая на титул своего носителя.       Намджун доволен.       Небрежным движением руки он отсылает почтительно склонившегося перед ним ювелира, одним только взглядом указывая слуге наградить мастера по заслугам. Те беспрекословно удаляются и, не разгибая спины, пятятся назад, к дверям.       Солнце уже клонится к закату. Его косые розоватые лучи проникают сквозь тонкую драпировку окна, касаясь золотой короны. Резные грани играют бликами, алые рубины рассыпаются на кровавые искры — при всей простоте корона выглядит величественно.       Намджун подходит ближе, глаз цепких не спуская с золотого шлема. Рука неосознанно тянется к нему, пытаясь кончиками пальцев коснуться драгоценной короны. Но альфа одёргивает себя — это не его венец, и касаться его должен только истинный обладатель — Тамерлан!       Тамерлан…       Намджун беззлобно ухмыляется — это прозвище крепко закрепилось за его названным братом, перекрыв его собственное имя наречение. Да и он теперь — Айбарс — «лунный леопард пустыни», и Намджуном его называет только Чонгук, да только тогда, когда вокруг нет никого. Их имена теперь тайна… И пока месть младшего альфы не осуществится, таковой и останется.       — Господин, — несмело окликает его вошедший слуга. — К завтрашней коронации всё готово. Ждём только вашего приказа.       — Хорошо, — Намджун отрывается от созерцания золотой короны и оборачивается к выходу. — Я проверю всё и отдам последние указания, — альфа шагает широкими спешными шагами. Слуга едва поспевает за ним. — Если что-то пойдёт не так — ваши головы полетят с плеч!       — Да, господин, — на глазах бледнеет слуга, семеня за грозным военачальником.       Намджун выходит на широкую террасу, подойдя к мраморным резным перилам, крепко сжимает их ладонями и хмурым сосредоточенным взглядом окидывает всю площадь перед дворцом. Перед ним расстилаются длинные ряды шатров для гостей завтрашней церемонии. Под стрельчатыми айванами расположены скамьи и мягкие диваны для знатных вельмож и гостей с других государств. Сама площадь, устланная светлым мрамором, вычищена до блеска. Фонтаны журчат, даря усладу глазам и прохладу для тела. Повсюду знамёна с именем Всевышнего, развевающиеся чёрными полотнами на ветру.       В жарко натопленных кухнях ещё со вчерашнего дня готовят угощения для пира. И не только во дворце. Во всём Самарканде завтра ожидается праздник. Намджун лично проследил, чтобы на всех площадях и рынках была подготовлена раздача милостыни для нуждающихся и угощений для всех жителей. А прохладная чистая вода будет раздаваться абсолютно бесплатно.       Во всех мечетях Мавераннахра будут возноситься молитвы о благословении Всевышнего для нового эмира государства, о его здоровье и процветании на долгие годы. Мощные, сильные звуки сотен карнай будут возвещать во всех уголках города о начале и об окончании церемонии и так же зычными переливами пригласят всех жителей на праздник.       Во дворец приглашены десятки музыкантов и танцовщиков, жонглёров и канатоходцев. Даже поглотители огня из далёкой Индии будут выступать перед гостями праздника, приводя их в восторг и трепет. Коронация эмира Тамерлана должна запомниться всем и каждому на долгие годы!       — Намджун, — сильная рука опускается на плечо старшего, мягко сжимая его.       — Чонгук, — Намджун оборачивается к другу, а с завтрашнего дня теперь и повелителю. — Всё готово к церемонии, мой дорогой брат. Завтрашний день останется в памяти потомков, как величайший в истории!       — Он станет таковым, потому что ты приложил к этому свою руку и свои усилия, — Чонгук смотрит в глаза старшего, в которых видит преданность и искреннюю привязанность, которая может быть между родными людьми. — Завтра и твой день тоже, Намджун. Ты станешь главным военачальником и великим визирем Мавераннахра. Твоё слово будет вторым после моего. Твоё решение могу оспорить только я. Ты будешь самым близким для меня человеком, каким являешься с самого первого дня нашей встречи.       — Ты помнишь тот далёкий день, Чонгук? Помнишь наше детство в степях Кызылкума? — альфа усмехается, так же пожимая плечо друга в ответ.       — Конечно, помню и никогда не забуду, — глаза Чонгука загораются тем самым затаённым огнём, в котором и радость, и боль одновременно. — В тот день, когда погибла вся моя семья от рук предателя, и я сам должен был погибнуть, но нашёл новую жизнь и новую семью. Ты и дедушка Мехмед моя семья! Так же, как и Ирбис, и клан атабеков.       — Я бы хотел увидеть Ирбиса, — признаётся Намджун. — Уверен, он бы гордился нами, увидев, какими мы стали. А дедушка Мехмед точно пожурил бы нас, — усмехается альфа. — Вряд ли ему бы понравилось, что мы столько времени проводим в седле и в битвах.       — Точно, — широко улыбается Чонгук. — Останься мы с ним тогда, он давно бы женил нас, и были бы мы с тобой благоверными мужьями в окружении множества детишек.       — Из твоих уст это звучит как что-то ужасное, — громче хохочет старший, а Чонгук вдруг становится серьёзным, смотря хмурым пронзительным взглядом на смеющегося друга, отчего тот замирает недоумении.       — Семья — это слабость альфы. Мой отец погиб, спасая свою семью. Любовь — это зло для воина. Это то, на что воин не имеет права… Для меня это запретный плод, вкуса которого я никогда не познаю.       — С каких пор в твоей голове такие мысли? Когда чувства стали для тебя не приемлемы? Разве любовь — зло? — Намджун теряется от слов друга и смотрит взглядом, полным изумления.       — Для меня — да. Моё сердце почернело в тот день, когда из-за одержимой любви Ибрагима погиб мой папа, мой маленький брат… вся моя семья! И в нем больше нет места для чувств.       Намджун промолчал, но после долго обдумывал слова друга. Его сердце ещё ни разу не было затронуто этим глубоким пылким чувством, и альфа мало что знает о любви. Для него омеги лишь утеха на ночь, не более. Но пути Всевышнего неисповедимы, на всё Его воля. Намджун уверен — Чонгук сам придёт к верному решению.       Стоит ли что-то утверждать уверенно, если ранее не пробовал его?

𖣐𖣐𖣐

      Утренний воздух пронзает зычное завывание десятков медных труб, провозглашая начало торжества. Гости длинной вереницей потянулись ко дворцу, разряженные в свои лучшие одежды и драгоценности. Со всех сторон Мавераннахра, Хорасана, Решта и Газни идут караваны нагруженных верблюдов, неся на своих горбах дары для нового повелителя. Идёт караван и из Гурганджа во главе с ханом Мин, восседающем на великолепном гнедом жеребце.       Впереди хана его личная стража — кэшиктэны, хмуро поглядывающие из-под мохнатых шапок взглядом острее сабли. Рядом с ханом его брат и главный военачальник Хосок. Позади, стройным рядом, едут гружённые арбы со снаряжением, утварью, сложенными юртами — хан намерен остаться в Самарканде надолго.       Юнги оглядывается, услышав нетерпеливое ржание молодого жеребца — чистокровного скакуна ахалтекинской породы, великолепный экземпляр своего вида: стройный, поджарый, с округлым крупом, вытянутой изящной мордой, гладкой блестящей шёрсткой и густым роскошным хвостом. Грива сострижена — это отличительный знак всех ахалтекинских жеребцов. Широкие ноздри трепещут от нетерпения, раскосые глаза горят непокорным пламенем, тонкие ноги быстро переминаются — молодой скакун дерзок и показывает свой крутой нрав. Но главное — это окрас жеребца: угольно-чёрный от носа до самых копыт, а под крупом и у линии мощной челюсти — рыжий, будто всполохи пламени в тлеющем угле. За эту особенность жеребец и получил своё прозвище «Уголёк».       — Эмир Тамерлан останется доволен подарком. Я в этом уверен, — тихо обращается Хосок к брату.       — Вряд ли он останется доволен, — ухмыляется Юнги и, видя непонимающий взгляд брата, продолжает с широкой хитрой улыбкой: — Он будет в восторге! Наш подарок придётся по вкусу новому эмиру более всех других.       — Ты прав, Юнги, — с улыбкой соглашается старший. — Я видел Тамерлана, и он истинный воин: бесстрашный и рассудительный. Он не расстаётся со своим мечом даже во сне. Его тело испещрено шрамами, а ладони покрыты мозолями от бесконечных тренировок. А то, что он станет новым эмиром, было лишь вопросом времени.       — Ты хорошо разузнал о нём, Хосок, об этом… Тамерлане.       — Да, его имя означает «железный». И мне кажется, в нём всё словно из стали: дух, разум… и даже сердце. Это заставляет восхищаться, но при этом и остерегаться его.       — А тот, второй? Как его, Айбарс? Каким он тебе показался?       — Храбр, расчётлив и горд, — коротко характеризует старший, — и, кажется, гордость его граничит с надменностью. Я сидел с ними за одним столом, ел и пил вместе и был свидетелем того, как, проявляя благородство, Айбарс одновременно выказывал откровенное пренебрежение.       — Вот как? К кому же? — Юнги спрашивает это не из праздного любопытства. Уже сегодня вечером хан будет сидеть с ними и вести важный разговор. Он должен знать, чего ему ожидать от предполагаемых союзников.       — К слугам, к омегам… Ко всем, кто ниже его по рангу. Я ещё тогда заметил, сколь презрительно Айбарс повёл себя с одним омегой. А ведь тот был редкостной красоты, я таких мало видел. К тому же омега обладал дивным, чарующим голосом — от таких не воротят нос, даже если он обслуживает клиентов в Доме терпения. А альфа откровенно пренебрегал и насмехался над бедным омегой. Думаю, нам стоит держать с Айбарсом ухо востро не меньше, чем с самим Тамерланом.       — Я буду помнить об этом, брат, — Юнги задумчиво кивает в ответ.       Едва вернувшись в стан хана, Хосок поведал не только об увиденном, но и о разведанном. Прежний эмир не обладал никакими талантами: ни управленческими, ни полководческими. Хосоку и его воинам без труда удалось разузнать о количестве войска, оснащении и снаряжении, о боевом духе, быстро поняв, что всё держалось исключительно благодаря Тамерлану и Айбарсу. Последний ещё пытался взять на себя и управление городом, но, видимо, визири не давали ему должной власти, хотя сами справлялись из рук вон плохо.       Юнги видит вокруг разруху и бедность, ярко контрастирующую с великолепными дворцами и кричащим богатством визирей и пашей. Хоть город и украшен к празднику, всё же не скрыть того плачевного состояния, в котором находился некогда великий Самарканд. Что ж, новому эмиру нужны силы и ресурсы, чтобы вернуть уже своему государству былое величие. А для этого нужны новые завоевания, которые принесут земли, богатство и рабов. На это и будет опираться хан при переговорах с эмиром Тамерланом.

𖣐𖣐𖣐

      Мелодия азана льётся с высоты минарета, долгим мелодичным эхом разносясь над дворцовой площадью. Сотни людей в одновременном порыве склоняются в молитвенной позе, лбом касаясь земли, смиренно упираясь раскрытыми ладонями. Праздничный намаз собрал правоверных на мраморной площади, что стала широким ковром для всех в этот миг.       Чонгук опускается на колени лицом на восток, склоняясь одновременно со всеми. Рядом с ним его названный брат совершает намаз, возводя сильные руки к небу, тихо шепча молитву. Сейчас они не всесильные правители и воины, а смиренные рабы Всевышнего без титулов и регалий.       Едва умолкает голос муэдзина, как тут же слуги окружают нового эмира, надевая ему на плечи белоснежный плащ, вышитый золотом. Намджун преподносит Чонгуку его же саблю, и тот подпоясывается.       Каранай возвещают о появлении эмира на площади. Всадники, стоявшие по всему периметру дворца, поднимают алые знамёна с изображением трилистника — символом нового правителя Самарканда. Воины, одетые в полированные блестящие доспехи, склоняются в едином порыве, когда их главный военачальник преподносит эмиру золотую корону на бархатной подушке. Чонгук сам надевает её на голову, провозглашаясь новым правителем Самарканда и всего Мавераннахра.       Гул и радостные крики сотен голосов оглашают всю округу, а трубы возвещают о начале празднества.       Чонгук занимает своё отныне законное место, усаживаясь на высоком резном троне, украшенном золотом и драгоценными камнями. Перед ним один за другим встают вельможи и чиновники, раболепно склоняясь перед новым повелителем, принося клятвы верности и выказывая свою преданность. Чонгук не верит ни единому их слову — пора разогнать этих разжиревших пашей и разленившихся визирей.       Намджун стоит по правую руку от эмира и смотрит взглядом, полным отеческой гордости. Но так же цепко следит за каждым, кто близко подходит к трону. Альфа знает эти заплывшие от жира и покрасневшие от пьянства лица чиновников и вельмож. Конечно, среди них есть и люди, сохранившие благородство и честность на службе у сумасшедшего эмира Селима, к которым тоже стоит присмотреться. Но вдруг среди вереницы лиц Намджун видит отдалённо знакомое. Перед ним альфа, которого он явно где-то видел. Но вот где?       — Купец Хосок? — недоуменный голос Чонгука тут же подбрасывает в памяти картинки: внезапная стычка в борделе, купец, спасший им жизнь, улыбчивый альфа, доброжелательно беседовавший с ними, вкушая хлеб и воду за одним столом. Но сейчас перед ними явно не купец!       Альфа одет в долгополый куяк из чистейшего серебра — доспехи, которые характерны только для монгольских воинов. Под ним длинный хатанг чёрного цвета из плотного сукна с вышитыми серебряными драконами. Шёлковые наплечники, украшенные серебряными кисточками, скреплены на груди и спине кожаными широкими ремнями. Но главное: в руках «купца» Хосока серебряная булава го-вана — главного военачальника ханского войска!       — Почтение эмиру Самарканда и правителю Мавераннахра, — Хосок почтительно склоняется перед ними. — Долгих лет правления и процветания под сенью Всевышнего, — он улыбается широко, видя ухмыляющееся лицо Тамерлана и настороженный взгляд Айбарса, но продолжает: — Да, я Хосок. Но, как видите, далеко не купец. Однако, смею надеяться, что всё так же остался вам другом, хоть стою я перед вами сейчас в своём истинном обличье.       — Ну что ж, Хосок, знакомься по новой, — растягивает губы в сдержанной улыбке Чонгук. Он сегодня благодушен, в отличии от своего друга.       — Эмир Тамерлан, — высоким голосом начинает альфа. — Я — Хосок, глава войска хана Юнги, сына Туй-Ходжи, внука Джучи, правнука великого Чингисхана. И мой господин сегодня здесь, приехал поздравить вас и выказать вам своё расположение.       Все вокруг всполошились, едва услышали, что здесь, во дворце, находится монгольский хан, один из чингизидов. Тихий гул проносится среди гостей, и чего в нём больше: страха или восторга, понять невозможно.       Намджун смотрит на друга цепким тревожным взглядом — не думал он, что так скоро Орда пришлёт к ним своего посланника, и не просто какого-то наместника, а хана из династии чингизидов. В его драконьем взгляде немой вопрос: браться ли за оружие? Чонгук едва заметно отрицательно мотает головой.       А в это время по площади расстилают алый шёлк длинной дорожкой прямо к трону эмира. По краям становятся кэшиктэны, отгораживая идущего по шёлковому ковру хана.       Глаза эмира впиваются в приближающийся облик альфы. Он знает, как и каждый присутствующий на празднике, что должен стоя приветствовать ордынского хана и склонить свою голову перед ним, а в след за ним и каждый его воин — от главного военачальника до знаменосца.       Чонгук ёрзает в сомнениях, побелевшими пальцами сжимая подлокотники, прячет хмурый взгляд, в котором огонь неповиновения. Но разум альфы осознаёт ясно: перед ним чингизид, и какой бы властью не обладал Тамерлан, какими бы землями и богатствами не располагал — он всегда будет ниже по статусу.       Хан идёт не спеша, горделиво расправив плечи, одной рукой опираясь на рукоять своей сабли. На нём длинный шёлковый хатанг с вышитыми золотыми драконами. Поверх него чешуйчатая броня на манер китайского ламелляра, полностью собранная из мелких золотых пластинок. Длинные чёрные волосы подобраны на затылке. Рваная прядь закрывает правую сторону лица, чуть прикрывая багровый шрам. Чёрные глаза с лисьим прищуром смотрят пытливо, но доброжелательно. И чем ближе хан к трону, тем хищнее становится его взгляд — неужели эмир проявит неповиновение?       Чонгук встаёт с трона с заметным глубоким вздохом и решительно шагает навстречу хану. Он склоняется перед ним, проявляя должное его титулу уважение.       — Моё почтение ордынскому хану. Добро пожаловать в Самарканд.       — И тебе моё почтение, эмир Мавераннахра. Долгих лет жизни и процветания. Только ты ошибся, наместник, — криво ухмыляется Юнги, смотря на Чонгука своим прищуренным взглядом.       — И в чём же, почтенный? — Чонгук склоняет голову в бок, понимая, что не знает чего-то.       — Я — хан, и в этом ты прав. Но не Орды. Я — сын своего отца и правнук своего великого предка, но с Ордой не имею отношений. Так что… не стоит волноваться понапрасну, эмир, — шире ухмыляется Юнги. — И военачальника своего успокой, — откровенно хохочет альфа.       Чонгук ловит недоуменный взгляд Намджуна, но всё же некое напряжение спадает, уступая место радушию.       — Мы рады гостям, хан Юнги. Твой военачальник тоже может не волноваться. Ни к чему были эти игры в купцов и «случайные» встречи. Я готов принять тебя в своём дворце, как и подобает твоему титулу. Добро пожаловать.       Карты раскрыты, и оба поняли друг друга. И хану, и эмиру есть о чём поговорить, но прямо сейчас они отдадутся во власть праздника: отдохнут от забот и долгих походов.       — Благодарю, эмир. И прими мой подарок, — жестом руки хан подзывает конюха, который ведёт под узды молодого жеребца. Животное беспокойно перебирает копытами, упирается в передние и склоняет морду в неповиновении, вытягивая грациозную шею.       Чонгук в явном восторге — его горящий взгляд этого не скроет. Юнги видит то, в чём был уверен: его подарок оценили по достоинству. Но едва эмир протягивает руку, скакун на мгновение замирает, а потом внезапно кусает его за ребро ладони.       — Конь с норовом? — глаза альфы загораются ещё ярче. В нём вспыхивает азарт и неутолимое желание приручить и оседлать это великолепное животное.       — Тем сильнее будет желание сделать его ручным, послушным, — Юнги хитро улыбается, так же щуря глаза. — Во дворце тебя будет ждать ещё один подарок от меня, эмир. Надеюсь, он тоже придётся тебе по нраву.       Эмир коротко кивает, тем самым показывая, что разговор окончен. Его с почестями провожают к айвану, устланному коврами, где хана ждут изысканные угощения и прохладные напитки.       В воздух взмывают яркие ленты. Гул толпы разбавляет звон браслетов, и на площадь выпархивают молоденькие танцовщики, чьи длинные чёрные волосы завиты во множество косичек, облачены в яркие платья насыщенных цветов. На голове — шапочки, расшитые медными монетами, грудь усыпана разноцветными бусами. Они исполняют удивительной красоты танец, двигаясь в такт и ритмично, то кружась, то взмывая в прыжках, то падая на колени, рисуя силуэты узоров в воздухе. Оторвать глаз от столь красивого исполнения невозможно.       Под ритмы дойры и мелодии зурны танцовщики сменяются другими, но теперь их танцы сопровождаются пением. Весь посеребренный сединой, с длиной бородой и свисающей чалмой вокруг тюбетейки, выходит бахши. Он садится на циновку посередине площади с неизменной дутар в сморщенных руках. Инструмент блестит на солнце — за десятки лет руки мастера отполировали её, а голос старца всё так же высок и плавен. С первых слов гости праздника узнают «Искандер-наме». Толпа затихает, а танцовщики усаживаются вокруг старца, медленно двигаясь в ритме мелодии.       Позабыты еда и питьё, умолкли праздные разговоры — каждый внемлет песне, в которой великий завоеватель совершает подвиги, двигает за собой тысячи воинов, меняя жизни людей, преображая народы и государства. Искандер храбр, но храбрость его на жестокости держится. Воин смел и решителен, но за собой оставляет реки чужой крови и тысячи загубленных жизней. Голос старца словно живой: то взлетает высоко, распевая быстро и ритмично, то затихает, монотонно и протяжно ведая сказ-песню. Но когда старец поёт о конце жизни завоевателя, он словно в душу каждому заглядывает, роняя мудрые слова: велик был воин Искандер, был он правителем земель необъятных, был почитаем и любим, и в страхе перед ним трепетали народы. Да только одного не узрел завоеватель мира — тщетность бытия. Как бы не был велик и силён, ты жизнь свою закончишь, как и любой смертный.       Чонгук невидящим взглядом застывает на седом старце. По нраву ему пение бахши, невольно дедушка Мехмед вспомнился, и в сердце расходится теплота странная, почти позабытая, детская. Много мудрых слов он слышал от него, многому его научил. «Боюсь, ты превратишься в пепел, стремясь за огнём», — теперь эти слова Мехмеда кажутся эмиру пророческими: старик видел и чувствовал больше, чем любой человек.       Альфа уходит в свои мысли и не замечает, как почтенный старец уходит с площади, получая одобрение и благодарность всех гостей праздника, а его место заменяет омега пленительной красоты. Вздох восхищения проносится среди толпы, когда на тугие подушки оседает молодой прекрасный юноша с длинными тёмными волосами, блестевшими, словно шёлк на солнце. Его нежно-карие глаза подведены сурьмой, пухлые манящие губы, алые, словно спелые вишни. На нём кафтан густого красного цвета, вышитый серебряными нитями, нагрудник с нашитыми медными монетами и кожаные башмачки, расшитые бисером. В руках омеги пятиструнный сато и длинный смычок. Он легко поводит по струнам, выводя ритмичную быструю мелодию.       Каким бы пленительно-красивым не был омега, Чонгуку не до него, а вот его другу вдруг становится интересно. Намджун прищуривает взгляд, сначала хмуро и подозрительно, но потом насмешливо и заинтересованно. Не узнать этого омегу невозможно, вот только как юноша из борделя оказался на роскошной коронации эмира?       Альфа подзывает к себе распорядителя праздника, и одного его взгляда достаточно, чтобы тот задрожал от страха. Запинаясь и потея, слуга оправдывается, что пришлось срочно заменить приглашённого певца, который накануне так неожиданно заболел, а этого красивого омегу рекомендовали как лучшего певца в округе Мавераннахра. Намджун уж хотел велеть отрубить голову распорядителю за самоуправство, но тут омега начинает петь.       Снова восторженный вздох проносится среди толпы, ибо более нежного и мелодичного голоса никто никогда не слышал. Намджун отсылает трясущегося слугу, сам попадая под чары пленительного голоса. Альфа уверен: омеге с его места он не виден, и потому открыто и жадно рассматривает красавца. Воистину, Всевышний не поскупился, одарив омегу и несравненной красотой, и невероятным талантом. Вот только судьба, словно насмехаясь, сделала так, что прекраснейший омега попал в бордель, тем самым лишая его всех этих благодетелей. Будь Сокджин сыном богатого купца или знатного вельможи… Да даже будь он из семьи простого крестьянина — от женихов не было бы отбоя. А теперь он падший — утеха на ночь для любого, кто заплатит.       Намджун отворачивается, протягивая руку к сладкому винограду — и так этот омега удостоился слишком много его внимания.       Но Намджун ошибается, думая, что Сокджин не видит его. Едва омега ступил на мрамор роскошного дворца, сердце его затрепетало от восторга. Глаза разбегались от обилия роскоши и богатства, от ярких нарядов и блеска драгоценностей. Такой красивый дворец омега видит впервые. Счастливы те люди, что живут здесь, не зная бед и лишений. Сокджин завидует им. Он бы многое отдал, чтобы жить в такой роскоши и быть свободным ото всех бед, что были за стенами сарая. Ведь власть дарует тебе всё. Так считал простой омега из публичного дома, слепо веря, что его окружают свободные люди, хотя каждый из них по-своему находится в «рабстве»: своих желаний, страхов, в плену богатства и жажды власти.       Мысли опутывают омегу, глаза пытаются выцепить богатого альфу. Он чувствует много жадных и заинтересованных взглядов, Сокджину ничего не стоит охмурить какого-нибудь старого визиря или падкого на сладострастие вельможу. Но тут он видит его — того самого альфу, ставшего для омеги героем и спасителем, альфу, пленившего его сердце в одно мгновение… Но столь же быстро разбившего его. Всего лишь нескольких мгновений понадобилось Сокджину, чтобы понять: Намджун не просто храбрый воин или благородный альфа, он — главный военачальник эмира Самарканда. Теперь на нём не запылённые доспехи, а богатый кафтан, усыпанный драгоценными камнями. Пальцы мужчины унизаны золотыми перстнями, тюрбан из дорогой парчи украшен редкими в их стране жемчугами. Такого альфу упускать нельзя! И если Сокджин не имеет права на любовь, то на роскошную жизнь вполне сгодится! Намджун отверг пылкое сердце и чистую любовь омеги, но от роскошного тела и редкостной красоты отказаться не сможет. Сокджин приложит к этому все усилия!

𖣐𖣐𖣐

      Город тонет в празднике, народ ликует: танцует, ест и пьёт во здравие нового эмира, с правлением которого связывает многие надежды.       Сумерки постепенно сменяются мягким вечером, а тот, в свою очередь, — густой тёмной ночью. Но тут зажигаются факелы и песни, и танцы начинаются с новой силой.       Хан Юнги после праздника на дворцовой площади возвращается в свой юрт, тепло попрощавшись с эмиром Тамерланом и ещё раз напомнив о втором подарке для него. Тамерлан поблагодарил хана, выразив надежду увидеть его на завтрашнем Совете Дивана, тем самым намекая на нужные для обеих сторон переговоры. Хосок от этих слов пришёл в явное нетерпение, горящими глазами смотря на брата.       Сейчас оба чингизида неспешно едут через город в окружении своей свиты и стражников. Каким бы весёлым ни был праздник и как бы ни были довольны жители, всё равно хан ловит на себе хмурые и откровенно враждебные взгляды — монголов здесь явно недолюбливают.       — Юнги? — Хосок отвлекает брата. — Ты ведь заметил, что рядом с эмиром не было омеги: ни супруга, ни даже фаворита?       — Заметил, — Юнги ухмыляется. — Видимо, сердце грозного Тамерлана никем не занято. Это нам тоже на руку. Альфа, в сердце которого нет любви — слабый альфа.       Хосок смотрит насмешливо-удивлённо, поражаясь таким мыслям брата, а Юнги продолжает:       — Если за спиной альфы нет омеги, в руках которого будет его собственное сердце, то альфе нечего защищать и не за что бороться. Омега у альфы должен быть один — единственный на всю жизнь. Такой, ради которого без раздумий руку сунешь в пламя!       Старший тихо смеётся, пристраивая своего коня ближе к брату.       — А ты-то сам? Неужто твоё сердце занято?       — Занято, мой дорогой брат, — мечтательно ухмыляется молодой хан, опустив взгляд.       — И я об этом не знаю?! — Хосок даже привстаёт с седле в изумлении. — Кто он?       — Я не знаю его… Ещё не знаю, не встретил. Но узнаю его из тысячи в тот же самый миг, когда взгляну в его нежные глаза, когда увижу его дивный лик, почувствую его сладкий аромат.       — О-о, брат, не думал, что услышу от тебя такие речи. В твоей постели каждую ночь новый наложник, и ни один из них до утра не оставался.       — Они все не те… И это всё не то. Моё сердце будет принадлежать одному единственному омеге, ради которого я готов мир перевернуть.       — Вот как? — Хосок смотрит серьёзно, немного настороженно, но душа его радуется за Юнги. Его брат — человек с сильными чувствами, способный на поступки… на сильную любовь. — Я буду рад, если ты встретишь своего омегу. Да снизойдёт на тебя благословение Всевышнего, и ты найдёшь того, о ком грезит твоё сердце. Но что, если омега уже будет занят? Что, если не одарит тебя ответными чувствами?       Юнги медленно поворачивает голову, смотрит исподлобья и взгляд его недобрым огнём горит.       — Мой омега будет принадлежать только мне! А кто на чужое позарится — умрёт в муках, в агонии, хрипя собственной кровью!       Более Хосок ни о чём не расспрашивает, в тот самый миг отдавшись сомнению — а нужен ли его брату такой омега, способный свести с ума и толкающий на опрометчивые поступки? И альфа взмолился Всевышнему, чтобы как можно дольше Юнги оставался далёк от пылких чувств.

𖣐𖣐𖣐

      Широкие резные двери закрываются за спиной эмира, отгораживая его от шумного и яркого праздника, что всё никак не умолкает — гремит музыкой и искрится танцами. Чонгук явно устал. Кто бы ему сказал, что дворцовые церемонии высасывают столько сил — не поверил бы. Альфа мог неделю просидеть в седле и рубиться с врагами от зари и до заката, и не испытывать такой усталости. Но взгляд Тамерлана загорается заинтересованным огнём, когда видит перед пышной мягкой постелю застывшего молодого омегу. Тот грациозно склоняется перед эмиром, звеня украшениями из серебра.       — Моё почтение, эмир Тамерлан. Позвольте вашему верному рабу скрасить эту ночь.       Чонгук припоминает о втором подарке хана, осознавая, что этот миловидный омега и есть подарок. А хан действительно не прост. Альфа ухмыляется, медленно походя ко всё ещё склонённому омеге. Он цепляет длинными пальцами омежий подбородок, заставляя того посмотреть на себя. Раскосые чёрные глаза, длинные тугие косы, высокие острые скулы и тонкие чувственные губы — омега действительно хорош, но Чонгуку почему-то кажется, что его подарили не за красивые глаза, а некое умение. И омега подтверждает мысли альфы, горящими глазами смело смотря в лицо эмиру.       Альфа вспоминает о первом подарке — великолепном ахалтекинце, что сейчас стоит в роскошной конюшне. Тот был норовистый и непослушный. Каким окажется этот подарок? Чонгук требовательно нажимает на тонкие плечи омеги, заставляя его опуститься на колени. Омега беспрекословно подчиняется, нетерпеливо облизывает губы с загоревшимися неприкрытой похотью глазами.       — Молодец, — хрипло ухмыляется альфа, — покладистая кобылка.       Чонгук обхватывает тугие косы, наматывая их на кулак, пока юркие пальчики быстро развязывают тесёмку шаровар. Что ж, альфа «объездит» и этот подарок…

𖣐𖣐𖣐

      Совет Дивана в полном сборе и даже «при всём параде» — визири и паши, разодетые в шелка и парчу, стоят стройными рядами перед троном эмира. Все ждут почётного гостя — хана Юнги. Но приходят в изумление, смотря непонимающим взглядом, когда хан входит вместе со своим главным военачальником.       Юнги приводит присутствующих в ещё большее изумление, когда сажает рядом с собой Хосока.       — Эмир Тамерлан, вчера я не смог должным образом представить тебе Хосока — моего старшего и единокровного брата. Хосок — огул — принц монгольской династии и принимает решения вместе со мной. И потому его слово будет значимым на Совете.       Все склоняются перед решением хана, а Чонгук ухмыляется — хан Юнги полон неожиданностей. Он с затаённым интересом смотрит на Хосока — та ещё «тёмная лошадка»: то купец, то герой, спасающий его жизнь, то го-ван, а теперь ещё и монгольский принц. Намджун остался за дверями Совета, стоя за резной нишей и внемля каждому слову своего правителя, но и он был не меньше изумлён услышанному.       Юнги посматривает хитро на Тамерлана, замечая его довольный, «сытый» вид — видимо, его подарок пришёлся по вкусу эмиру. Пора бы и за дело приняться.       — Мы не будем скрывать — нам нужен союз с правителем Мавераннахра, — сразу вступает Юнги, обращаясь к эмиру.       — Тогда и мы не станем таить — нам выгоден союз с ханом Орды, — Чонгук не стал терять время на недомолвки, а сразу выкладывает карты.       Перед эмиром ставят низкий столик, на поверхности которого расстилают искусно прорисованную карту из тонкой телячьей кожи. Юнги узнаёт очертания границ земель, но замечает, что карта немного устарела.       — Здесь, на юг Мавераннахра, недалеко от реки Сейхун, находится земли Яссы. Они станут первыми территориями, которые я присоединю к своему государству! За ними падут Сеистан и Решт, а следом и вся центральная часть Чагатайского улуса.       — Твои замыслы велики, под стать тебе, Тамерлан, — хан одобрительно кивает, многозначно смотря на Хосока. — Вот только… чагатаиды просто так не отдадут свои земли. В каждом из них сидит ордынский наместник.       — С этого дня власти чагатаидов приходит конец! — решительно заявляет Тамерлан. — Отныне Могулистаном, Мавераннахром и всем Семиречьем будут править тимуриды!       — Смелые слова, эмир, — Хосок говорит без насмешки. — Но будут ли силы равны? Яссы — столица Чагатайского улуса, в которой находится ставка ордынского хана и наместник Хусейн Чуфи бросит все силы на борьбу.       — Мои войска пойдут на осаду города и сдержат натиск ордынского войска.       Намджун, стоя за резным проёмом, хмурится немного недовольно. Он понимает, что его друг не говорит главного, но драконьи глаза удивлённо распахиваются, когда слышит слова го-вана.       — Эмир Тамерлан не говорит своей главной цели. Вряд ли только земли, какими бы богатыми они не были, являются желанной добычей. Не так ли, эмир?       Чонгук снова ухмыляется, в который раз понимая — Хосок невероятно проницателен и умён. Он даже на карту не посмотрел, потому как знает всё, как свои пять пальцев.       — Да, — нехотя соглашается эмир. — Не только земли и города. Есть ещё кое-что…       — Великий шёлковый путь, — договаривает за Чонгука хан Юнги. — Захватив эти земли, ты будешь контролировать всю торговлю от Восточной Азии до Европы. В твоих руках будет сосредоточена главная торговая артерия, и ты станешь одним из богатейших правителей Востока.       — Ты прав, хан, — широко скалится альфа, смотря на братьев. Кажется, у них не только единая кровь, но и мысли.       — Тогда ты должен знать — Великий шёлковый путь принадлежит…       — Золотой Орде, — грубо обрывает хана Чонгук. — И именно поэтому нам нужен сильный союзник, которого видим в твоём лице, хан Юнги. Противостоять ордынскому войску сможет только равный им по силе. Если мы объединимся — мы станем непобедимы.       Братья молчат, мягко улыбаясь и пытливым взглядом оглядывая лица сбитых с толку визирей и пашей. Вряд ли кто-либо из них ожидал услышать сегодня такие речи. Но никто не ропщет и слова против не скажет, лишь испуганно переглядываются меж собой.       — Мы будем на стороне эмира Тамерлана, — кивает хан довольно. — И в нужный момент придём с войском.       Чонгук вдыхает глубоко, ему по нраву ответ гостя. Судьба сама неожиданно подослала к нему столь нужного, а главное, сильного союзника, с которым и против самой Орды идти не страшно.       — Да будет так, — Чонгук склоняет голову в знак согласия. — Только… мы не услышали встречного пожелания от вас. Неужто монгольскому принцу и хану ничего не нужно от союза?       — Всего лишь малость, — улыбается Хосок, а глаза всё равно горят хитрым огнём. — небольшой кусок земли на западе от Хорезма — владения хана в Мангышлаке.       Хосок хитёр, но и Чонгук не промах. Ему достаточно одного взгляда на карту, чтобы понять: Мангышлак — приграничные владения Орды, полуостров, где сосредоточены важнейшие пути к Гирганскому морю. Хан будет в не меньшей выгоде, что и сам Чонгук.       — Да будет так, — альфа решительно встаёт с трона, протягивая руку для скрепления союза. — Эмир Тамерлан будет на стороне хана Юнги и в нужный момент придёт с войском.       Его руку крепко пожимают в ответ, а лисьи глаза смотрят спокойным довольным взглядом. Отныне эмир не один в начале своего пути. Рядом с ним его верный друг и преданные союзники.

𖣐𖣐𖣐

      Чонгук наблюдает из своих покоев, как солнце окутывает своим обжигающими лучами стены и площадь его дворца. Слуги мельтешат за его спиной, тихо выполняя свою работу. Альфа протирает глаза и устало вздыхает, всё так же стоя перед окном, понимая, насколько тяжело ему дался первый Диван. И хоть прошло всё лучше, чем он ожидал, но это только начало — ему ещё многое нужно сделать. Город в упадке: разгромлен, расхищен Монгольской империей и не только ей. Визири и паши так же приложили к этому свои алчные руки, и Чонгуку ещё предстоит трудный путь, чтобы стать великим правителем поднебесной. Он решает поступить, как и его знаменитые предшественники: начать с народа — услышать их жалобы и недовольства. Ведь именно им известен, кто здесь герой, а кто разбойник, наживающийся на простых людях.       Своё решение Чонгук не откладывает, вмиг призывает слугу, озвучивая просьбу. Тот стоит, склонившись в глубоком поклоне, и прячет удивлённый взгляд, но расторопно выполняет услышанное. Минутами позднее слуга возвращается, держа в руках стопку невзрачной одежды из недорогих тканей. Чонгук стоит переодетый, а его дорогие одеяния, вышитые шелковыми нитками и золотом, остались на кровати. Альфа смотрит на своё отражение в большом зеркале, понимая, насколько одежда способна изменить человека до неузнаваемости. Черный халат-кафтан, пояс коричного цвета и чуть потрепанный колпак, на ногах черные махси — и он вполне походит на обычного земледельца.       Чонгук успевает спрятать свой кинжал за поясом, как в покои стучат, и после его одобрения на пороге появляется Намджун. Его глаза в изумлении округляются, как только он видит эмира, облаченного в неподобающую его статусу одежду и явно что-то задумавшего, о чем привычно не сообщил ему.       — Куда это ты направился? — альфа почтительно склоняется, а потом подходит ближе.       — Прекрати мне кланяться, когда мы одни, — Чонгук понимает, что уйти одному теперь не удастся. — Что тебя привело ко мне?       — Куда собрался, спрашиваю? — Намджун отвечает вопросом на вопрос, очевидно понимая, что альфа пытается ускользнуть.       — Да так, решил осмотреться, пройтись по городу и по базару. Хочу услышать голос народа: о чём толкуют и судачат.       — Решил узнать, кто тут есть кто и покарать зажравшихся визирей и беев? — Намджун прекрасно понимает намерение друга. Его и самого посетили эти мысли, как только Чонгук сел на трон. — Так с чего начнем? Думаю, мне тоже стоит сменить одежду, чтобы не выделяться рядом с тобой, — альфа окликает слугу: — Эй! Кто там есть? — на его зов тут же входит бета с опущенной головой, ожидая распоряжений. — Принеси и мне такую же одежду. Быстро! — приказывает и переводит взгляд на друга.       — Ты не исправим! — хохочет Чонгук, кладя руку на плечо альфы, и тянет на себя.

𖣐𖣐𖣐

      Чонгук с Намджуном сворачивают в сторону площади в сопровождении двух бостанджи, что следуют за ними. На дополнительной страже упорно настоял друг, уверяя, что впредь небезопасно бродить в одиночку по улицам города. Никто не смеет поспорить, что они способны защитить себя, но Тамерлан уже успел нажить себе врагов, свергнув марионетку с трона, а значит — стоит более тщательно заботиться о безопасности нового правителя. Недоброжелателей стало намного больше, и вдвоем они попусту могут не справиться, если на них нападет целый отряд.       Выйдя на большую площадь, где расположен Сиабский базар, альфы слышат возгласы продавцов, нахваливающих товар и привлекающих к своим лавкам покупателей. Под отрытым небом, плотно стоя друг к другу, расположены деревянные палатки, а их козырьки защищают товар и самих купцов от пылающего солнца Востока. Здесь очень оживленно, народ обхаживает прилавки, подолгу выбирая и покупая необходимые товары. Пройдя немного вглубь базара, в ноздри ударяет резкий запах специй: куркума, кардамон, пажитник, зира и многое другое, что заставляет заиграть вкусовые рецепты и щекочет нос. Следуя дальше, взор альф падает на разнообразные ткани, ковры и ювелирные изделия, которых здесь тьма, но они проходят мимо, направляясь по узкому проходу в сторону палаток с овощами и фруктами. Там собирается обычный народ и можно купить еду за медные монеты.       Чонгук с интересом рассматривает суетящихся людей, где каждый занят своим делом, пока по правую руку не замечает прилавок с тандыр-наном. Он подзывает Намджуна кивком головы и подходит ближе к продавцу.       — Ас-саляму алейкум, уважаемый! — обращается к невысокому, но достаточно упитанному мужчине. — По чём твои лепёшки?       — Ва-аляйкуму с-салям, два акче, — произносит тот радушно и, подойдя ближе к прилавку, начинает обмазывать хлеб маслом, чтобы придать ему блеск.       — Упакуй мне четыре, — а потом уверенно берёт одну из лепешек и ломает на четыре части, делясь куском сначала со своим другом, а потом и стражниками. — Как у тебя торговля? Я приезжий и хотел бы узнать немного о вашем народе, — жуя мягкий хлеб, Чонгук продолжает играть свою роль. Ему не стоит труда строить из себя простолюдина. — Говорят, у вас новый эмир?       Торговец слегка прищуривает глаза, с недоверием осматривая мужчин, но видя, как те жадно уминают лепешку, немного расслабляется.       — Что могу сказать? Я не особо интересуюсь делами сарая. Я обычный человек, и мне дела нет до визирей. Меня беспокоит только то, что налоги растут. Да, эмир в городе сменился, и теперь никто не знает, чего ожидать.       Он умолкает, как только рядом стоящий покупатель, что все это время рассматривал товар, внезапно наклоняется ближе к Чонгуку и шепчет ему на ухо:       — Нашего предыдущего эмира убил зверь, и мы теперь побаиваемся гнева Иблиса. Видимо, постигло нас ланъат. Теперь остаётся лишь молиться Всевышнему о милости нового правителя и блага для страны.       Мужчина не успевает договорить, как Намджун подаётся вперёд. По лицу заметно, что его разозлили такие слова, да ещё сказанные простолюдином.       — Надеюсь, ты не собираешься его убить? — незаметно схватив друга за локоть, Чонгук говорит шепотом, притягивая его к себе. Благо на базаре шумно и это ускользает от слуха остальных.       — Да не оставит вас милость Всевышнего, — говорит Чонгук более громко, чтобы на этот раз его услышали. — Спасибо за лепешки, — бросает несколько монет на прилавок и, подхватив Намджуна под руку, тянет в сторону.       — Я ему… — тот брыкается и оглядывается на стоящего у палатки храбреца, что посмел так открыто назвать Чонгука зверем.       — Успокойся. Нам не нужна шумиха, — продолжая тянуть Намджуна подальше от этого места, Чонгук оглядывается по сторонам, замечая, как в другой стороне площади проходит представление уличных акробатов. Те показывают свои умения во владении саблей с огнём, и это выглядит весьма завораживающее. — Нам туда!       Под просторным небом, увенчанным благосклонным солнцем, они протискиваются через толпу и попадают в кольцо собравшихся зрителей. Все с восторгом наблюдают за представлением, не замечая ничего вокруг, позволяя Чонгуку с его свитой протиснуться ближе к артистам. Альфа смотрит, не отрывая взгляда от умелых актеров, что развлекают народ. В голове возникают мысли, что всё это красочно и дивно, но сабля предназначена для боя, а не для игр на сцене.       — Что за дурачество такое? Как можно использовать оружие для развлечения глупых людей? — с неким отвращением говорит Чонгук.       — Это всего лишь представление, не относись к этому так серьёзно, — хлопает его по плечу Намджун, стараясь успокоить.       — Сабля, неважно из какой она изготовлена стали, подчиняется тому человеку, который ей управляет, и исход боя решает именно воин, а не оружие, — слышен бархатный голос где-то слева.       Вслед за дивным голосом Чонгук отчетливо ощущает аромат «ванильного пиона», что медленно заполняет его лёгкие, вытесняя воздух. Среди всех запахов большой толпы, перемешанных с потом и грязью, нежный и сладкий аромат омеги ощущается нектаром. Необычно. Невероятно вкусно.       Но тут же, мысленно одёргивая себя, Чонгук резко блокирует тягу к этому аромату. Разворачивается и с удивлением разглядывает омегу, посмевшего с ним заговорить, да еще и обсуждать оружие. Это прерогатива альф, а не омег.       — Сабля это не игрушка. Оружие есть оружие, хотим мы этого или нет, но оно защищает наш дом, — альфа не упускает момента уколоть этого выскочку.       — Если им владеет безумец, то мир утонет в крови, а если дать его в руки безнравственному человеку — пострадают невинные люди. Сабля в руках безжалостного эмира становится ядом для народа, ведь его мания величия может привести к гибели.       Чонгук рассматривает омегу, что не отводит взгляда от представления, полностью его игнорируя. Незнакомец одет в красивую красную накидку с золотистыми узорами, что прикрывает его голову, оставляя открытым лицо. Перед взором Чонгука предстают прекрасные черты: карие глаза, с жадностью смотрящие на саблю и горящие, словно пламя среди кромешной ночи, брови, сведенные домиком, ровный нос и манящие блеском вишнёвые губы. Чонгук встречал немало красивых омег, но этот необычным образом привлекает внимание. Злость на самого себя наполняет внутренности, и альфа сжимает руки в кулак, резко отводя взгляд от этого наглеца.       — Всевышний милостив, — еле сдерживает смех Чонгук. — Каждый мыслит в меру своих возможностей, и вряд ли я могу услышать что-то новое от омеги, которому суждено вечность прислуживать супругу, ведя домашнее хозяйство. Омегам не дано понять, каково это — держать саблю и воевать за место под солнцем.       — Знаете, не сабля кормит народ, а труд людей, — омега не прекращает блистать умом перед незнакомым ему альфой.       — Сабля — это фундамент, на котором держится людской быт, где такие омеги, как ты, сидят в тёплом доме и растят детей, и только глупые язвят мужу. Мне жаль твоего супруга, — Чонгук не остаётся в долгу уколоть слабый пол, что имеет право открывать свой рот лишь в покоях, издавая стоны под альфой. На большее они права не имеют.       — Конечно, омегам суждено вечность потакать прихотям своего хозяина.       Омега одаривает улыбкой эмира и, больше не сказав ни слова, уходит, проталкиваясь через толпу. Он подходит к одному из выступающих и что-то ему говорит, протягивая руку. Тот ухмыляется, смотря на омегу, вышедшего к нему, не боясь насмешек в свою сторону.       — Думаю, сабля не для тебя. Боюсь, тебе сил не хватит, — на эти слова толпа начинает громко смеяться, расступаясь и давая им ещё больше пространства.       Омега лишь делает шаг вперёд, не обращая внимания на людей и возгласы в его сторону. Он окидывает взглядом толпу, но возвращает внимание сабле, которую ему протягивают. Изящные пальцы, окольцованные золотыми перстнями, захватывают деревянную рукоять, и под рев толпы омега подымает саблю у себя над головой, делая резкий и такой четкий взмах.       Кто сказал, что железо неподвластно тонким пальцам?       Омега воплощает изящество и мастерство в каждом своём движении — сабля сияет в лучах солнца, оставляя за собой в воздухе следы грациозных махов. Звук металла наполняет воздух ритмичным эхом и создаёт мелодию каждого движения.       Чонгук замирает в изумлении, во все глаза смотря на зрелище. Он никогда не видел такого искусства и мастерства у омег, только у альф, которые считались вершителями боевого искусства. Каждое отточенное движение омеги вызывает в нём восхищение и уважение к таким навыкам. Толпа, солидарная с эмиром, замолкает: вокруг них царит полное молчание, прерываемое только звуками сабли и ритмичным дыханием омеги. Всё внимание альфы сконцентрировано на нем, как будто время останавливается, а сами наблюдатели становятся пленниками грации и мастерства этого незнакомца. Атмосфера наполняется невероятной энергией и накалом страсти, запахи перемешиваются в воздухе, и Чонгук ощущает, как каждое движение омеги переживает его собственное существо, будто собственная душа становится единым целым с движением сабли.       Когда рука омеги делает резкое движение в сторону стоящего неподалеку альфы, что нагло высмеивал его еще пару минут назад, а остриё острого лезвия касается кадыка, все в ужасе замирают и ахают. Взгляд омеги скользит по испуганному лицу, а после переходит на Чонгука, и он отчетливо понимает: этот жест является вызовом именно для него. Эмир поднимает уголки губ, слегка оголяя белоснежные зубы, и щурит глаза, принимая адресованный ему посыл. Рука омеги резко опускается, откидывая саблю на землю. Чонгук замечает бету, стремительно пробирающегося через толпу в сторону того омеги, и, подойдя, что-то шепчет на ухо. Омега поправляет красную накидку и направляется прямо к Чонгуку, что взгляда с него не сводит, а за ним следует тот парень, что в руках сжимает саблю, видимо, он не простолюдин.       — Всевышний забирает больше, чем даёт, и не стоит обесценивать слабый пол, указывая на их место, уважаемый, — бросив это в лицо альфе, омега исчезает в толпе на глазах у изумленных людей.       — Не дай Всевышний такого омегу в спутники жизни, — фыркает Чонгук, развернувшись к Намджуну в поиске поддержки, но тот лишь улыбается в ответ.       — Не бери в голову, это лишь часть представления, не более. Думаю, все это было запланировано.

𖣐𖣐𖣐

1364 год. Два года спустя. Персия. Государство Сефевидов (шахская династия). На границах Пурсуаш.       Свеча играет бликами от колыхания воздуха, освещая развернутую карту на столе. Устремленные взгляды троих альф, планирующих ещё один поход, пристально изучают её. Битва должна увенчаться успехом. Иначе никак. У них нет права на поражение, только победа.       — Ты уверен в своей стратегии? — поднимает глаза Юнги, смотря на Чонгука.       — Думаешь, я два года сражаюсь, чтобы в конце просто отступить и вернуться ни с чем? — тот меняется в лице и взгляде, демонстрируя свое недовольство вопросом.       — Я не сомневаюсь в твоей тактике, ты за эти два года присвоил Бухарскую империю, Ферганскую долину и сейчас мы стоим на границах Пурсуаша, что станет началом в завоевании Персии. Если падёт он, за ним покорятся и остальные. Переспрашиваю, чтобы всего лишь удостовериться. Эта битва наша единственная возможность.       Юнги прекрасно понимает, чего именно жаждет Тамерлан, ведь ему самому не чужды такие желания.       — Я, как и эмир, считаю, что нам стоит распределить войско на три части и сделать центр основной силой. Тогда нам удастся расколоть их изнутри, — Намджун старается перевести тему и отвлечь альф, понимая, что ссора между правителями не приведёт ни к чему хорошему.       — Открой мне свой истинный замысел, — все эти два года ведя с Тамерланом войско бок о бок, Юнги уже изучил этот хитрый взгляд, что всегда прячет настоящие планы. Чонгук умеет скрывать свои намерения и застаёт врасплох даже такого опытного воина, как хан.       — Ты всё же изучил меня. Похвально, — произносит Чонгук, отводя взгляд. — Но в тоже время слишком опасно для меня. Если ты однажды станешь моим врагом, боюсь, мне придётся приложить немало усилий, чтобы тебя уничтожить, — и вновь лукавая улыбка возникает на его лице. — Я послал гонца к шаху Скандеру. Если он примет мои условия, а не станет глупить, как в первый раз, отправляя мне обратно голову моего посланника, то поверь: это сражение закончится быстрее, чем ты успеешь моргнуть. В противном случае — Пурсуаш утонет в крови этих безумцев, что посмели встать на моём пути.       — Кого ты отправил и что именно задумал? Не забывай, сейчас мы союзники, и я должен знать о твоих будущих действиях и планах в первую очередь, — Юнги не унимается, ведь сложно предсказать, что на самом деле замышляет Тамерлан.       — Дождись моего гонца, а после всё узнаешь из его уст, — в шатре повисает гробовая тишина, и каждый затаённо ожидает ответа, который должен принести воин.       Спустя какое-то время в шатёр эмира входит Хосок, что кланяется в знак уважения обоим правителям и после одобрительного кивка Тамерлана проходит к столу, присаживаясь на подушку.       — С какими вестями пожаловал? — первым нарушает тишину Чонгук.       — Ты отправил Хосока к этому кафиру? — Юнги возмущён выходкой Тамерлана: Хосок — его брат, и рисковать его жизнью хан не намерен.       — Кроме него никто не смог бы выполнить моё поручение, твой брат умело ведёт переговоры и может переубедить даже самого свирепого зверя, — Чонгук тянет руку к вину и делает небольшой глоток, дожидаясь ответа от Хосока.       — Я передал твоё письмо лично в руки Скандеру. Вначале он разозлился подобной дерзости с нашей стороны, но потом успокоился и, немного пораздумав, всё же принял твоё условие, — Хосок, конечно, не стал говорить, что ему чуть голову не отрубили, но его сноровка и подвешенный язык спасли ему жизнь. — Он готов выйти с тобой на поле боя один на один и поставить точку в этом сражении. В живых останется лев, которому достанется всё, а другому — сабля врага станет кафтаном, а победа врага будет Джаназа-намазом.       — Но вы всё же будьте на чеку, потому что враг не из тех, что сдастся даже после смерти противника. Скандер падёт от острия моей сабли, но какой бы ни был исход, ни один из вас не должен вмешаться в наш бой. Я покончу с ним на глазах у всего его войска и обрету полную власть над Персией и они преклонят передо мной свои головы.       — Но стоит ли верить старому лису? Боюсь, он не будет играть честно, — голос Намджуна звучит встревоженно. Он всегда переживает за своего друга и в эти моменты не может сдержать эмоций.       — Ты думаешь, он станет рисковать? — Чонгук смотрит на него. — Не думаю… Это битва станет решающей. Я не собираюсь больше терять своих воинов и намерен поскорее закончить это кровопролитие. Если Скандер падёт — Персия станет моей. Если паду я — эти земли станут мне могилой, — последняя фраза хоть и звучит тише, но в ней нет ни ноты страха. — Расставить войска в том порядке, что я сказал, и покорно ждите окончания нашего сражения. Я буду честен к врагу. Всевышний со мной! — Чонгук подбадривающе хлопает Намджуна по плечу и снова делает глоток вина, будто уже празднует свою победу.       Он не боится умереть. Он больше боится встретиться с родными, так и не отомстив за их невинно-пролитую кровь. Сейчас же эмир отбрасывает все страхи и смело идёт к величию, чтобы стать еще ближе к Ибрагиму. Месть заставляет его двигаться вперёд!

𖣐𖣐𖣐

      Чонгук верхом на своем могучем коне, нетерпеливо топчущем землю копытами, возвышается над всеми. Его доспехи искрятся в лучах яркого солнечного света. Он величественен и непоколебим, каждая мышца его тела напряжена в ожидании. Вокруг Чонгука расстилается пылающая долина, солнце, находящееся в своем зените, обжигает своми лучами, поддавая жару этому «судному дню». Вдали виднеется гряда гор, что словно стражи наблюдают, ожидая грозного противостояния. По краям долины располагается войско, словно два несгибаемых щита, готовых отразить любую атаку. Каждый воин ждет момента, когда сабля окажется в его руках, и он сможет проявить свое мужество и верность эмиру.       Чонгук с саблей в руках гордо стоит на этом поле битвы, где ждет неотвратимое столкновение с противником. Вокруг него воины готовы вступить в смертельный танец, а он сам, как их повелитель, готов привести своих людей к победе. Это не просто битва, это испытание, которое может изменить ход истории. Только горящий взгляд Чонгука и блистающая сабля в его руках свидетельствуют о том, что они стоят на пороге невероятного, того, что запомнится на века.       Итог один. Выживет лишь один зверь. Один султан для Персии.       — Ты уверен в своём решении? — вновь переспрашивает Намджун.       — Я никогда не сомневался в себе, так и ты верь мне, мой Айбарс, — бросая эти слова, Чонгук дергает поводья и направляет коня вперёд.       На противоположном конце поля, возвышаясь над толпой воинов, на своем коне сидит Скандер. Он выглядит непоколебимо, словно воплощение силы и решимости. Фигура альфы обрамлена темным облачением, развевающимся на ветру, создавая мрачную ауру загадочности. Он так же дергает коня и выезжает навстречу Чонгуку.       Они встречаются посередине поля, словно два непреклонных гиганта, готовых развязать смертельный танец. Напряжение в воздухе плотное и непроницаемое, как перед грозой. Их взгляды переплетаются, сияющие глаза каждого из них отражают готовность к столкновению и красные пламенные искры, зажженные в глубине их душ.       — Я наслышан о тебе, Тамерлан, — первым тишину нарушает Скандер. — Я восхищался твоей храбростью до той поры, пока ты не вступил на мои земли.       — Ты считаешь, что это твои земли? — с неким презрением отвечает Чонгук, сжимая в руках саблю, что подарил ему отец. — Ты всего лишь марионетка в руках Византии, — издёвкой отдаёт в голосе.       — Ты на что намекаешь? — крик эхом разносится по всему полю. — Я царь Персии! — под гордым взглядом Скандера поле битвы будто оживает.       В этом мгновении от его слов словно земля начинает дрожать, как будто отвечая на вызов правителя Персии. Из-под черных туч вырывается яркая молния, освещая поле битвы магическим светом. В этот миг время, кажется, замирает, атмосфера наполняется душным ожиданием. Природа сама признает величие этих двух воинов, создавая идеальную сцену для их схватки.       — Шаханшах Персии? Твое величие будет утопать в пыльных страницах истории, а я вознесу свою саблю и величие народа на века! От твоих отрицаний ничего не изменится, — Тамерлан слезает с коня, гордо подняв голову, и испепеляющим взглядом смотрит на врага, что так же в ответ слезает на землю. Он поднимает глаза к небу, где бесконечное пространство расстилается перед его взором.       — Ты возомнил себя Всевышним или Иблисом во плоти, который вправе решать чужие судьбы. Думаешь, можешь судить кого-то? — царь оголяет свою саблю и остриём касается земли, приближаясь к Тамерлану.       Чонгук пронзает взглядом пространство, словно пробираясь сквозь время, чтобы обнаружить ответ в самой глубине своей души. Внутри него бушует вечная борьба между тьмой и светом, и в этом решающем моменте он принимает решение.       — Да, решаю! И сейчас мой Иблис во плоти, — вокруг всё замирает, атмосфера насыщается невидимым напряжением. Тамерлан оголяет свою саблю и делает пару шагов в сторону Скандера, принимая боевую позицию: ноги чуть расставлены на ширине плеч, рука крепко сжимает холодную рукоять, а взгляд полностью прикован к врагу. — Не стоит затягивать неминуемое, так пусть останется один из нас.       Он сознательно задерживает свою атаку, словно танцуя на грани между светом и тьмой. Взгляд его проницательных глаз скользит по Скандеру, улавливая каждое движение, каждую дрожь его мышц. Тамерлан знает: этого врага не следует недооценивать, ведь он сражался за свою землю с таким пристрастием и отвагой все эти два года.       — Как думаешь, одобрила ли Византия твой выход ко мне? — эти слова звучат с ноткой насмешки, а сам Чонгук осознает, что они заденут самое больное место в сердце Скандера. Гнев воистину враг здравого смысла!        Напряжение в воздухе становилось всё плотнее, как перед бурей. Поле битвы становится будто ареной, где судьбы народов будут решаться всего двумя людьми.       Скандер, очевидно, не в силах себя удержать, делает резкий выпад вперёд, все-таки нападая первым. Его внезапное действие ошеломляет коней, которые в испуге неожиданно отступают. Чонгук ощущает, что его предчувствия сбылись: Скандер слуга Византии. В его жилах текут страсть и дух настоящего храбреца, который сегодня ведет свою смертельную схватку с достойным противником один на один. Тамерлан никогда не сомневался в мастерстве Скандера, иначе бы он не предложил возможность, где только двое могут решить свою судьбу. Он не стал бы оголять свою саблю, чтобы сражаться с трусливыми кроликами, лишенными силы и мужества.        Чонгук видит в Скандере ту самую светлую и темную сторону души, что привлекает его внимание и вызывает смешанные чувства. Скандер — буря, бушующая силой и гордостью, и Тамерлан понимает, что именно сейчас он должен противостоять этой буре, найти в себе силы и разгадать загадку этого могучего воина.       Они вступают в безжалостную схватку, где каждый удар пропитан яростью и решимостью. Сабли рассекают воздух, создавая звук столкновения металла, а искры летят во все стороны, озаряя мрачную атмосферу боя. В хитросплетении резких движений и блестящих ударов Скандер находит момент и наносит удар, раня Чонгука в плечо. Внезапная боль пронизывает тело, но Тамерлан не останавливается. Намджун вздрагивает, когда видит, как плечо Чонгука рассекается саблей противника. Его конь подаётся вперёд, желая помочь названному брату, но уверенность Тамерлана, которую он демонстрирует в бою, все-таки заставляет придержать коня и оставаться на месте.       Скандер медленно отходит назад, давая Тамерлану время для передышки. Он продолжает смотреть на него, не отводя глаз, понимая, что эта битва только началась и ни одно движение, ни одно дыхание не должны остаться незамеченными. Чонгук, что был ранен, остается стоять на коленях, но его взгляд наполнен готовностью продолжить схватку.       — Не стоило ступать на мою землю и вызывать меня на бой. В вас играет молодая кровь, и вместо того, чтобы обходить старших стороной, вы хотите доказать свою глупость, — он начинает громко смеяться, так, что хрипловатый хохот разносится по всему полю, и его подхватывают собственные воины.       — Ты прав! — наконец-то выпрямляется Чонгук. — Но не учёл одного: я тебе позволил показать то, на что ты способен, и что в итоге — лёгкая царапина на плече? Это всё, на что ты способен, старый лис? — ухмылка возникает на лице, заставляя Скандера нахмуриться от злости. — Я позволил тебе немного поиграть со мной, всего лишь, чтобы оценить твои навыки. Признаюсь, опыт и храбрость есть, но ты слишком поспешен в своих действиях и подвластен гневу, что делает из тебя раба собственных эмоций, — Чонгук произносит слова с величественной уверенностью, воплощая силу и власть. Затем он резко подымается с колен и надвигается на врага, каждым движением демонстрируя свое мастерство и полное понимание всех скандеровых умений.       Бой, что длился больше часа, заканчивается полной победой Тамерлана, когда голова Скандера отлетает на пару метров от тела. Чонгук всё ещё сжимает в руках саблю, языком проходит по собственным губам, пробуя кровь врага на вкус, что забрызгала его лицо и теперь стекает большими каплями, оставляя кровавую дорожку. Альфа с превосходством выпрямляется в спине и остриём сабли касается земли, по которой стекают алые следы, и гордо поднятой головой смотрит на войско Скандера, которое в панике переглядывается между собой. Каждому старому лису найдётся свой лев, что охотно приручит этого хитрого зверя…       — Слушай меня, войско Персии, — Чонгук свистит, подзывая коня, и уже через мгновение седлает такое же горделивое животное. Поднимает раненную руку с саблей к небу и громко произносит слова: — Если вы готовы служить мне, я сжалюсь над вами и вашим народом. Оставлю в живых и позволю жить под моим покровительством. Но если вы выберете иной путь и пойдете против меня — вас ждёт участь вашего царя! — многие тут же склоняют свои головы перед новым эмиром, но лишь единицы выбирают иной путь, чем обрушивают на себя гнев Иблиса.

𖣐𖣐𖣐

      Тамерлан больше никого не жалеет, невзирая на чины. Он позволяет своим людям полностью завладеть городом, отдавая на разгром и грабёж. Те, кто противятся, умирают в муках. Чонгук лишь наблюдает за происходящим и наслаждался, как его солдаты сбрасывают головы поверженных врагов с городской стены.       — Он страшен в гневе, — произносит Хосок, стоя на краю крепости рядом с Юнги. — Мне порой кажется, что мы взяли в союзники не того зверя.       — Любому зверю нужен хозяин. Тамерлан очень ценен для нас: его ум и стратегия в бою привели к победе. Сможет ли Тамерлан так же быстро завоевать Золотую Орду и подчинить ее себе? — хана волнует именно эта часть сделки. Юнги понимает одно: лишь Тамерлану в силах вернуть ему законный трон.       — Тамерлан не зверь, — задумчиво говорит Хосок. — Это Иблис — сам дьявол во плоти. И вряд ли кому-то удастся его обуздать. Он не прощает ошибок.       — Нам нужен именно такой человек, который не даёт второго шанса, ведь ошибки совершаются единожды. Если это повторяется, то уже является плохой привычкой, — Юнги спокоен, понимая, что сделал правильный выбор. — Я полностью солидарен с Тамерланом и поддерживаю каждое его решение, не стоит переживать, мой брат. В одном я не сомневаюсь — он никогда не предаст нас!       — Но он строит пирамиды из человеческих голов! — обеспокоенный Хосок пытается заглянуть в глаза Юнги, но натыкается на хладнокровный взгляд.       — У каждого великого воина свои причуды и узнаваемый почерк, которыми он устрашает других. Из-за таких зверств завоевания Тамерлана становятся дастаном на устах народа. Именно они возвышают эмира и наводят страх на других. Нам остаётся лишь наблюдать за всем этим.

𖣐𖣐𖣐

      Полная луна освещает кровавые улицы Пурсуаша: город тонет в бесчинстве захватчиков, на улицах слышны крики и мольбы, скрежет сабель и топот лошадиных копыт. И как усидеть самому Иблису в мраморном дворце, когда вокруг него стихия смерти и разрушения.       Чонгук седлает коня, выезжая в город, тонущий в крови его жителей. Ему нравится то, что он видит: реки крови, отрубленные головы; и радуется тому, что слышит: крики и мольбы о пощаде. В сумраке мерцают огни пожарищ, пыль подымается из-под копыт его лошади. Она медленно ступает по улице, давая хозяину возможность рассмотреть происходящее.       Внезапно где-то из переулка доносится надрывный крик омеги, что говорит на другом языке. Среди всех голосов альфа отчётливо слышит чужеземный язык и прекрасный голос. Чонгук резко тянет поводья, направляя коня в это место. Он не понимает, почему его тянет именно в эту сторону, и не может сам себе объяснить такого поступка. Криков и плача этой ночью полно, ими будто заполнен весь город. Его войско пирует, наслаждаясь вином и омегами — это их награда за долгие два года войны. Чонгук не собирается останавливать их, но, подъезжая к темному переулку, видит брыкающегося в руках своих воинов омегу с искажённым от страха лицом. Даже издалека Тамерлан замечает его длинные золотистые волосы, переливающиеся при свете луны, и стройное тонкое тело, едва прикрытое лоскутами ткани, — все, что осталось от его одежды.       — βοήθεια… — кричит нежным голосом омега на чужом языке, когда один из воинов валит его на холодную землю, разрывая последние остатки одежды.       Чонгук в замешательстве. Он прежде не видел такой красоты, столь несвойственной Восточным омегам. Волна вожделения накрывает его с головой, а мысли формируют желания: этот омега должен принадлежать ему! Чонгук слезает с коня и, не произнося ни слова, оголяет свою саблю, направляя ее на насильников — двух альф из пехоты. Их головы отлетают в сторону, а кровь разбрызгивается, попадая на омегу. Невелика потеря. Бездыханные тела падают на землю, а Чонгук наклоняется ближе к парню, протягивая ему руку. Он поднимает незнакомца на ноги, заставляя встать перед ним во всей красоте, и уже ближе рассматривает его черты лица. В полумраке видны лишь очертания, но даже их хватает, чтобы понять — омега очень красив.       Чонгук просто не верит своим глазам, подзывает бостанджи, требуя подать зажженный факел, и поносит к лицу дрожащего омеги. Несчастный пытается хоть как-то прикрыться ладошками, закрывая оголённую грудь и живот, а шаровары едва держатся на обольстительных бёдрах. Но не это заставляет сердце альфы забиться в восторге — лик омеги прекрасен! И если золотистый цвет волос альфа заметил ещё издалека, то сияющие изумрудным светом глаза он видит прямо сейчас. Заплаканный взгляд полон страха, слёзы текут по бледным щекам, а пухлые губы дрожат, сдерживая рыдания. Но даже столь плачевный вид омеги не может скрыть его необычайной красоты. Что же будет, если разодеть омегу в шелка и драгоценности?       — Как тебя зовут? — задает вопрос на своём тюрском, при этом продолжая нагло осматривать хрупкое тело. Чонгук не упускает момента насладиться его красотой, но незнакомец лишь смотрит глазами, полными слёз, и молчит в ответ.       — Ты не понимаешь меня? — решает говорить на фарси.       — Немного, — снова звучит бархатный голос.       — Как тебя зовут, ажнабий? — повторяет свой вопрос Чонгук.       — Чимин… — юноша немного запинается, ведь знает не так много на фарси.       — Ты станешь изумрудом моего сарая! — уверенный голос Тамерлана громко повелевает свою волю, и его слова эхом разносятся по маленькому переулку.

𖣐𖣐𖣐

Дворец Голестан       Чонгук входит в мраморный тронный зал дворца Айван-и-Тахт-и-Мармар. Под его ногами прохладный мрамор, по которому ступала нога самого великого Александра Македонского. А до него красоту этого дворца узрели древние цари Персии. Мозайка стен всё ещё хранит следы их старой веры — потомков бога Ахуры Мазды, искусно замаскированную исламскими мастерами. Тенистые айваны чередуются закрытыми залами. В проходах и террасах, выложенных красочной керамикой, эхом отдаётся журчание фонтанов, соединённых меж собой ручейками. Широкие медные чаши, наполненные углём, дают свет и тепло. Аромат благовоний благоухает вокруг.       Слуги падают ниц перед новым правителем, ладонями упираясь в прохладу мрамора. Их непривычно яркие одежды, густо подведённые сурьмой глаза и смуглая кожа разительно отличаются от белоснежной кожи того, кого Тамерлан привёз во дворец рядом с собой в седле. Он передаёт всё ещё дрожащего Чимина евнухам, одним только взглядом давая понять: ни один волос не должен с него упасть.       Сердце альфы гулко стучит, пока он медленными шагами идёт к трону — очередному и пока что самому значимому в его завоеваниях. Чонгук знает: впереди у него много битв и много покорённых земель, но где бы он ни был, он всегда будет помнить, кто он.       «Кто я? Тамерлан — сын Тарагая и Текина. Мой отец из клана барласов из Чигатай улуса, бывший эмир города Кеш, который был убит собственным братом.       Кто я? Тамерлан, что за одну ночь потерял всё и стал обычным бродягой без имени и клана, не имеющим право назвать себя истинным именем, которое дал мне отец при рождении. Я не могу обратиться к своему клану, ведь я для них мертв.       Кто я? Тамерлан, который выбрал себе новое имя, чтобы отомстить собственному дяде за смерть моей семьи.       Кто я? Я — Тамерлан, что стал на путь шайтана и заключил с ним дьявольский договор, дабы наказать предателя, но в то же время с именем Всевышнего я пускаюсь бой, надеясь на его милость.       Кто я? Тамерлан, тот самый железный человек, который прославился своей жестокостью и яростью. Великий военачальник собственный победоносной армии, которую воссоздал из пепла Джаханнама!       Кто я? Тамерлан, что навеки закопал своё сердце вместе со своими родителями.       Я Великий Тамерлан, что встал на путь мести. Но этого мало. На этом не кончится мой путь, мне нужен весь этот мир, что будет содрогаться от одного моего имени, не смея больше ни одному человек посягнуть на мою жизнь и жизнь дорогих мне людей.       Кто я? Я Тамерлан, сердце которого чернее ночи. Сколько еще раз мои руки будут в крови? Сколько еще раз я позволю терзать врагам мою окровавленную душу?..       Нет ответов. Но одно я знаю точно — этот мир падёт к моим ногам. Раз судьба выбрала мне такую участь, то осколки разбитого сердца поранят каждого смертного.       Кто я? Тамерлан, который не мог научиться у отца Тарагая боевому исскуству, но сделал это самостоятельно, и теперь умело рубаю головы своих недругов.       Кто я? Тамерлан, который смотрел, как умирал его митти-колибри.       Кто я? Тамерлан, что не успел насладиться любовью папы. И ты сам создал для себя Иблиса, Ибрагим…       Я — Тамерлан, без клана и рода, но возношусь на ещё один трон Персии и иду к своей цели.       Я — Тамерлан, который обрушит гнев Всевышнего на предателя и станет его личным ядом.       Иблисом.       Кончиной.       — Я — Тамерлан, сын Тарагая и Текина, из клана барласов и я иду к тебе, Ибрагим!»       Последние слова Чонгук произносит вслух, которые эхом отлетают от мраморных стен, и садится на свой законный золотой трон.