Класс D-4: Подлинники

После произошедшего я не могла толком заснуть: теперь просыпалась от кошмаров, где меня раз за разом пытались утопить. Я не могла умереть, не могла потерять сознание, не могла выбраться на поверхность. Мне оставалось лишь тонуть целую вечность, биться в агонии. Из-за отсутствия в комнате окон я давно потеряла счет времени. Минуты превращались в часы, а дни, казалось, стали неделями. Мне неизвестно, сколько дней я провела в этом месте, но после первой пытки Себастьян приходил за мной еще несколько раз — именно их я считала, как дни. Меня топили в той же комнате, в чане с водой, под пристальным взором Себастьяна еще четыре раза, пока ему не надоело смотреть на одно и то же. Только после пятой попытки он окончательно понял, что этот способ на мне не сработает. В следующий раз он пришел все с теми же наемниками. Когда они зашли, Себастьян запер дверь на ключ — это прямо говорило мне о том, что в другое помещение меня перетаскивать не будут. В какой-то момент я выдохнула с облегчением, подумав о том, что пытки с водой закончились, но в другой напряглась. Я понятия не имела, что он придумал. На меня пока не обращали внимания: наемники застыли у входа, выстроившись в линию, а Себастьян медленно прошел по комнате. Он оглядел спальню, словно что-то выискивая, а после остановился в центре и легко махнул рукой. Стоявший у стола стул внезапно взмыл в воздух и опустился прямо перед Себастьяном. Честно говоря, меня это удивило: у него все еще есть телекинез? Я думала, что сила «подлинника» поглотила ее. Ну, или она должна была исчезнуть хотя бы потому, что этот ублюдок и так получил невероятную мощь. Это было бы справедливо. Мне стало смешно от собственных мыслей. Справедливость? Ее не существует. Может, когда-то она и была, но со временем это понятие слишком сильно исказилось. — Присаживайся, Тари, — предвкушающая улыбка озарила его лицо. Не знай я, кто он такой и на что готов пойти, решила бы, что он — добродушный человек. — Сегодня я проснулся в прекрасном настроении, поэтому решил не слишком сильно тебя мучить. Я напряглась. Его слова не внушали доверия, а мягкий, почти ласковый тон вводил в ступор, и я все сильнее чувствовала подвох. С места не сдвинулась, и ему это явно не понравилось. Черные глаза похолодели, улыбка на секунду померкла, он метнул в меня злобный взгляд, но уже через секунду все эти эмоции исчезли. Себастьян кивнул головой в мою сторону, и один из наемников приблизился ко мне. Мужчина немного опасливо смотрел на меня, очевидно, не желая получить еще несколько глубоких царапин на лице. Впрочем, те полосы, что я оставила на лицах наемников, уже исчезли — лекари постарались. Хоть это и было очевидно, но я глубоко пожалела, что среди них есть кто-то, обладающий целительными способностями. В этот раз у меня не оказалось сил на сопротивление, но и добровольно идти на пытки тоже не собиралась. Я сидела на кровати, напряженно смотря в карие глаза наемника, уже протянувшего ко мне сильные руки. Он обхватил мои запястья и дернул вверх, заставляя меня подняться. После чего поволок к стулу. Я снова заметила странность: как только мы с наемником подобрались к центру комнаты, Себастьян предусмотрительно отступил к столу, подальше от меня. Я знала, что он ненавидел меня, но чтобы настолько… Мне казалось, что он первым делом устроит мне ад на земле собственными руками. Может, дело не только в отвращении? Интуиция подсказывала, что я что-то упускала из виду. Но подумать об этом мне, ожидаемо, не дали. Наемник усадил меня на стул. Себастьян легким изящным движением руки заставил взлететь несколько толстых кожаных ремешков, до этого лежавших на столе. Кажется, он принес их с собой. Ремни упали прямо в руки наемника, мужчина принялся пристегивать меня к стулу — руки к подлокотникам, икры — к ножкам. Он затянул так сильно, что я сразу же ощутила, как кровь перестала поступать в конечности. Но это была меньшая из моих проблем. — Тари, скажи, ты когда-нибудь ломала пальцы? — невинно, будто бы действительно интересуясь, вопросил Себастьян. Сначала мои глаза расширились. Он спросил не просто так. Уже зная, что последует за этим, я на секунду прикусила язык, а после опустила глаза и вдруг призналась: — Да. Я кожей ощутила, как он обрадовался. Даже в его голосе проскользнули игривые нотки. Все это было далеко не нормальным. И его поведение, и ситуация в целом! Ожидая его слов, я вспотела, кровь отхлынула от лица, воздух словно выбили из легких. — Больно, не правда ли? — я застыла, вперив испуганный взгляд в пол под его ногами. Мне казалось, что его взгляд, его голос, его аура и присутствие давят на меня невидимой стеной. У меня просто не было сил посмотреть на него. Я уверена, что если бы сделала это в тот момент, когда прозвучал его безумный, шипящий голос, просто сошла бы с ума. Было в нем в ту секунду что-то такое, из-за чего даже наемники, стоявшие у стены, смутились — я увидела боковым зрением, как они едва заметно поежились и опустили глаза. Но все эмоции Себастьяна были направлены на меня, и от этого ощущение страха усиливалось в разы. — Еще больнее чувствовать, когда не можешь шевелить не одним, а всеми двадцатью — и на руках, и на ногах. Ты не можешь ничего делать — только беспомощно смотреть на других. Я сглотнула и закрыла глаза. Нарастающее чувство безысходности захватило все сознание. Мне стало еще хуже, когда я услышала тихий смех Себастьяна и последовавшие за ним слова: — Да ладно тебе, Тари. Это не так плохо. Терпимо. Я специально сегодня решил дать тебе небольшую передышку. Ты должна быть мне благодарна, дорогая Тари. Желание расхохотаться и плюнуть ему в лицо перевешивали только страх и чувство обреченности. Я была бы ему благодарна только в одном случае — если бы он сдох прямо здесь и сейчас, на моих глазах. И будь у меня достаточно силы, без промедления осуществила бы это. — Что ж, раз уж благодарности от тебя не дождаться, не будем медлить. Господа, приступайте. Приступ паники захлестнул меня, когда четверо мужчин подошли к стулу и встали по обе стороны от меня. Я вертела головой, пытаясь уследить за каждым из них, будто бы это могло помочь мне удержать их. Когда они синхронно склонились к моим рукам, я завопила и изогнулась. Руки и ноги были крепко привязаны к стулу, и мне удалось лишь слегка приподняться и выгнуть спину. Прямо перед тем, как невыносимая боль пронзила сначала мои пальцы на обеих ладонях, а после и всю руку до локтя. Вопль стал еще громче, из глаз хлынули слезы. Мое тело затряслось в агонии. Еще одна волна боли пронзила онемевшие руки, и тогда я не выдержала: сознание покинуло меня, отрезая от реального мира, полного боли и отчаяния. Еще никогда прежде тьма не казалась мне такой приятной. В месте, где не было ни боли, ни страха, вообще ничего, я впервые почувствовала себя комфортно. Может быть, я уже умерла? Где-то на затворках моего погасшего сознания вспыхнула навязчивая, страшная мысль, которая раньше показалась бы мне полным безумием — я хотела умереть. Я подумала, что это было бы не так плохо. В конце концов, это избавило бы меня от Себастьяна. Но я его недооценила. Понадеявшись на то, что его наемники переломали мне пальцы, когда была без сознания, я совершила огромную ошибку. Мое возвращение в реальность сопровождалось жгучей болью в руках. Морщась, я перевела застланный слезами взгляд на свою левую ладонь. Указательный и средний пальцы были вывернуты и выглядели неестественно, кожа начала синеть, и от этого вида меня затошнило. Но еще хуже мне стало, когда я осознала: они не трогали меня, пока я находилась в отключке. Они ждали, когда я приду в себя, чтобы продолжить эту пытку. Мне неизвестно, сколько я была без сознания. Стоило Себастьяну увидеть, что я пришла в себя, он взбодрился и отдал приказ продолжить. Снова невыносимая боль. Снова забвение, спасительное, дразнящее. И снова агония. Я теряла сознание еще раз, пока все пальцы на моих руках не были переломаны. Боль, которую я испытывала, было невозможно описать словами. Голос давно охрип от криков, и каждый раз новый вопль царапал горло словно кинжал. Я не чувствовала рук, все мое тело казалось чужим, а сознание затуманили боль и отвратительные, пугающие мысли о смерти — они напоминали лихорадочную мольбу отчаявшегося. Мою собственную мольбу о спасении и избавлении. К тому моменту, как они закончили, все мои пальцы были переломаны. Я не знала, смогу ли когда-нибудь ходить нормально, держать в руках ручку или ложку. Смогу ли я вообще жить дальше, если когда-нибудь меня спасут? С каждой минутой мучительной боли все больше сомневалась в этом. Слезы застилали глаза, но почему-то я так четко видела, как Себастьян улыбался, с наслаждением прикрывая глаза, каждый раз, когда я вопила. Крик заглушал отвратительный хруст костей. Он слушал мои мольбы, ему это нравилось — будто бы это музыка. Когда пальцы закончились, Себастьян вздохнул с сожалением и окинул меня уничижительным взглядом. Мне оставалось только рыдать взахлеб, мучаясь от боли. У меня не было возможности даже что-то сказать ему, проклясть или… умолять об избавлении. Наемники послушно стояли рядом со мной и ждали дальнейших указаний. — Подождите немного… Час. А потом позовите лекаря. Но не слишком торопитесь, — с этими словами он вышел из комнаты, оставляя меня наедине с четырьмя бездушными мужчинами. Час длился вечность. Адская боль в конечностях сводила меня с ума, в какой-то момент я обнаружила, что отчаянно звала на помощь, хриплый голос заполнял комнату. Он звучал жутко, словно предсмертный хрип. Но ни одна струна души ни одного из этих чудовищ не дрогнула: меня игнорировали. От боли мой рассудок помутился: тьма сгущалась вокруг меня, и мне снова казалось, что Себастьян повсюду. Но теперь он не шептал о ненависти и жажде убийства, он призывал меня убить себя. И впервые за долгое время мне хотелось ему поддаться. *** По приказу Себастьяна лекари полностью вылечили мои раны. Уже через несколько часов я вновь могла управлять своими конечностями. Ничего, кроме чудовищных воспоминаний и сорванного от криков голоса, не напоминало о пытках. После лекарей уже знакомый мне мужчина — один из наемников, пытавших меня, — принес поднос с едой и водой. Молча поставил его на стол и ушел, даже не взглянув на мое скрюченное на кровати тело. Меня вновь оставили в одиночестве на довольно продолжительное время — я считала это как ночь. Мне приносили еду два раза в день в перерывах между пытками — утром и вечером. Порции небольшие, почти всегда это было одно и то же — кусок мяса и немного риса, а также вода. Я ела без аппетита, буквально заталкивая в рот ложку, и каждый раз по моему лицу почему-то катились слезы. Было так тошно. Я бы предпочла умереть с голоду, но вероятность того, что у меня это получилось бы, слишком мала. Я знала, что Себастьян насильно запихает еду мне в рот, лишь бы не откинулась раньше времени. Той порции, что мне приносили, как раз хватало на то, чтобы поддерживать жизнь в моем теле. В конце концов, моя худоба стала заметнее: лицо осунулось, кости стали выпирать, а кожа начинала казаться прозрачной. Из-за заметных синяков под глазами, сухих, искусанных до крови бледных губ и впалых щек я выглядела как призрак. Волосы потеряли блеск, стали сухими и ломкими. Время в этом месте, казалось, тянулось бесконечно. У меня не было ничего, чем я могла отвлечь себя от боли и постоянных мыслей о смерти и жалости к себе. Боль стала моим постоянным спутником — она преследовала меня даже после лечения. Может, я специально не пыталась забыть о ней, чтобы не давать себе надежду на то, что смогу прожить еще один день без нее. Все, что я могла — это лежать на кровати и считать часы, а когда это занятие надоедало, я пыталась заснуть. В один из таких дней мне удалось провалиться в сон, хоть я и знала, что в скором времени Себастьян снова придет за мной. Мне приснился самый жестокий сон, какой я только видела в своей жизни. Потому что мне снилось прошлое. Жизнь, где я была счастлива, хоть и не подозревала об этом раньше… …когда остальные вернулись, я сидела на диване. Рядом удобно расположился с подушкой под головой и книгой в руках Ардаган. Задумчивый взгляд уперся в стену, в одной руке находилась пачка со снеками, которые я неторопливо ела. Половину из них уже успел умять Филеро, без стеснения воровавший еду из пачки. Шелест перелистываемых страниц и умиротворенное дыхание парня успокаивали расшатанные нервы. Увидев нас, одноклассники застыли на пороге. Ардаган оторвал взгляд от книги, приподнял бровь, нагло взял из пачки несколько снеков и закинул в рот. Я проигнорировала его выходку. — Что здесь происходит? — в голосе Синелиса звучал неподдельный ужас. — Что? — непонимающе спросила я и огляделась, чтобы удостоверться в том, что парень говорит про нас. — Вы сидите вместе, молча, — добавил Сиэль и обхватил себя за плечи. — Жуть какая. Раздраженно скривила губы. — Мы отдыхаем после драки, — с ядом в голосе отозвалась я. — Пятнадцать минут — и снова начнем. — Да быть того не может! — завопила Беатриса, подскочив на месте так, словно ее ударило током. — Вы не умеете жить мирно! У нас просто коллективная галлюцинация, — Девушка закрыла глаза ладонями и приказала остальным сделать также. Пока она не видела, ее смерили выразительными взглядами и покачали головами. — Она дело говорит, — вклинился Зиковьен и упер руки в бока. — Что это за кошмар такой? Мир перевернулся с ног на голову! Ардаган вздохнул, очевидно, устав от этой болтовни, я лишь удивилась тому, что он просто не взбесился, а остался сидеть рядом со мной, читая свою слишком интересную книгу. Хотя, меня удивляло даже не это, а то, что на обложке было название одного романа, который я читала года четыре назад, тогда он был весьма популярен у молодежи. Никогда бы не подумала, что злобному, взрывному парню может нравиться такое чтиво. Впрочем, это даже мило. Я тоже выдохнула и смерила его усталым взглядом. — Молодой господин, давай драться. Публика требует. Ардаган поднял брови, слегка повернув ко мне голову, а после пожал плечами: — Давай, — после чего схватил лежавшую рядом подушку и швырнул мне ее в лицо. Я грязно ругнулась, выронив упаковку со снеками, — пусть там и оставалось не так много из-за того, что Филеро все съел. С жалостью посмотрев на крошки, выпавшие из упаковки на пол, я поджала губы и гневно фыркнула. — Пощады не жди, разрушитель! — воскликнула я, схватила упавшую подушку и запрыгнула на диван, как пантера. — Давай, милашка Кана! Порви его, как тузик грелку! — Беатриса захлопала в ладони, ее поддержали Синелис и Ариста. Я ударила подушкой по рукам Ардагана, книга вылетела и шлепнулась на пол. — Я покусилась на святое, нет мне прощенья! — я изобразила на лице вселенскую грусть и даже пустила театральную слезу. Ардаган приподнял бровь и, не отрывая от меня красноречивого взгляда, обхватил рукой мою икру и дернул. С криком удивления я повалилась спиной на диван, перевернулась и покатилась на пол. Филеро ругнулся и резко наклонился вперед, повалившись на меня и выставляя руку вперед. Его ладонь успела протиснуться под мою голову за секунду до того, как она столкнулась с полом. — У меня сейчас спина отвалится, — пожаловалась я, оценивая степень двусмысленности нашей позы. Часть моего тела лежала на полу, другая — на диване, придавленная Ардаганом. — Доигрался, паршивец? Свободной рукой я легонько стукнула его по голове, он недовольно поморщился, а после выпрямился и захватил меня с собой. Я растянулась на диване, уложив ноги на его колени, и преувеличенно захныкала от боли, надеясь, что у наглого молодого господина проснется совесть. Зря верила. Под хохот одноклассников Ардаган крепко сжал мои икры, заставляя меня вскрикнуть, а после мы снова зарычали друг на друга и едва не скатились с дивана на пол… Я проснулась от собственных рыданий. Пальцы крепко сжимали уже мокрую от слез подушку, а тело свела судорога. Мне снова хотелось кричать, молить о спасении, пусть я и знала, что никто не придет мне на помощь. Это было хуже всякой пытки — вспоминать о том, чего я лишилась. Чего меня лишил Себастьян. Себастьян смог забрать у меня даже то, что я когда-то считала своей отдушиной. Он отобрал у меня последнее — любовь к танцам. К тому моменту я провела в плену у Себастьяна уже полторы недели — может, больше, может, меньше, если мои расчеты неверны. Он испробовал на мне уже несколько пыток: топил, ломал пальцы на руках и ногах, один раз даже просто приказал избить меня до полусмерти — тогда у него было крайне паршивое настроение. И каждый раз после пыток приходили целители, молча вылечивали мои раны и уходили. Я поражалась тому, насколько бездушными были эти люди — ни у одного из них в глазах не проскользнули сочувствие или банальная жалость. Они походили на роботов, беспрекословно подчинявшихся Себастьяну. Я сидела на кровати, прижав колени к груди, и смотрела на дверь в ожидании его появления. За проведенное в этом месте время это стало обыденностью — ждать его. В какой-то степени я даже привыкла к тому, что каждый день видела его безумное лицо, на котором так ярко вспыхивало удовлетворение каждый раз, когда крики заполняли комнату. Я думала о том, что, если бы могла, сдерживала бы свои вопли, чтобы не доставлять ему такого удовольствия. Но у меня не было сил молча терпеть эти мучения, поэтому каждый раз я смотрела на него безумным взглядом и мысленно проклинала его. В полной тишине мой слух мгновенно уловил знакомые тяжелые шаги. Уже по привычке я напряглась, стиснув пальцами края штанов — они были на размер больше моего, также, как и футболка. Эту одежду мне принесли через несколько дней после моего появления здесь. Дверь распахнулась. Первым, как всегда, вошел Себастьян, за ним молча следовали четыре наемника. Он сразу же зашагал к столу и присел на стул, развернувшись ко мне лицом. Себастьян выглядел более чем довольным, его настроение явно было хорошим. Как бы тяжело мне не было это признавать, но я чувствовала облегчение, когда он не злился. Так у меня появлялся шанс, что в этот день я не буду долго мучиться. Я удивилась тому, что наемники остались у двери, и подозрительно посмотрела на Себастьяна. Ублюдок откинулся на спинку стула, его острый взгляд вонзился в мои глаза, как иглы, и я не выдержала этого давления. Мне едва удалось сдержать порыв отвернуться лицом к стене. Но мне это не сошло бы с рук. Поэтому я осталась сидеть на месте. — Знаешь, Тари, я сегодня проснулся в прекрасном настроении, — зачем ты говоришь мне это? — Хочешь узнать, почему? Я молчала, отчаянно сдерживая свой порыв поднять взгляд и прочитать эмоции на его лице. Страшно и любопытно одновременно. Что заставило его начать сегодняшнуюю пытку с разговора? Эта беседа не сулила мне ничего хорошего. — Молчишь… Ладно. Я скажу тебе, — мне даже показалось, что я услышала едва заметный смешок. — Мне приснился сон. Я бы даже сказал — воспоминание. Помнишь тот день, летом, когда мы пошли на дело в особняк того дряхлого старика? Мне пришлось напрячь память, чтобы выудить нужное воспоминание. Я не помнила всех деталей, но примерно понимала, о чем он говорил. В тишине прошло почти полминуты, после чего Себастьян уточнил: — Помнишь? — Да. Он довольно ухмыльнулся. — Замечательно. Тогда ты, должно быть, вспомнила и о том, что произошло на крыше после. Мои глаза забегали по комнате, когда я начала осознавать, к чему он клонил. В тот день он просил меня станцевать для него… Тем временем Себастьян продолжал: — Единственное, что я никогда не смогу забыть, это то, как ты танцевала. Это то, что я даже не хотел бы забывать, — неожиданно признался он. — И мне в голову пришла мысль: а почему бы тебе не станцевать для меня сегодня? В последний раз. Ведь скоро ты умрешь, и мир уже никогда не увидит этого. А так, хотя бы я смогу насладиться этим зрелищем. Каждое его слово отзывалось болью где-то в груди. Меня словно били молотком. Я не хотела этого делать, не желала, чтобы он отравил собой и мою любовь к танцам. Это последнее, что у меня было. Даже если бы я умерла, так и не станцевав еще хоть раз, меня это устроило бы. Но мой последний танец не будет принадлежать ему. По крайней мере, я хотела, чтобы это было так. — Я никогда не буду этого делать, — прошипела я и обхватила себя руками. Он этого ожидал. — Упрямица, — вздох сорвался с его губ, но в этот раз особой злости я не почувствовала. Скорее, раздражение, тоже очень слабое. — Но раз уж сегодня я добрый, предлагаю тебе сделку. Станцуй для меня, Тари, и завтра я позволю тебе отдохнуть. Дрожь пробила мое тело, а надежда вспыхнула ярким, горячим огнем в моем сердце. Я поняла, что окончательно сломлена: я была готова в ту же секунду отступиться от своих принципов и станцевать для него, лишь бы не чувствовать боль хотя бы несколько часов. Ненависть к самой себе росла с каждой секундой, но даже она не могла подавить желание избавиться от боли. Ему нельзя доверять. Я полностью в его власти, даже если он не выполнит условия сделки, я ничего не смогу с этим сделать. Это заведомо провальная идея. Но даже проблески здравого смысла, пробивавшиеся сквозь туман в голове, не могли образумить меня. Сердце бешено забилось в предвкушении, и пусть я знала, что есть какой-то подвох, уже готова была согласиться на все. Губы Себастьяна растянулись в широкой триуфмальной ухмылке: он ждал такой реакции, и она явно его позабавила. — Вижу, ты уже согласна. Но у меня есть условие. Конечно. Как же без этого? Но я готова на все. И как же от этого мне противно! — Какое? — Сегодняшнюю пытку никто не отменял, — Себастьян развел руками, а я в ужасе отшатнулась и ударилась головой о стену. — Твой танец — и есть твоя пытка. После его слов наемники вмиг оказались рядом с кроватью и скрутили меня. Меня положили на живот, руки завели за спину, а ноги согнули в коленях и слегка приподняли. Я оглядывлась, в панике пытаясь понять, что они собрались делать. Мое тело похолодело от страха, когда в руках одного из наемников я увидела нож. Забрыкалась, инстинктивно попыталась оттолкнуть мужчин, но они были слишком сильными. Я вскрикнула, когда лезвие полоснуло сначало по одной ступне, потом по другой. Они оставляли порезы поперек стопы, и вскоре на пол полились первые капли крови, превратившиеся в ручейки. Меня отпустили, и я осталась лежать на животе, чувствуя жуткую боль в ногах. Пришлось зажать зубами подушку, чтобы не всхлипывать. Сквозь звон в ушах я услышала голос Себастьяна: — Вот мое условие. А теперь — танцуй. Если, конечно, хочешь избежать завтрашней пытки. — Ты же лжешь, — прохрипела я, выпуская из зубов ткань. — Ты мне не позволишь… — Я тебя не заставляю. Это честная сделка, твое право — верить мне или нет, — Себастьян пожал плечами. Он равнодушно посмотрел на своих наемников, потом на меня. Видимо, что-то он все же нашел в моих глазах, что убедило его в моей готовности пойти на эту сделку, потому что в следующее мгновение он отослал помощников за дверь. Когда мы остались в комнате одни, стало так тихо, что слух уловил звук падающих на пол капель крови. — Время идет, Тари. Ты истечешь кровью понапрасну, если сейчас же не встанешь. Давай же, развлеки меня, и получишь свое вознаграждение. Я медленно приподнялась на руках, развернулась и свесила ноги с кровати. На полу уже образовалась лужа крови, с каждой секундой она растекалась все дальше, становилась больше. Мне не хватало решимости встать, но в голове настойчиво билась мысль: один день без пыток. Мне нельзя просто сдаться. Острая боль пронзила ноги, как только рассеченные ступни коснулись пола. Я сморщилась, сжала руки в кулаки и прикусила язык, чтобы не закричать. Я чувствовала, что в любую секунду мое тело просто напросто откажет. Себастьян засиял, с интересом наблюдая за моими неуверенными шагами. — Не понимаю… — тихо проговорил он. — Смотрю на тебя — такая жалкая и отвратительная. Но кто, если не ты, пойдет на такое безумство? Особенно зная, что я запросто могу отменить сделку. Я остановилась в центре комнаты и повернулась к нему. Резко вскинула руку, будто бы тянулась к нему. Я отчаянно сдерживалась, чтобы не морщиться от боли и не шипеть, поэтому мой голос звучал ниже и грубее, чем был на самом деле: — Кто не рискует, тот не пьет шампанское. — И долго живет. Я позволила себе усмехнуться. А после закружилась по комнате в ритме, одном мне известном. От боли в ногах сводило все тело, по щекам потекли слезы, язык стиснула зубами так сильно, что прокусила его, во рту появился металлический привкус. На полу оставались кровавые следы моих ступней, одно неосторожное движение — и я поскользнулась бы. Я кружилась по комнате быстро, будто бы таким образом пыталась убежать от боли, забыться в этом ритме, но даже так ощущала, что Себастьян следил за мной, не отрывая пристального, острого взгляда. Он словно действительно хотел запечатлеть в памяти этот танец. В какой-то момент я почувствовала острое желание остановиться. Дело было не только в боли, что-то внутри меня противилось этому. Я понимала, что мой последний танец посвящен Себастьяну — моему палачу. Он отравил собой даже это. У меня ничего не осталось, он отобрал у меня даже это. А я просто сдалась, даже не сопротивляясь, ради возможности хоть немного отдохнуть от боли, преследовавшей меня. Мое тело потяжелело, словно к ногам и рукам прицепили металлические оковы, все мое естественно желало остановиться. Но я продолжала. Все быстрее и быстрее, больнее и больнее, разрывая невидимые цепи. Я кружилась, твердо вставая на ступни, ощущая, как острые стрелы пронзали мои ноги, как слезы обжигали впалые щеки, как ненавистный взгляд обжигал тело. Частое дыхание заполняло всю комнату, под ногами хлюпала кровь. И как бы противно, тяжело и больно мне не было, я не могла танцевать плохо. Я просто не умела плохо танцевать. В каждое движение вкладывала частицу своей измученной души, и каждую секунду вопреки этому сожалела, что делала это. Только не для него. Почему мой последний танец получил он? Я чувствовала, как частицы моей души распадались, как что-то внутри меня с громким звоном разбивалось. Мне не нужна была музыка, я следовала собственному ритму, но и он будто бы подчинялся Себастьяну. Я подчинялась Себастьяну. Он не произнес ни звука, ни разу не двинулся и будто бы даже не дышал. Почему-то я на секунду пожалела, что не смогла увидеть выражение его лица и глаз, пусть и ощущала взгляд, острый, как лезвие, и встревоженный, как бущующий океан. Лишь на мгновение я остановилась, оказавшись прямо перед стулом, на котором он сидел. Наши глаза встретились. Это был самый чудовищный миг за всю мою жизнь. Потому что в глазах Себастьяна я увидела восхищение и влечение. Что-то, что он так отчаянно скрывал, даже от самого себя, неконтролируемое и опасное. Я почему-то подумала, что в любую секунду он протянет ко мне руки и схватит. И та нить между нами, которую я ощутила в первую нашу встречу здесь, словно стала немного крепче. Это что-то аморальное, безумное и неправильное. Когда я остановилась, боль накатила с двойной силой. Колени подогнулись, и я упала на пол, измазавшись в собственной крови. Я задыхалась. Мой взгляд был опущен — я боялась снова встретиться с ним и увидеть в его глазах те эмоции. Тишина длилась почти минуту. Тревожная и холодная. Себастьян надрывисто рассмеялся. Я вскинула голову, удивленная его реакцией. Пусть он и смеялся, но не было в этом ничего веселого и даже ехидного и издевательского. Себастьян пытался скрыться от меня. Или же от самого себя. — Я бы пожелал обладать тобой только для того, чтобы видеть это каждый день, — своим заявлением он огорошил меня. Ублюдок поднялся и направился к выходу, оставляя меня сидеть на полу, в крови, и смотреть ему вслед. У двери он остановился, с неохотой сказал: — Я сдержу свое обещание. После чего ушел, громко захлопнув за собой дверь. *** С тех пор я часто думала о прошлом — во снах мне являлись образы, воспоминания вспыхивали в памяти, словно искры надежды, но почему-то с каждым днем мне становилось все больнее и тяжелее. Эти искры уже не спасали меня, не освещали погрязшнее во тьме сознание, они сжигали последние нити, которые связывали меня с человечностью. Чем дальше, тем сильнее я закрывалась в себе. Мои чувства начинали растворяться, словно боль, поглощающая их, стала кислотой. Они оставляли вместо себя только пустоту и темноту. Я вспоминала о том, как мы с Аристой одолжили у какого-то ученика велосипед и поехали на нем до магазина, потому что Синелис снова проголодался, а в холодильнике мышь повесилась. Я нашла место на багажнике, пока подруга с каким-то маниакальным усердием крутила педали. В глаза бил оранжевый свет заходящего за горизонт солнца, мимо проезжали скейтеры, велосипедисты и любители самокатов, громко хохоча или распевая песни. Легкий ветерок с едва ощутимым соленым привкусом теребил распущенные волосы и оставлял ласковые поцелуи на лице. Вспоминала, как сидя на скамье на главной площади с Риксом, со смехом наблюдала за тем, как одна из его подруг, подкравшись сзади, схватила его за волосы и начала заплетать косу. Тогда бедный Бэйра подумал, что это одна из его бывших девушек пришла по его душу с ножницами и пыталась отрезать самое драгоценное — длинные светлые волосы. Как учила Синни готовить стейки. Тогда он едва не спалил кухню, за что мы получили нагоняй от Артура, а директор, услышав об этой истории, еще двадцать минут смеялся без остановки и тоже заслужил от Заместителя возмущенный подзатыльник. Как проводила вечера в компании подруг, листая журналы, которые на континенте перестали быть актуальными, делясь сплетнями об учениках академии и преподавателях и занимаясь спа-процедурами. Вспоминала, как Церелия пыталась помочь мне восстановить расшатанные нервы путем погружения в рисование. Тогда мои картины оставляли желать лучшего, хотя, наверное, это и картинами сложно было назвать — скорее, каляка-маляка. Но Цери нравилось то, что я рисовала, хотя бы потому что делала это от всего сердца, благодарная ей за помощь, пусть она и не оказала никакого эффекта. Приятно было порадовать близкого человека. В память врезалось и то, как мы с Сиэлем и Теодором сидели в библиотеке академии, читая книги. Я заинтересовалась детективом, Сиэль — классикой, а Теодор просто взял первую попавшуюся книгу и уснул уже через пятнадцать минут не слишком интенсивоного чтения. На самом деле, брат пошел с нами лишь потому, что хотел провести время вместе, но, как обычно, сопротивляться дневному сну — старой привычке — просто не смог. Нас это повеселило, и мы не стали его будить. Я помнила, с каким восторгом смотрел телевизор в академии Ордена Ректус, когда прокручивали передачу про фигурное катание. Какое обожание стояло в его глазах, когда он рассказывал нам о том или ином приеме, как сильно ему нравились костюмы. Даже его болтовня о том, что хотел заниматься этим в детстве казалась милой и не вязалась с образом строгого, равнодушного парня. Вспоминала о цветах, что подарил мне Лукас на день рождения, когда мы только-только начали встречаться. Пусть и случилось много плохого, те обрывки наших отношений все еще хранились в памяти, как украшения в шкатулке — я не решалась их выбросить, лишь закинула в самый дальний конец души. Образы Алехандро и моих младших то и дело вспыхивали в голове. Еще никогда в жизни мне не хотелось вернуться домой так сильно, как в дни заточения. Но с каждым днем обрывки прошлого все больше тукснели, вместе с ними гасла и надежда на спасение. Оставшись одна в страшном месте, где меня окружали лишь ненависть и жестокость, я медленно превращалась в камень. После стольких дней пыток мое сердце зачерствело, даже страх притупился, отчаяние и вовсе покинуло меня, уступив место смирению. Я поняла, что это неизбежно. Теперь мне хотелось лишь одного — поскорее умереть. Но моя способность словно насмехалась надо мной. Она не пробуждалась, что бы Себастьян не делал. С моего появления в этом месте прошло уже несколько недель — после третьей я сбилась и уже не пыталась возобновить счет дней. Мне казалось, что больнее просто не могло быть, но каждый раз Себастьян умудрялся превзойти все мои ожидания. Мне ломали руки, ноги и кости во всем теле, вырывали ногти, избивали, лечили и все по кругу. Меня буквально разбирали и собирали заново, как куклу, как неисправный механизм, в котором пытались найти изъян. Просыпясь по утрам, мне чудилась собственная кровь, пропитавшая постель и всю комнату — стены, пол и потолок, а по ночам мне снилось, как я в ней захлебывалась. Меня уже не пугала смерть, больше всего я боялась такой жизни, наполненной болью и страданиями. Со временем мне начало казаться, что пытки для него не столько способ пробудить способность, сколько дикое, ненормальное желание поиздеваться надо мной, утолить свою жажду, выместить на мне свои гнев и ненависть, которые с каждым днем будто бы становились все сильнее. Думала о том, он уже давно понял, что силой из меня способность не выбить. Себастьяну просто нравилось смотреть на мои страдания. А я каждый день проходила через ад. Однажды Себастьян снова вошел в мою комнату. Я бросила на него равнодушный взгляд, уже приготовившись к очередной пытке, но застыла, когда увидела в его руках пышный букет красных роз — цветов, которые я ненавидела. Он точно знал это, поэтому продолжал раздражать меня. Впрочем, теперь это мало меня волновало. Мне было лишь немного интересно, что за повод вынудил его купить цветы. Что за изощренная пытка? Это и правда оказалась пытка. Более жестокая, чем физическая. — С днем рождения, Тари, — Себастьян швырнул в меня букет. От неожиданности я даже не стала уворачиваться. Шипастые стебли оцарапали мое лицо, после чего розы упали мне в руки. Я почувствовала, как по щеке тонким ручейком потекла струйка крови, но все, на что была способна — это глупо пялиться на букет в своих ладонях. Значит, я провела в этом месте уже больше месяца… — В честь этого знаменательного дня я позволю тебе выбрать подарок. Не проси меня освободить тебя или что-то такое, — он махнул рукой, ухмыляясь. — Что-то попроще. Я резко подняла глаза, столкнувшись с его взглядом. Не могла поверить, что он действительно мог преподнести мне хотя бы какую-нибудь мелочь. Мне уже не было дела до украшений, вкусной еды или одежды. Будь я хоть немного умнее, попросила бы его дать мне день отдохнуть, но вместо этого с моих губ сорвались страшные слова, из-за которых он мгновенно помрачнел: — Я хочу, чтобы ты рассказал мне о том времени, когда мы еще не встретились. О своем детстве.