Наглец

Пиздец. Грудь Аль-Хайтама — это пиздец. Кави хочет разодрать эту обтягивающую майку и запретить Хайтаму надевать что-то подобное. Потому что его грудь — это пиздец. Такая большая и упругая, такая, что ее хочется трогать постоянно, Кавех готов умереть на этой груди, пожалуйста. Он прекрасно знает, что Хайтам ахуеть какой чувствительный и трение о ткань одежды раздражает не только самого мужчину, но и его соски, которые просвечиваются сквозь эту злоебучую майку. Кави думает, что Аль-Хайтам хочет его убить нахуй.  Кавех готов облизать эту падлу с ног до головы. Он хочет быть задушенным этими пышными бедрами, это его мечта номер два. Сначала он должен отдать долги.  Он хочет, чтобы Аль-Хайтам сидел на его лице и никогда не слезал, Кави почти что готов умолять Архонтов. Но не делает этого, нет, что вы, он еще не настолько отчаялся (Кавех искренне надеется, что Буер не слышала его мольбы). — Хубби, — зовет мужчина. — Можно попросить тебя кое о чем? — Что бы ты ни придумал, мой ответ известен заранее — нет, — фыркает Хайтам, не отрываясь от своей блядской заумной книги, в которой Кави, честное слово, не понял и половины написаного.  — Ты так нечестен со мной, Хубби, — он встает с дивана и подходит к Аль-Хайтаму. — Я часто тебя прошу о чем-нибудь? — Достаточно часто, да, рад, что ты это подметил, — он переворачивает страницу и выглядит как ебаное божество, когда одаривает Кавеха скептическим взглядом. — Но мне интересно, что взбрело тебе в голову. Это победа. Кави назовет этот день вторым днем рождения. — Ты же любишь меня, верно? — Он решает зайти издалека, поскольку Хайтам, услышав прямой вопрос, сразу бы послал мужчину нахуй. "Можно я трахну твою грудь?" — пожалуй, звучит достаточно убого. — Как бы ни прискорбно было это осознавать, но да, Кави, я очень тебя люблю, — Хайтам откладывает свой фолиант на столик и складывает руки на, о, Архонты, груди.  — Твоя грудь, — вздыхает Кавех и смотрит так несчастно, что мужчина теряется. — С ней что-то не так? — Аль-Хайтам проводит ладонью по своим ебейшим сиськам. Как грязно, Кави, ужасно, отрефлексируй это попозже. — С ней все очень так, очень-очень так, и в этом проблема. Позволь мне… — Нет, — Хайтам в ужасе распахивает глаза. — Определенно нет, Кавех, даже не проси. — Я еще ничего не сказал! — Мужчина гулко сглатывает. — Я уже по твоим бесстыдным глазам вижу, чего ты хочешь. — Тебе понравится, я обещаю, ты можешь сесть мне на лицо после, я буду рад, только позволь мне хотя бы потрогать! Ты всегда запрещаешь, — Кави дергает волосы у себя на голове.  — Ты не делаешь ситуацию лучше, Рухи, — Хайтам не выглядит особо разозленным, может быть, он и хотел бы попробовать, но собственная реакция абсолютно непредсказуема. Не то чтобы мужчина стеснялся, но ему все еще было неудобно говорить о подобных вещах, а тем более воплощать их в жизнь.  — Я буду убирать дом, готовить тебе завтрак, обед и ужин, писать за тебя отчеты, все, что захочешь, — Кави отчаялся. — Ты и так практически делаешь все это ежедневно, — Хайтам, казалось, был совершенно непреклонен. — Можешь даже на день рождения мне ничего не дарить, и вообще забудь о подарках на праздники, — тяжелая артиллерия. Все в Сумеру знали о том, как Кавеху важны такого рода мероприятия. — Ты, — Аль-Хайтам закусывает внутреннюю сторону щеки. — Действительно сильно этого хочешь, верно?  Кавех безостановочно кивает, еще бы! — У тебя есть две минуты, не больше. Хайтам выжидает пару секунд, а затем с тяжелым вздохом стягивает с себя майку. Ебаный в рот, Кави не был готов к такому экспириенсу. Все так, как он и представлял, только в миллиард раз ахуительнее. Сиськи действительно огромные. Крупные торчащие соски, которые вызывают одно желание у Кави — искусать. Мягкая бледная кожа и упругие мышцы. Мужчина падает со всей дури прямо меж грудей и стонет во весь голос.  — Блядь, — Хайтам давится вздохом, когда чужие прохладные ладони стискивают его грудь. Мурашки пробивают все тело, и он едва сдерживает скулёж. — Кави, нет, я передумал. — Это жестоко, Хубби, — мужчина не обращает внимания на легкое сопротивление со стороны партнера. Он облизывает эту ебейшую грудь, не имея возможности — и желания — оторваться. От Хайтама пахнет библиотечными книжками и лотосами, что-то внутри Кавеха умирает. — Ты такой хороший, — он трется носом о сосок, а затем слабо прикусывает.  И Хайтама уносит в Селестию.  Он выгибается в пояснице, притираясь вставшим членом о бедро партнера и стискивает зубы. Ему невероятно стыдно, сдержанность — конек аль-Хайтама, но сейчас, в руках Кави, он рассыпается.  Кавех не переставая выкручивает набухшие соски, кусает, облизывает, он дорвался.  — Хватит, — мужчина пытается оттолкнуть любовника, но руки предательски слабеют и стискивают сильные плечи Кави. — Я же попросил! Две минуты прошло, — он царапает светлый затылок коротко остриженными ногтями, и это лишь распаляет Кавеха.  — Такой хороший, — повторяет мужчина как заведенный. — Архонты послали тебя, чтобы мучать меня, не может быть человек настолько сексуальным. Самый лучший мальчик, — Кавех ухмыляется, прекрасно зная слабые места Хайтама. И это работает, потому что серьезный и немилостивый секретарь Академии хнычет и дергает бедрами.  Своими самыми пиздатыми бедрами на всем белом и не белом свете. Кавех чувствует себя самым последним наглецом, когда сползает ниже, оставляя истерзанную грудь. — Я еще вернусь, — он целует соски поочередно. — Хватит делать это! — Восклицает Хайтам. — Делать что? — Кави сжимает с силой ноги мужчины. — Разговаривать с твоей миленькой грудью, да? Тебя это смущает? Аль-Хайтам в полубреду клянется его убить самым изощренным способом. — Как только объездишь мое лицо, милый. Кави и правда самый последний наглец.