Безликий пересмешник

В лагере, который они разбили на скорую руку, было так много ненавидящих друг друга людей, что у Рут ныла кожа от их присутствия. Ее лихорадило. Не сколько от усталости, бесчисленных мелких царапин и натертых до красноты пятен на коже, столько от страха полной неизвестности. План провалился. Впереди была глубокая темная пропасть и неумолимая импровизация, от которых Рут паскудно тошнило. Ненавидеть друг друга было слишком сложно, потому что Жану оказалась нужна помощь Оньянкопона, чтобы собрать дрова. Энни придерживала голову Леви, пока Ханджи меняла повязку. Ненавидеть друг друга было слишком сложно, поэтому они, не сговариваясь, ненавидели Рут. Она была посредником в мирных договорах, она же осталась посредником и сейчас, в обоюдном презрении. Презрении к тому, что им приходится сидеть в отвратительной близости вместо того, чтобы грызть друг другу глотки. Они с Райнером не общались. Нет, скорее, он делал вид, что ее не существует — что ничего дальше его вытянутой руки не существует. Рут бы очень хотелось этого. Ей бы хотелось не существовать. Раствориться мелкой пылью, перемолоться жерновами и впитаться в местную землю. Прорасти каким-то полем через пару лет. Таким же, по которому они тогда ехали на велосипеде. Это было так давно. В какой-то иной жизни, совершенно ей не принадлежащей. С момента, как Леви открыл глаза, он не сводил с нее взгляда. Смотрел в упор, пока у Рут не начало пульсировать в висках. Он буравил ее всеми эмоциями, на которые был способен. Всем тем сосредоточением элдийской боли, которой и так в воздухе было предостаточно. Еще немного — и можно будет задохнуться. Когда один из разведчиков — от помутневшего взгляда Рут даже не разобрала, кто именно, — сварил отвратительную на запах полевую кашу, ей вдруг стало совершенно плевать на завтрашний день. А еще на робкие попытки придумать хоть какой-то план, звучащие то с одной стороны обглоданной лесной поляны, то с другой. Все боялись спать в присутствии друг друга. Боялись не проснуться или, наоборот, проснуться с утра и понять, что все это не было паскудным сном. — И все-таки зачем? — Леви, который так и не притронулся к еде, как и Рут, выстрелил в нее этим предательским вопросом, когда она приложилась головой к валуну и сделала вид, что отключилась. — Я знаю, что ты, паскуда, не спишь. Рут медленно разлепила покрасневшие от недосыпа и усталости глаза. Можно было даже не оглядываться, по общей тишине и так было предельно понятно, что вопрос «зачем» вертелся в голове у многих. Им было интересно, зачем Зик. Зачем Эрен. Зачем и почему каждый из них делал то, что делал. На самом деле. По-настоящему. — Зачем что? — уточнила Рут после затянувшейся тишины. — Ты говорила, что ненавидишь марлийцев. А мне-то кажется, что ненавидишь ты как раз нас. — Мне плевать на ваше существование, коротышка. На существование Элдии, марлийцев, детей с Парадиза — всех. Не обольщайся, я не ненавижу вас как-то по-особенному. — Я вижу. — Он махнул рукой, указывая куда-то на пространство вокруг Рут. — Вижу, как вся эта гниль, вся эта испорченная зараза так и сочится изнутри. Будто ты годами шла дальше и дальше и думала, что вот рано или поздно тебе хватит того, чем ты себя окружила. Рано или поздно ты сможешь остановиться. Понять, что этот твой паршивый голод чужим горем утолен. Но нет. Ты никак не можешь кого-то наказать. Кого же ты пытаешься наказать, Магато? Что элдийцы тебе сделали, что ты готова сжечь все наши кости, зная, что даже тогда тебе не будет покоя? — Вы шли за Эреном, потому что верили, что он — решение ваших проблем. Я шла за Зиком по той же причине. Потому что он был решением. Вот и все, мы не так уж и отличаемся в своих ошибках, коротышка. — Ты говорила, что хочешь отомстить, — Леви смотрел не мигая, и Рут пришлось прикрыть веки, лишь бы избавиться от этого зуда, который он вызывал одним только взглядом. — Ты отомстила. Должна была. Перебила всю свою чертову верхушку. Что же не остановилась, а? Зачем поперлась дальше? — Тишина, разбиваемая его одиночными вопросами, давила на нее. Сжимала в груди, отнимала весь воздух. Рут ощущала, как лихорадочный холодный пот крупными каплями стекал по спине. Леви слишком хорошо знал, как работает система у беспринципных ублюдочных командиров. Он догадался. Не мог знать наверняка, но подумал об этом еще тогда — когда они сидели на той ферме и Рут рассказывала о Кае. Между местью и искуплением грань была тонкой — настолько, что даже она сама почти забыла, ради чего все начиналось. — Как погиб твой жених, Магато? Теперь тишина не давила. Она била ее хлесткими порывами ветра. Рут, не глядя, пыталась навскидку посчитать количество взоров, направленных на нее. Все. Все до единого. — Я не лгала, — хрипло пробормотала она. — Не лгала, когда сказала, что его убили марлийцы. В этом паскудном затянувшемся безмолвии Рут могла поклясться, что слышала тикающий механизм. Тот самый, который отсчитывал последние секунды до взрыва. Взрыва, который расползется не только между ней и Леви. Он дойдет до всех, кто сидит на этой поляне. До Ханджи, которая до последнего пыталась не понимать, что скрывалось за произнесенными словами. До разведчиков, которые наверняка не думали, что у нее остались скелеты в шкафу. Даже до кандидатов, чей певчий командир стал для них объектом разочарования. Она разочаровала всех. Всех. В первую очередь себя. Еще тогда, когда укоренила в себе ненависть к элдийцам по одной простой причине: один из них заставил пережить больше, чем она могла вынести. Один из них заставил ее стать чудовищем. — Ты… Ты… — первым понимание ударило под дых Жана. Может, впрочем, и не первого, но сдержаться он не смог. Никогда не умел. — Ты говорила, что ненавидела тех, кто убил твоего жениха! Обвинение почти так же попало в цель, как и вопросы от Леви. Она уже не думала, что человеческие слова все еще способны пробуждать такое паскудство внутри. — Какая ирония, — Рут усмехнулась себе под нос. Всеобщее осуждение обжигало ее кожу. Она не могла понять, почему. Как будто в Марлии она не стояла перед солдатами, люто презирающими ее. Но здесь, сейчас ее окружили люди, с которыми она не хотела быть врагами. Люди, каждый из которых влез к ней под кожу дальше, чем она могла это позволить. — И здесь я не солгала. Ненавидела. И ненавижу. — Связи с элдийцами были запрещены. — Тео подал голос с другого конца их крохотной, до неприятного крохотной поляны. — Особенно тем, кто занимает государственные должности. И вдвойне особенно военным. Высокопоставленные лица относятся — относились — к этому безалаберно, но молодняк всегда жестоко наказывали. Могли и казнить в назидание для остальных. — Он глянул на Рут, и ее замутило от этого взгляда. От того, с какой скупой жалостью он говорил. Пояснял им, как малым детям, хотя они и так обо всем догадывались. Не глупые. — Но она была хороша в академии, генерал хотел посмотреть, что из нее выйдет. Простое задание. Что важнее: преданность стране и ее идеалам или жизнь какого-то паренька-элдийца? — Знаешь, Магато, — тихо протянул Леви. Чем тише он говорил от хрипотцы в голосе, тем глубже Рут закапывала саму себя. — Я не встречал человека более мерзкого, чем ты. Зато теперь все наконец-то встает на свои места, верно? Ты всегда была странной. Помогала нам, говорила, будто воины стали тебе важными. А я все смотрел на тебя и не мог понять: где подвох? В чем подвох? Ты говорила так искренне, что зубы сводило от противности. От презрения. Но не могла ты питать теплые чувства к элдийцам. Не хватало какой-то связующей. Детали. Причины, почему ты была такой неоднозначной. — Он вдруг рассмеялся с болезненным надрывом. — Скажи, ты решалась хоть секунду? Тебя обуревали сомнения хоть на мгновение, прежде чем послушаться мерзкого старикашку, которого ты никогда не уважала, но чьим приказам всегда следовала? Задумалась ли ты на крохотную долю секунды, прежде чем спустить курок? Рут смотрела на него долго. Ей показалось, целую вечность. Хотелось соврать. Показалось, будто ее слова сейчас имели какой-то магический вес. Все, что бы она ни сказала, стало бы правдой и обрело смысл. Вот только этот смысл не имел ничего общего с той пустотной утягивающей дырой внутри, которая росла и росла с каждым годом. — Нет, — она хотела солгать, но не стала. Не смогла. — Однажды человек, который был мне важен, которого я верила, что любила, — погиб из-за того, кем родился. Из-за того что я его выбрала. — Называй все своими чертовыми именами! — не сдержался Леви. — Он не погиб. Ты убила его! И любовь? Бога ради… Знаешь, кто он для тебя? Мученик. Его образ стал именно таким, каким хотел его сделать твой блядский генерал и не менее блядский Зик. Думаешь это ты принарядила своего женишка в шлейф нечеловеческих чувств, которые преследуют тебя до сих пор? Я не думал, что ты до такой степени безмозглая. Они подпитывали твое горе! Они сделали так, чтобы этот урок, эта сцена запечатлелась у тебя на подкорке мозга. Они не давали этим ощущениям угаснуть ни на один жалкий миг. Ты не любила его, Магато. Это они сделали так, чтобы спустя годы, вспоминая жениха, ты думала лишь о том, что потеряла из-за существования элдийца! — Что мне оставалось?! Ненавидеть себя? Командование? Что я могла сделать — я одна против всей Марлии? Намного проще было поступить так, как все. Ведь хуже от того, что, помимо прочих, вас буду презирать еще и я, не станет, правда же? — Рут ощущала, как пересохшие губы слипаются на каждом слове, делая речь несвязной. — Я выполняла приказы, потому что я солдат. Потому что меня учили и растили именно такой, а когда я решила отойти от правил, когда ослушалась, когда поверила, что могу быть такой, как все — обычным человеком, — я поняла, что это намного хуже. Зик — любивший, но предавший свих родителей, — понимал меня как нельзя лучше. Хотелось, чтобы все ощутили, каково было мне.  — Он не был виновен в том, с какой кровью родился, — отрезал Леви. — Но был виновен в том, что скрыл это от меня! — Вот твоя изнанка, Магато: взрощенная ненависть к элдийцам, впитанная с кровью и потом тренировок, ненависть к тем, кто нюхается с ними. Чтобы что? Чтобы потом вдруг оказаться и самой такой же? Грязным предателем империи. И ты ненавидишь себя за то, что не распознала, недоглядела. Ненавидишь, ведь ты — такая прекрасная служебная гончая — сама же стала тем, кого втаптывала в грязь. Но ты слишком тщеславная, слишком эгоистичная, чтобы признать свою вину. Вот почему ты пришла к нам. Вот почему ты пошла за Зиком, потому что под ненавистью к себе ты верила, что таила злость на командование. Это ведь они спустили тебя. Это вина отца, жениха, генерала — кого угодно, но только не твоя. Они заставили тебя направить пушку, но за всем этим кроется самое очевидное… — Хватит! — на выдохе перебила его Рут. Леви всегда умел дергать за нервы. Всегда умел выдавливать все, до последней капли, чтобы даже воздуха не хватило. Грудь в тисках, а все, что оставалось, так это жалость к себе. — …курок спустила ты. — Замолчи! — Она вскочила, широкими шагами направляясь к нему. Лучше бы Зик его раздавил прямо там, в том лесу. Разве всем не было бы проще? Ей. Ей определенно было бы проще. Сидеть сейчас в тишине, а не слушать его проповеди, которые ей не сдались и даром. — И все это время ты металась из стороны в сторону: Зик, командование, мы, воины. Не знала, на ком останавливать свою ненависть. Не знала, кто виноват. Не знала, имеешь ли ты право быть здесь, получать удовольствие от времени с беззаботными разведчиками. Имеешь ли право любить вновь? — Леви тихо смеялся. Он молча смеялся. Так, что никто не слышал, но Рут-то знала. Видела в его глазах. Как он за руку подвел ее к краю и шепнул на ухо: «Прыгай». Она схватила его за край рубашки, с силой встряхнув. И клинок Ханджи, упирающийся в горло, был не помехой. Лишь бы он заткнулся — все они заткнулись. Пусть бы ее зарезали прямо здесь, но только не слышать то, на что сил уже не хватало. — А за этой мишурой всего лишь скрывала настоящую, неразбавленную правду: что сама ты — никто. Бесцветный отголосок безымянного солдата, который просто подчиняется остальным. Ты ведь так и говорила об этом, верно? Говорила, а сама хотела услышать иное. Ты всегда произносила такие слова в надежде, что кто-то тебя переубедит, скажет, что это не так. Но все всегда молчат, правда? Ты никогда не думала, почему никто не спешит тебя оправдывать? — У меня… — ее голос дрожал, когда она сжимала ткань его рубашки. Когда ощущала, как лезвие Ханджи болезненно впивается в кожу. — У меня есть имя. — Имя тебе — безликий пересмешник. Без голоса, без мыслей. Ты поешь лишь то, что слышишь от других, вот и все. Рубашка выскользнула из ее пальцев. Скользкая от пота кожа неприятно скрипела при любом движении. Ханджи еще пару мгновений предупреждающе держала клинок острием вверх, прежде чем убрать его. Рут отшатнулась. Стала у костра, боясь хоть на мгновение подогнуть ноги. Попробует сесть на землю — и тут же упадет. Волосы слипшимися прядями подрагивали от теплого смольного воздуха. — Я никогда не считала вас «демонами». Я служила Марлии не потому, что ваши предки совершали насилие, плевать мне было на идеи империи. Причина была в «здесь и сейчас». Мне мешало ваше существование, потому что оно приносило только беду. Снова и снова. Все, кто вызывали во мне самое худшее, кто толкали меня на самое худшее, были элдийцами. — Ты носишь траур по своему возлюбленному столько лет, но убила его собственноручно. В этом нет смысла. — Ты думаешь, солдат беспокоят такие вопросы? В этом столько же смысла, сколько и в геноциде элдийцев. В национальных предубеждениях. В ненависти. Но мы же так живем уже больше столетия. Мы привыкли. Привыкли, что, даже если это полная бессмыслица, поступать так, как говорит правительство. Они привыкли так поступать. Все привыкли так поступать. Не было никого среди марлийцев или элдийцев, кто не понимал бы правил игры. Никого, кроме, кажется, Брауна. Того самого наивного и доверчивого, который ненавидел свой народ за всех остальных. Ненавидел себя сильнее, чем должен был. Рут это знала. И поэтому, когда он медленно поднялся из тени, в которой просидел весь вечер, она догадалась, что именно об этом он и думал. О лжи. О том, что все, во что он верил, вся правда, которой была прошита его история, была просто марлийской слабостью. Привычкой. Их не ненавидели за грехи прошлого. Их ненавидели, потому что так было проще. Она всем телом чувствовала его взгляд. Он ждал — долго ждал — когда же Рут обозначит его присутствие. Впервые за последние часы хоть как-то покажет, даст знак, что помнит о нем. О том, что они находятся на расстоянии вытянутой руки и впервые нет смысла скрывать хоть что-то. Между ними было четыре года близости. Между ними растянулись четыре года непреодолимой пропасти. Он бежал и бежал по рушившимся валунам, а Рут только стояла на месте. Стояла и смотрела, как он погребает себя под камнями глупой, совершенно бестолковой преданности человеку, которому было плевать на это. Пришлось подать голос только тогда, когда он пнул ногой одну из колод, лежащих подле костра. Впервые с разговора в Ребелио. Ей пришлось посмотреть прямо на него впервые с того самого момента, как она нацепила на себя эти клятые копья грома и запустила ими в Райнера. — Держи себя в руках, солдат, — голос, как по закоренелой привычке, прозвучал приказным тоном. Она не умела иначе. Не знала, как можно было выражать тревогу за другого человека ничем иным, кроме приказов не соваться в горячие точки. — Я не собираюсь сражаться за это, — глухо сказал он, обводя руками поляну. Так и не развернулся к ней лицом, будто Рут того не стоила. — Эрен хочет стереть всех к чертовой матери? Так пусть наконец сделает хоть что-то стоящее в своей жизни. — Тебя убьют либо одни, либо другие, — Рут попыталась схватить его за рукав. Вот же он — кажется, совсем близко, а ухватить никак не получалось. И с каждым его шагом дальше, с каждым угрюмым взглядом тех, кто оставался, она чувствовала, как теряет последнее, за что еще могла цепляться. Последнее, что делало ее той, у кого было имя, а не той, кем назвал ее Леви. Она услышала паскудный глухой стук раньше, чем смогла бы полностью осознать, что творит. Влажная земля болезненно врезалась в побитые колени. Прошибло до самой макушки так, что в ушах зазвенело от этого непроизвольного, необдуманного падения. — Я хоть раз просила тебя о чем-то? Хоть раз? Останься. Пожалуйста. — Рут видела, как напрягалась его спина. Как медленно, дюйм за дюймом, он оборачивался. Она даже представить не могла, сколько страха, такого неразбавленного и крепкого, роилось в ее глазах. Сколько дрожи и слабости, наверное, можно было расслышать в ее голосе. Все отвернулись. Чрезмерно заинтересованно стали рассматривать, кто — лес, кто — небо, кто — кострище. Никто, кроме Райнера, не мог выдержать ее вида на коленях. Просящей. Умоляющей о чем-то настолько незначительном, что стоило бы и рассмеяться. — Я — ничто, Браун. Ничто без тебя. Все та же преданная гончая на подстраховке у генерала. Все тот же исполнительный солдат без чести и цели. Все та же девчонка на привязи у Зика, которая слепо следует за ним лишь потому, что не может набраться храбрости и сделать выбор самой. Это проще — проще следовать за кем-то. Зачем пытаться отвоевывать остатки человечества у Эрена, если там никого не останется? В чем смысл меня, если не в тебе? Она могла бы произнести поучительную, мотивирующую или любую другую речь перед кадетами. Рядовыми. Даже офицерами. Она могла бы сказать что угодно перед толпой солдат или гражданских, мысленно находясь в любом другом месте. Ее слова никогда не имели вес. Никогда не значили больше, чем зачитанная с листика бестолковая чертовщина. Но здесь, сейчас, каждое слово нанизывалось ею на какую-то невидимую тесьму на протяжении многих лет. Собиралось в одну сплошную мантру, которую она запечатывала за семью замками все эти годы, ведь озвучить ее было равно умерщвлению. Самосожжению. Рут никогда не стремилась к такой бесславной, позорной смерти. Райнер молчал. Не выказывал ни удивления, ни злости. Ровным счетом ничего. Но когда он все-таки развернулся и прошел мимо нее обратно, в тот же угол, где и провел последние пару часов, у нее на душе полегчало. Отпустило от его брошенных нехотя: «Раньше надо было думать». На остаток вечера ей хотелось замолчать. Пристроиться в стороне и не отвечать ни на чьи вопросы. Сделать вид, что она не дышит, не моргает, не живет. Ее все еще лихорадило. Рут чувствовала себя жалкой. Глаза щипало от усталости. Когда Ханджи стала раздавать всем кашу — в тарелках, стащенных в заброшенной деревеньке неподалеку, — Рут замутило. Зое неуспешно попыталась втолкнуть ей в руки еду. От общего тихого бормотания становилось еще хуже. Сон должен был сгладить эти острые углы, но глаза отказывались смыкаться, в голове беспрестанно роились противные тревоги. Точно так же, как мысли грызли ее изнутри, здесь, снаружи, им помогала Пик. Она сидела между Райнером и Энни. Отдельная, ощетинившаяся шайка чужаков на не своей земле. Глядела на нее неотрывно, думала о чем-то так яростно, что Рут казалось, ее голова сейчас взорвется от этих мыслей. Но потом в ней что-то изменилось. В том, как она смотрела. В том, как мысли в ее голове стали формироваться во что-то конкретное. Только не сейчас. Боги, только не сейчас. Рут была не готова. — Ты ведь ему так и не сказала, да? — Пик глядела на нее через яркие искры огня. Говорила громко. Может, боялась, что ее снова никто не услышит, а теперь-то она наверняка хотела быть услышанной. — Пик, не надо. — Вот, чем она теперь занималась. Просила. Умоляла. Выкручивалась перед элдийцами, как могла, лишь бы сохранить последние капли своих рассыпающихся секретов. — Это несправедливо. — Пик покачала головой. — И эгоистично. Да, это было жутко несправедливо. Ужасно эгоистично. И Рут было плевать, потому что несправедливость текла в ее крови. Не скажет она — скажет Пик, ведь ей было нечего терять. Рут знала это. Просить, как раньше — по-дружески, по старой доброй службе, — было слишком поздно. — Ты говорила, стоит мне хоть пискнуть об этом вслух, и ты запрячешь моего отца далеко и надолго, да? — Пик сделала шах, и Рут поспешила мысленно затянуть свою петлю. — Что ж, видимо, стоило все же рассказать еще тогда. Ведь разницы уже никакой нет, к рассвету его наверняка уже не будет в живых. И все это, — она обвела дрожащей рукой поляну, — было бессмысленно. Все задушевные разговоры. Все тренировки. Все, на что мы угробили свою жизнь. Все, что ты пыталась для нас сделать: для Кольта, для Софи с Удо. Для Порко. Все эти попытки сделать нашу жизнь хоть чуточку лучше для чего? Ты хоть сама понимаешь, зачем делала это? Чтобы искупить свою вину. Вину, которую ощущала уже тогда. Ты знала, что мы погибнем. Сотремся, будто и не было никакого отряда воинов и кандидатов. Ты знала, и это знание так сильно грызло тебя днями и ночами, что ты не могла смотреть на нас без этого непонятного мне стыда. — Вас не должно было это коснуться! Мир без новых элдийцев! Без титанов! Это чудесный, мать его, мир! Вы могли бы прожить, наконец, достойную жизнь. Для себя, а не для кого-то другого. Вас бы все оставили в покое, зная, что ваш род не продолжится. Разве ты бы этого не хотела?! Ты и Порко, Порко и ты, и больше никого на километры вокруг, никаких марлийцев, никаких запретов! — Если ты всю жизнь жила «для кого-то другого», если твои мечты разбила империя, заставив казнить элдйского женишка, не думай, что теперь все поголовно должны хотеть того же, что и ты! Не думай, что теперь всем близки твои больные идеалы! Мы и так жили для себя! Наслаждались тем, что есть, пока не пришли вы с Зиком и не отобрали это! Это был наш выбор — идти в воины. Мы сами так решили. Может, мы служили чужой империи, может, мы выполняли грязную работу, но мы так поступали, потому что решили сами! А ты пытаешься лишить нас этого. Лишить последнего выбора, который мы могли сделать. — Пик перевела дыхание, с жадностью глотая сырой лесной воздух. Она явно не могла себя остановить. Выплескивала все слова, которые Рут запрещала произносить вслух. — Ты не заслужила своего ребенка. Ни на дюйм. Единственное, что останется от воинов, единственное, что Райнер сможет оставить после себя, будет связано с поганой марлийкой! Столько лет служения паскудной Марлии, столько лет войны, рисков, ранений, потерь. Рут казалось, что она пережила все это. Выдержала, прорвалась с боем. Все это ради лавров завоевателя или хотя бы толики спокойствия, которое обещал ей Зик. Но сейчас она сидела посреди острова Парадиз, спрятав голову между коленей. Давила себе на виски, чтобы унять этот пульсирующий страх. Слышала, как в повсеместном молчании звенело одно-единственное слово. Оно повторялось и повторялось эхом. Беззвучным шепотом. Никто не произносил его, но из-за мыслей, которые прогрызали себе место в головах каждого, оно все еще жило. — Зачем? — пробормотала Рут, не поднимая головы. — Зачем? Да потому что он имеет право знать. — Он не должен… Наверное, этого «не должен» Брауну было предостаточно. Наверное, Рут просто превысила лимит того, что ему было нельзя. — Сколько можно решать за меня, что я должен, а что нет?! — сорвался он. Быстро сообразил, сопляк. — Райнер Браун, от которого можно все скрывать! Райнер Браун, которым можно помыкать на радость братьям Йегер! Это не только твое дело, но и мое! Он сорвался. Все кричал и кричал. Наматывал круги вокруг костра, пока не остановился рядом и не сел на землю. Прямо так, на мокрую траву. Под правым боком. Даже не сел — упал. Ноги подкосились так же, как и у Рут недавно. Она не знала, как он выдержал все, во что бросила его жизнь. Бросила, перемолола, втоптала в жесткую землю. Ярость Райнера перешла в бессилие. В бессвязное бормотание о Марлии. О титане-прародителе. О Бертольде и Марко. Рут притянула его к себе. С надрывом, на самых последних силах. Накрыла плащом, обернула собой, как могла. Лишь бы унять эту дрожь, которая так и не исцелилась с годами. Он вцепился в нее так, будто Рут была самой жизнью. Трясся, как ненормальный, плакал без слез. Она видела это множество раз. Другие — нет. Не видели, как она укладывала его к себе на колени в тени военных палаток, как поглаживала по голове, как шептала на ухо любые слова, которые приходили в голову. Никто не видел этого. И сейчас отводили взгляды. Все слишком сломалось. — Все хорошо, слышишь? Ты выполнил миссию, Браун, ты молодец. — А как же Бертольд? — Он в порядке. — Она кивнула своим словам для убедительности. — Гувер в порядке, тебе просто нужно отдохнуть. Рут прижалась губами к его виску. Укачивала, как ребенка. Он и был ребенком. Годы, которые Райнер должен был прожить в счастливом неведении, у него отобрала империя. — Рут… — он почти захныкал. Притянул ее к себе, уткнулся носом куда-то между грудей — куда достал. Вслушивался в сердцебиение. — Я здесь. Здесь. Я никуда не уйду, Райнер, отдыхай. Он заснул на ее руках раньше, чем сама Рут успела досчитать до жалкой сотни. Надо было успокоить дыхание, прийти в себя, а тело, как назло, тряслось. Ханджи накрыла их тонким, дырявым пледом под недовольное бурчание Леви. Уже засыпая, она услышала слова отца: — Если бы я знал… Если бы знал, я бы отвез их двоих в горы. За море. Да куда угодно, лишь бы подальше от всего этого.