Забытые "сны"

– Юнги-хен, это вообще, что было? В лифте они поднимаются на третий этаж в отделение. – Что сказал, то и было. Будет. – А как же контракт? – Маннэ, спасибо тебе за все. И особенно за то, что ты сейчас перестанешь задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Двери лифта открываются. «Отделение интенсивной терапии и реанимации», гласит табличка. Юнги охватывает паника. – Чон, какая, нахрен, реанимация?! Зачем она Чимину?! Чонгук тоже волнуется. Но тут непрозрачная стеклянная дверь с кодовым замком отъезжает, и на пороге появляется доктор. – Здравствуйте, господа, – приветливо улыбается. – Я лечащий врач господина Пак, Юн Дин. – Доктор, почему реанимация? – вместо приветствия выдает напуганный Юнги. – Потому что в ближайшие несколько дней омега будет нуждаться в более пристальном медицинском наблюдении. Одно его легкое пострадало не сильно, а вот во втором очаг инфекции значительно крупнее. Надо, как минимум, не дать ей распространиться дальше. – Нам можно увидеть Чимина? – спрашивает Чон. – Господа, это отделение, где не предусмотрены визиты. Точнее, разрешены в случаях, когда… Тут доктор останавливается, потому что Шуга начинает слишком часто и шумно дышать. – Господин Мин, успокойтесь. Я думаю, мы поможем вашему… – слегка заминается и, улыбаясь, – будущему мужу. И одного из вас я, в порядке исключения, все же пущу к омеге. – А быть с ним? Все время, пока он тут? – Это едва ли... Если завотделением даст добро. – А можно я попробую его убедить? – Шуга готов не только к завотделением идти, но и к главврачу больницы бежать, и министру здравоохранения звонить. – Я умею быть очень убедительным. – Уже убедили, господин Мин. Я и есть завотделением, не собирался, правда, афишировать этот факт. Для нас все пациенты важны, не хотел, чтобы вы думали, что я буду вести омегу потому, что он известный исполнитель. Уж, скорее, причиной стало бы то, что мы с ним из одного города. Я всю жизнь, до переезда в Сеул, провел в Пусане, там закончил медуниверситет, работал в одной из клиник, вел беременных омег, оперировал, но потом ушел в реаниматологию. И теперь мне приятно будет помочь своему юному, такому талантливому земляку. Хотя, конечно, меньше всего хотел бы встретить здесь господина Чимина. Но раз так сложилось… Да вдобавок как раз сегодня утром один из моих пациентов ушел... – Куда? – немедленно настораживается Шуга. – Да не туда, куда вы, судя по выражению лица, подумали. Ушел долечиваться в обычное отделение. Ладно, я так понимаю, что к господину Пак пойдете вы? Юнги едва ли не умоляюще смотрит на Чонгука. Тот кивает. – Иди, хен. У нас же репетиция. Будем теперь что-то думать, – и шепчет тихонько. – Ты за его эмоциональное состояние головой отвечаешь! И звони. – Непременно, Гуки. Спасибо. *** Доктор Дин отвел Шугу во врачебную раздевалку, дал комплект рабочей одежды, резиновые тапки и с десяток масок. – Переодевайтесь, непременно наденьте маску. И, господин Юнги, пожалуйста, Чимину нужны только хорошие эмоции. Надеюсь, вы и так это понимаете. Ваше волнение, пожалуйста, оставьте за дверями палаты. «Не уверен, что мой приход будет для него хорошей эмоцией», – внутренне сжимается альфа, утвердительно кивая при этом доктору Дину. – Пойдемте. Они доходят до конца коридора, и врач открывает дверь в палату, разделенную на две отдельные комнаты. В первой, сразу за дверью, медицинский пост: стол и стул перед небольшим окном, за которым видно второе помещение. – Состояние господина Пак все-таки не настолько серьезное, поэтому медбрата на посту и нет, – объясняет доктор. – К ночи, если ситуация хоть немного не улучшится или станет хуже, специалист непременно будет здесь дежурить. Но вы можете быть спокойны. Мы и так делаем все, что можно. Я прекрасно понимаю, что омеге необходимо как можно скорее стать на ноги. У вас ведь очень плотные и на много месяцев вперед спланированные графики. – Все так, доктор. Но мне, если честно, плевать на это. Пожалуйста, главное, помогите Чимину поправиться, и он все нагонит. Дин одобрительно кивнул, Юнги натянул маску, и врач открыл дверь, ведущую во вторую комнату. В небольшой, к удивлению Шуги, довольно уютной палате царил мягкий полумрак – жалюзи были опущены. Тихонько гудела современная система обеззараживания воздуха, увлажнитель выпускал клубы пара. Большое кресло. «Вот же насмешка, прямо близнец, клон безвременно почившего хосокова», – Юнги не может сдержать улыбку. Стол и стул, одежный шкаф, картина на бледно-салатовой стене. Юнги окинул взглядом всю палату, а вот смотреть на того, ради кого он так рвался сюда, смелости не хватало. Вдохнул, глянул. У стены на широкой медицинской кровати с приподнятой верхней частью, тяжело и неровно дыша, дремал под тонким одеялом Чимин. Во всяком случае, глаза его были закрыты, и на приход визитеров он не отреагировал. Нос и рот омеги покрывала кислородная маска, в капельнице, подведенной к тонкой кисти, одна за другой двигались блестящие горошинки. Пульсоксиметр, закрепленный на пальце руки и проводом соединенный с маленьким мониторчиком в изголовье кровати, исправно выдавал показатель насыщенности крови кислородом и скорость сердцебиения. Доктор взглянул на цифры, нахмурился, покачал головой. Подошел к юноше, тронул горящий лоб, поднес электронный градусник. – Сорок и три, многовато. Господи Мин, вы уверены, что хотите остаться? – спросил тихонько. – Доктор, пожалуйста, даже не спрашивайте. По доброй воле я отсюда никуда не уйду. – А как же работа? – Пока Чимин в таком состоянии, никакая работа мне в голову не лезет. Лучше потом не посплю. И здесь, рядом с ним, я, как ни странно, чувствую себя намного спокойнее. Помочь, конечно, ничем не смогу… – Гхм, конечно, сможете. Думаю, когда он проснется, будет рад вас видеть. Я заранее предупредил Чимина о том, что посещения у нас не разрешены. Он, мне показалось, и так был в очень подавленном состоянии, а я еще негатива добавил. Так что у вас задача – быть живой положительной эмоцией для омеги. Юнги повел плечами и вымученно улыбнулся. Оптимизм доктора в этом вопросе он не разделял. – Ладно, оставляю вас. Омеге нужно подкорректировать схему лечения, добавить некоторые лекарства. Да, если проголодаетесь, на третьем этаже кафе для медперсонала, можете кушать там, оно работает весь день. Я зайду позже. *** Шуга придвинул к кровати стул, сел, вопреки просьбе врача, сняв маску. Осторожно коснулся лба омеги – тот полыхал. И тонкая рука, как и все тело, горела. Кожа, совсем сухая, от сильного жара, казалось, еще и истончилась до состояния пергамента. Он аккуратно накрыл неподвижную маленькую ладонь своей. Задумался. Почему-то именно сейчас давно запрятанный в дальний угол памяти образ из прошлого стал перед глазами. Может, для того, чтобы Юнги, наконец, по достоинству оценил настоящее? Всего две сильные привязанности были у Мина в жизни. Альфа, который высосал из Шуги все соки, и омега, который, кажется, готов был всем пожертвовать ради хена. Резкий, капризный, эгоистичный Сангхун и мягкий даже в своей настойчивости, сдержанный и спокойный Чимин. Сон, которого страшно было обидеть, а общаясь, приходилось тщательно подбирать слова, и Пак, готовый бесконечно прощать и терпеть грубость и взрывы эмоций. Загадочный, надменный альфа и искренний, дружелюбный омега. Пылкий, почти всегда тянущий любовное одеяло на себя, Сангхун и Чимин, который даже в самые сокровенные моменты каждым вздохом, звуком, движением хотел радовать, прежде всего, Юнги. Потребность в одном он долгое время переоценивал, а значимость другого, теперь кажется, умалял. И, тем не менее, как можно было любить их, столь разных, с такой силой? Две, схожие лишь в одном, противоположности: и тот, и другой сами ушли от него. – Но лишь сейчас я в самом деле отпускаю Сангхуна. Все эти годы он жил в моей памяти, даже когда я встретил омегу. И только сейчас я понимаю, что не могу отпустить Чимина, который уже ушел… Нет, омега. Ты дашь мне самый последний шанс. И я использую его. Теперь уже вне всякого… *** В палату, поздоровавшись, зашел медбрат. Лекарство в капельнице почти заканчивалось. Парень снял пустой пакет, вставил в держатель новый, подсоединил. Набрал в шприц лекарство, до автоматизма отточенным движением ввел в вену на руке. – Это жаропонижающее, – ответил на немой вопрос в глазах альфы. – Я скоро зайду проверить, как оно подействовало. – Чимин спит уже столько времени, это нормально? – спросил альфа, который четвертый час не сводил глаз с омеги, отвлекшись за это время только на пять входящих звонков от друзей-мемберов. – Да, конечно, для него это самое лучшее сейчас. К тому же в капельнице легкое снотворное и успокоительное. Не волнуйтесь. Медбрат вышел. Шуга смотрел на Чимина и, испытывая неслабые душевные муки, все пытался представить, что же чувствовал омега, сухо сообщая хену, что уходит. «Ждал ли он, что я попытаюсь его остановить? О чем думал, когда шел один по городу, когда стало совсем плохо, а рядом не было никого. Сейчас, в больнице, Чимин в безопасности. Но тогда, на городской улице, среди незнакомых омег и альф, накануне течки…» *** Гук раздел Чимина, как маленького, взбил подушку, заботливо укрыл одеялом. – Я побуду с тобой, пока не заснешь. Омега закрыл глаза. Чонгук посидел минут десять и, решив, что друг спит, тихонько вышел, прикрыв дверь спальни. – И я уйду. Пусть только займется день. Чашка осталась цела, а внутри все разбито, не склеить. И не хочу пытаться. Устал. Не могу. Надоело. Сегодня он, кажется, был близок к тому, чтобы ударить, а завтра расстояние исчезнет. Может, ничего лучшего я и не заслуживаю, ладно, тогда просто буду один. Группу придется оставить, но Гук точно меня не бросит, поможет, если что. Как помог сегодня ночью. А с таким другом как-нибудь выдержу. Все-таки я тоже хореограф, не Хосок и близко, но без работы точно не останусь. Омега убеждал себя, не веря ни единому слову. Он готов был вести этот монолог бесконечно, только чтобы не думать о том, что и почему произошло сегодня ночью. «Уйду, – в сотый раз, как заведенный, повторял он. Слез не было. Почему-то становилось тяжело дышать. Головная боль, вспыхнувшая крохотной искоркой, когда он стоял, вжатый в стену под руками пьяных альф, теперь становилась все ощутимее, била по глазам, взрывала мозг. Тело начинало гореть, а потом резко охлаждалось, омегу колотило, и он плотнее вкручивался в одеяло. В девять утра кое-как сполз с кровати. Трясясь от жесткого озноба, натянул поверх футболки байку, побросал в чемодан первые попавшиеся вещи. Пошатываясь, спустился в кухню. Юнги спал, положив голову и руки на стол. Перед ним стоял пустой бокал. Лицо закрывали спутанные темные пряди, голые ступни, скрещенные под стулом, были черного цвета. «Предупредить и сразу уйти… Но как я буду без него?.. Уйти… Как буду работать, жить?.. Уйти… Как буду просыпаться и засыпать один?.. Все. Хватит. Уйти». Чимин подошел, тронул Юнги за плечо и тут же отошел к двери. Хен проснулся. Омега, почти задыхаясь, прошелестел: – Я ухожу, Юнги. И вышел из дома. Хен не предпринял ни единой попытки удержать его. – Ты ждал, надеялся, что он остановит? – спрашивал себя Чимин, признаваясь, что ответ на эти вопросы один – да. Все внутри разрывалось от боли, маленький чемодан казался неподъемным, день то по-африкански жарким, то по-арктически холодным. «Уйти», – одно слово выстроилось в бесконечную цепочку и стучало в голове. Он прислонился к стене какого-то здания. Вновь вспомнил, как несколько часов назад так же стоял, прижатый к холодному бетону. И сполз вниз, с удовольствием проваливаясь во мрак. «Прочь отсюда, забыть все…» Очнулся уже в больнице. Над ним склонился молодой доктор: – Господин Пак Чимин? – он едва кивнул, голова раскалывалась, тело горело, на груди «лежал» кусок скалы, который не давал нормально вдохнуть. – Кому из ваших близких я могу позвонить? Снова проваливаясь в забытье, Чимин успел выдохнуть: «Чонгуку, только ему». *** День клонился к вечеру. Юнги задремал в кресле, проснулся от урчания в животе. Бросил взгляд на омегу. Чимин по-прежнему спал, но теперь дышал тише и спокойнее. Шуга одними пальцами вновь накрыл и аккуратно сжал маленькую неподвижную ладонь, невесомым движением прикоснулся ко лбу губами, ощущая, как побежал по всему телу ток. Температура, конечно, была, но уже не такая жарящая. И щеки не горели адским пламенем. Лицо и шея, кожа на груди в горловине огромной для омеги больничной рубашки были влажными. Юнги взял полотенце, медленно и очень аккуратно промокнул лоб, слипшиеся пряди пепельных волос, предплечья. Под тонкими ключицами на коже блестели капли пота. Альфа поднес полотенце. Замер. Наклонился и языком убрал солено-сладкие капли, наблюдая, как мелкие мурашки отправились путешествовать вверх по шее Чимина. Он откинул одеяло, полотенцем, а потом пальцами мягко прошел по икрам, голеням, коленям. Всегда желанная зона была прикрыта рубашкой, тоже влажной. Альфа на мгновение задумался, повел носом. Почувствовал в воздухе первые, едва уловимые сладкие нотки молочного шоколада – у Чимина начиналась течка. Аккуратно поднял рубашку прилично выше колен, намереваясь: «Протереть влажные от пота ноги и бедра омеги», – высказался здравый смысл. «Положить свою голову на эти стройные бедра, нежно оглаживать их и вдыхать, наслаждаясь, распускающийся сладкий аромат течного омеги, а там, как карта ляжет», – забил копытом внутренний альфа. У вошедшего в палату доктора, заставшего Юнги с полотенцем в руках над голыми ногами пациента, был третий вариант. Перед тем как его озвучить, господин Дин вернул на место ушедшие высоко вверх брови и отъехавшую вниз челюсть. Ибо затуманенный, с поволокой, взгляд «будущего мужа» четко выражал безоговорочную победу страсти над здравым смыслом. – Юнги, сходите и перекусите, кафе скоро закроется, останетесь голодным. Шуга, застигнутый в довольно неоднозначной ситуации, весь пошел красными пятнами. Но умница доктор не страдал дефицитом юмора и вообще был на редкость сострадательным и понимающим альфой, к тому же, похоже, не на много старше Мин... – Ладно вам, будущий муж, не смущайтесь. Хотя, конечно, сейчас не место и не время, особенно учитывая, что еще пару часов назад у Чимина температура зашкаливала и кислород был прилично ниже нормы. Его состояние очень и очень далеко от идеального, так что такого рода сильные эмоции, с чьей бы стороны они сейчас ни исходили, омеге только навредят. Чувствую, что у него течка начинается, поэтому, во избежание всяких внештатных ситуаций, мы добавим в капельницу блокатор. Ну, а вам, Юнги, придется контролировать свои эмоции самостоятельно. Впрочем, готов и вам помочь медикаментозно. Доктор тонко улыбнулся. Шуга сглотнул. – Спасибо за понимание, доктор. Я постараюсь держать себя в руках, уж как-нибудь сам, силой воли… – очаровательно смутился Юнги. – Да, уж, иначе Джунсо придется занять пост круглосуточного наблюдения в соседнем помещении, – улыбнулся альфа. В палату зашел медбрат. – Джунсо, – обратился к нему эскулап, – пациенту надо поменять рубашку, она вся промокла, поставить новый катетер, взять биохимию, общий крови и мочи, сделать инъекцию и, конечно, завершить гигиенические процедуры, которые любезно начал господин Мин, видимо, с одной только целью – облегчить вам трудовые будни. *** Юнги вернулся через час. За это время он поужинал, сделал четыре звонка – Гуку и Тэ один на двоих. Все пятеро, несмотря на невозможность увидеть Чимина, собирались приехать завтра, засыпали Шугу вопросами о здоровье омеги и интересовались, какими вкусняшками его лучше порадовать. – Тэхен обещал приготовить Чими легкий и вкусный омлет. Непременно расскажи ему об этом, когда омега проснется. Только Чимина может понять, чего это стоит Ви, а про себя я просто молчу, – улыбался в трубку Чонгук, в этот момент нежно поглаживая себя по паху. – Вы уже разговаривали? – Нет, Чон, – Шуга был напряжен и расстроен. – Чимин все время спит, а сейчас ему выполняют разные процедуры, так что я гуляю по отделению. – Может, это и неплохо, хен. Есть вероятность, что омега немного отойдет от стресса, погасит эмоции, а у тебя достаточно времени поискать правильные слова для Чимина, чтобы разрулить это чудовищное кофейное недоразумение. Шуга глубоко вдохнул и выпалил: – Гук, у меня не было возможности да и желания сказать раньше: утром омега ушел от меня. – Как ушел? – опешил Чонгук. – Ты же сказал, слинял по-тихому на репетицию. – Не совсем так. Эх, совсем не так. Спустился в кухню, разбудил, сказал: «Я ухожу, Юнги», и все, – бесцветным голосом пробормотал Мин. – Ну, а ты? Конечно, пытался его остановить? – Нет, Чонгук. – Как это нет! Кого хрена нет, хен?!! – Не знаю, что на меня нашло. Я не верил, что он может уйти. – Просто пиздец. Ты сколько коньяка вчера выпил? Да после всего, что случилось с омегой, ты должен был быть тише воды, каждую пылинку с него сдувать и на руках носить. А ты дал ему уйти. Блядь, он не верил! У меня в голове не укладывается. Император хренов, его величество. Только он может уйти, от него – никто, за исключением тех, кто сразу гребет на тот свет, убитый твоей красотой и талантами. Кстати, позволь напомнить, – рубил Чон. – Омегу вчера двое уебков по твоей вине чуть не тра… Чуть не... Да ну… Все и так понятно… Ты, может, тоже в это не веришь? Ты ж не видел. Епта, у меня нет никаких слов, кроме нецензурных. Не ожидал я от тебя такого. Знал, что тараканы в твоей императорской голове отборного сорта и на всякую хуйню способны, но чтоб вот так… Знаешь, хен, да ты мизинца его не стоишь. Ты его просто предал. Хрена бы ты был сейчас рядом с Чимином в больнице, если б я знал всю подноготную. Юнги молчит. Словами, произнесенными маннэ, он давно себя высек. И в форме, похлеще гуковой. – Чонгук, пожалуйста. Все, что ты сказал, правда. Ну, наподдай мне. Можешь словами. Можешь действиями. Но больше, чем я съедаю себя сам, меня никто не съест и не укусит, поверь. Если омега сможет простить меня, я его уже никому не отдам. Женюсь. Считай, ты первый приглашенный и свидетель в одном лице. – Ну, ты, Юнги, ненормальный. Семь пятниц на неделе. Я б на таком говнюке никогда не женился. – Гуки, поверь: я б тебя тоже через неделю после свадьбы закопал где-нибудь недалеко от дома. Поэтому, во избежание подобных прецедентов, женюсь на омеге, а не на тебе. И мы будем жить долго и счастливо. – Хочется надеяться, – Юнги чувствует, что Чон смягчается. – Теперь осталась самая малость: убеди в этом Чимина. Ты, похоже, совсем не рассматриваешь вариант быть посланным. – Попробую, – Юнги тяжело вздыхает. – Ладно, хен, если удастся поговорить с Чимином, скажи, что он самый замечательный друг! Что-то я совсем расчувствовался. Пойду к Тэ утешаться. Пока. – Пока, маннэ, и спасибо. «От Гука получил. Хосоку что ли позвонить, за утешением. Хотя, скорее, за очередной, заслуженной порцией люлей. И не вспомнит, что психолог, отхерячит по самое не могу, высоконравственная личность». – Юнги, – окликнул его доктор Дин, выглянув из палаты омеги. Мин подошел. Врач смотрел на него растерянно. – Чимин не хочет вас видеть, не хочет, чтобы вы оставались в палате. *** Надежда Шуги – она такая: и последней не умирает. А тут... Удар. Заслуженный. Но неожиданный. Резко – в голову, в сердце, в душу хренову-хёнову, что смалодушничала, загордилась. Так ее, маленький омега. У Юнги ноги подкашиваются, сердце лупит нещадно по ребрам, лицо – белее снега на горных вершинах, а в глазах – мрак провинциальной ночи. Смотрит на доктора, как на Харона и Эроса в одном лице. Кем из этих двоих он станет для Юнги? Слезы закипают. Дверь в палату сейчас, как крепость неприступная, в которой он сам закрыл от себя того, кого любит. Посадил под замок гордости и гнева, запер ключом раздражения. И вот Юнги сползает по стене, как Чимин сползал, пока ангел-хранитель Чонгук воевал с чертями. А Юнги омегу этим чертям преподнес на блюдечке из-под долбаной чашки кофе. Альфа поднимает на доктора глаза, совершенно больные – любовью, болью, раскаянием. Там, в палате, с полузакрытыми и такими же, полными любви, боли и тоски смертной глазами опять пылает в жару омега. Препарат помог ненадолго. А то лекарство, что реально даст эффект, – доктор сердцем чувствует – вот оно стоит, в слезах и соплях. И омега принимать его отказывается, а лечение – дело добровольное. И не может доктор заставить юного пациента принять то, что тот не хочет. А на самом деле ясно все, как божий день, не просто хочет, а жаждет, но себе же, почему-то, противоречит. Видно, лекарство это – как палка о двух концах. И калечит, и лечит. – Пойдемте, Юнги, ко мне в кабинет. Поговорим. Харон или Эрос? И про чашку ему, и про кофе, и про себя, и про Чонгука, и про омегу, которого столько раз подводил, обещал и снова, снова, снова подводил. А он тогда, сидя за креслом на полу, об одном просил: «Только. Пожалуйста. Не бей. Словом». А вот ведь, всем ударил. И словом, и молчанием, и равнодушием. А до проклятого тринадцатого числа четверо суток. И об этом никому не рассказать. Это его, только Юнги, тайна. И нельзя, чтобы хоть кто-то узнал о ней. Что будет тогда с омегой? Как отнесутся к этому все, кто рядом с ним? Вдруг его в дурку отправят или еще куда упекут, или из группы попросят. И это самый главный страх альфы. – Пожалуйста, доктор, – слезы градом по щекам, как у Чимина в тринадцатую ночь, когда по постели мечется: «Не трогайте меня, отпустите». – Идите к нему, Юнги. Пробуйте… Эрос. Открою этот замок. Сломаю вместе с ключом. *** Июльский вечер в Сеуле горячий, липкий. И болезнь с ним заодно – по всему телу жарит, больно впечатывает в кожу омеги сухие палящие поцелуи. Чимин горит, плавится, скала опять на груди. Лекарству, чтобы помочь, еще нужно время. А омеге кажется, что времени у него немного. Даже смотреть больно, по глазам изнутри точно железным молотком стучат, все расплывается. Плохо. Уснуть бы. И не может. Медбрат пришел. Новый. Синий костюм и синяя маска до самых глаз, волосы черные. Чимин равнодушно отводит взгляд. Он не того ждал. Опять он ждал не того. Человека. Действия. А зачем ждал? Сам сказал доктору, стараясь из последних сил, чтобы голос звучал твердо, убедительно. Он. Не хочет. Видеть. Господина Мин. Зачем сказал? Ведь радость с ног бы сбила, если бы стоял, когда Дин ему поведал, что Юнги много часов сидел здесь и дальше продолжит. Пока господин Пак не поправится. Медбрат подходит. Смотрит на омегу, глаза блестят, в них слезы. «У меня все так плохо? Хоть бы взглянуть на этого хена-придурка еще разок. Тогда и умирать можно». Медбрат снимает маску медленно, неуверенно. «Смотри. И не умирай». – Юнгииии… – еле шепчет и не может, ну, совсем не может сдержать дурацкую улыбку. Но тут лекарство действует. Проваливаясь в сон, слышит: – Спи, мой сладкий омега, я никуда не уйди. И тебя не отпущу. И горячие пальцы на полыхающей маленькой ладони. Еще жарче. Но, оказывается, и это может быть так приятно. Ведь это хеновы пальцы. На его руке. Неисправимо-всепрощающий господин Пак Чимин. *** А потом три дня почти непреходящего жара, дыхания через силу. Чимин на кровати в полузабытьи и бреду, Шуга рядом умирает от бессилия, входит в ступор от бессвязных, бессмысленных обрывков фраз. Хотя, разве может бред быть каким-то иным? – Хен… Я не могу помочь… Тебе плохо… Юнги, рука... Глаза… Не трогай его… Люблю тебя… Не уходи… – Юнги, если после обеда омеге не станет легче, вы должны будете уйти, а его подключат к аппарату ИВЛ, – доктор Дин заходит в палату, где у обоих жар. Один мечется по кровати, другой – около. И ни тому, ни другому помочь не получается. Скоро 13 июля. Юнги больше не молится, не ругается. Принимает и ждет. Друзья оборвали телефон. – Все без изменений, – и так по много раз в день. Хосок пытается утешить, Чонгук железный, а голос в трубке дрожит. «Вам придется уйти». «Уйти», – одно слово выстроилось в бесконечную цепочку и стучит в голове. Узнает ли Юнги когда-нибудь, что так же четыре дня назад оно пульсировало в мозге омеги, покидающего дом хена? И очень быстро вернулось бумерангом. *** Доктор вышел. Час прошел. Чимин не мечется. Притих, лежит с закрытыми глазами. Весь мокрый. Значит, температура упала. Неужели? Градусник ко лбу – 37,5. С тех пор, как омега тут, 38.5 было единожды, а обычно – под сорок. Полотенце наготове. Несколько чистых рубашек, заботливо принесенных Джунсо, висят на стуле. Харизматичный красавчик, брутальный альфа Мин Юнги за четыре дня превратился в профессиональную сиделку. Без работы, в случае чего, не останется. Пару минут – омега лежит в чистой, сухой одежде, еще более исхудавший, но такой весь ухоженный. Хен даже волосы ему аккуратно причесал, спустил прядь на лоб. Прислушался. Чимин дышит тихо-тихо, грудь чуть поднимается и рука теплая, не горит. И лоб не пылает. Сел рядом – сам чуть на ногах стоит. Сколько спал за эти дни? Почти не спал. Что ел? Почти ничего. Руки на краешек кровати, на них отяжелевшую голову. Сон накрывает мгновенно. Час спустя доктор Дин заглядывает в палату. Чимин полулежит в подушках, гладит по голове спящего хена, улыбается. Глаза блестят, не от температуры – от радости. Завотделением столько оттенков этого блеска за время работы изучил – диссертацию впору писать. – Как вы, Чимин? – Хорошо. Градусник ко лбу – 37, 5. Фонендоскоп в руки. Аккуратно обходит спящего альфу. – Давайте послушаю вас. Омега, впервые за четыре дня, встает, опираясь на край кровати. Доктор слушает так долго и внимательно, так тщательно обстукивает и пальпирует, что Чимин начинает тихонько кряхтеть. Он бы уже прилег. Устал с непривычки. – Доктор, как я? – Неплохо, Чимин-щи, – сдержанно говорит Дин. Реаниматолог с прогнозами осторожничает. Только когда все очевидно – хорошо или плохо – озвучивает выводы вслух. – Завтра утром сдадите анализы, после чего вас отвезут на снимок. Через часик будет еще одна капельница. А пока отдыхайте. В дверях оборачивается. Улыбается. – Вам очень повезло с будущим мужем. Такую заботу, преданность и самоотдачу нечасто приходится видеть. Думаю, вы оба будете счастливы в браке. Доктор словно намеренно забывает о просьбе омеги не пускать к нему Юнги. И Чимин принимает это. Вновь гладит темные волосы спящего хена, робко улыбается, кивает в ответ на слова врача. А Шуга спит как убитый. А не спал бы, дюжину бумажных платочков заюзал, слыша и видя все происходящее. *** В одной небольшой больничной палате по странной прихоти судьбы двое не могут нормально встретиться уже который день. Хен поднимает голову, с нее соскальзывает теплая ладонь. Поздно. Слабо светит ночник на столе. Омега спит. Капельница равномерно и очень неторопливо почти заканчивает гнать бесцветный лекарственный горох в тонкую вену. Шуга дожидается последних капель. Аккуратно вынимает иглу из катетера. Прячет его под плотным пластырем. Он и эту науку освоил. Было бы желание. За эти несколько дней Мин привык не только наблюдать, но и слушать. И сейчас чутким ухом ловит лишь тишину глубокой ночи. Сбитого дыхания Чимина не слышно и лихорадочных, в полузабытьи, движений не видно. Трогает теплый лоб, ладони. Пальцами проводит по шее. И это не добросовестной сиделки жест, как ему и хотелось бы. Это альфа, у которого сил не хватает сдержаться, прикосновениями-бабочками ласкает кожу омеги. И к губам прикасается – они едва ли не впервые под маской не спрятаны, и не сухие, обметанные, а чуть влажные, плотно сомкнутые. Такие невыносимо, крышесносно притягательные. И плевать, что воспаление легких, что маска на хеновом лице must have 24/7. «Стоп. Оторвись. Прекрати немедленно», – глубоко, возбужденно дышит, останавливая себя огромным усилием воли. Но в этот момент приоткрываются пухлые губы, и маленькие руки обнимают шею, и все тонкое тело под одеялом подается навстречу. И аромат шоколада стоит такой, будто альфа и омега в теплой ванне из этого напитка купаются. Милейший доктор Дин забыл назначить очередную дозу блокатора – и течет, струится в воздухе шоколадная феерия. И омега течет. А альфа старается остатки воли собрать в кулак. Взгляды – виноватый и прощающий – встречаются. Возможность разговаривать у этих двоих точно кто-то отнял, только один способ общения оставил – глаза. Сопротивление бесполезно. Одуревший красавец несусветный остервенело оттопырил штаны хозяина, изящный член омеги, течкой и альфийскими феромонами взбудораженный, рвется сквозь легкую ткань больничной рубашки. В глубине между ягодиц бурлит желание, выбрасывая смазку, делая вход мягким и податливым. Штаны – на пол, одеяло – на пол, свободную больничную рубашку – на пол. Шуга ласкает омегу, словно в последний раз. Не понять, чего тут больше – сумасшедшей, беспредельной страсти или нежности. Язык, щеки, губы, каждая мышца дарит наслаждение Чимину, попутно заряжая новой жизненной энергией. Юнги и свой член не оставляет, рукой наглаживает, но тому, воздержание и стресс вкусившему, для разрядки совсем немного надо: возбуждается, каменеет и фонтанирует на раз-два-три. А омега еще только подбирается к точке невозврата. Поначалу чуть постанывает, сдерживаясь. Но зная, как любит Шуга вокал близости в его исполнении, перестает контролировать голос. Стон. Очень низкий, чувственный от страсти и желания, и с нереальной перманентной хрипотцой – болезнь отступила, но не ушла – такой новый и необычный, что Шуга вздрагивает. Продолжает ласкать чиминово изящество то языком, то влажной, в смазке своего и омегиного члена, рукой. Чиминов член, наконец, твердеет до предела и выстреливает теплой страстью. Шуга едва успевает отступить, иначе его больничная одежда превратилась бы в ненужную улику. Чимину, у которого течка в самом разгаре, для полного удовольствия одного захода мало. Он молча, но очень выразительно смотрит в сторону клона хосокова кресла. Босыми ногами ступает на пол, делает несколько шагов. Альфе нравится эта молчаливая игра, но босоногий и абсолютно обнаженный омега, недавно вышедший из забытья, напрягает сиделку-хена. Шуга перехватывает парня, надевает на него больничную рубашку – все же лучше, чем ничего, – одеяло бросает на пол около кресла, ставит на него омегу. И все повторяется, как тогда, в первый раз, в dance-классе. Чимин вжимается животом в мягкий широкий подлокотник, выгибает спину. Вход блестит от смазки, соблазнительно пульсирует, манит. Член альфы, отдельно от хозяина, в предынфарктно-предоргазмическом состоянии. Головка собирает всю смазку, что выделила попка омеги. Шуга, вновь предвкушая близкое удовольствие, спешно распределяет тягучую теплую субстанцию по стволу, вбивается в глубину и на секунды замирает, ощущая непередаваемо-приятное давление пульсирующих мышц. Поначалу двигаясь аккуратно и медленно, постепенно наращивая темп. Омега хрипло-бархатно стонет, вдобавок лаская своего неугомонного изящного жильца. Пару минут – и оргазм заключает в остро-нежные объятья всех и вся, вдобавок вновь провоцируя Чимина на новую, непривычно-низкую музыку. В полном молчании хен несет донсена на постель, накрывает. Сам ложится поверх одеяла. Омега, совершенно обессиленный, уютно устраивается у Шуги под подмышкой, мгновенно засыпая. Юнги ставит будильник на пять утра – надо успеть убрать следы небольшого ночного безобразия. И тоже в доли секунды, без всяких мыслей, проваливается в сон.