Забытые "сны"

У завотделением интенсивной терапии и реанимации доктора Юн Дина два профессиональных принципа: во-первых, он никогда, в отличие от многих коллег, не позволяет себе даже самого короткого сна во время суточных дежурств. Во-вторых, помимо экстренных визитов, зав исключительно по собственной инициативе непременно обходит всех пациентов отделения ранним утром. Чимина врач решает проведать последним: состояние омеги очень порадовало его несколько часов назад. Похоже, кризис миновал, и мальчик идет на поправку. Четыре часа утра. Рассвет едва-едва отвоевывает у ночи свое, под пробуждающимся солнцем, место. Доктор тихонько входит в палату, и тут же его нос и легкие заполняются тягучим, сладким ароматом молочного шоколада. Он заглядывает в лист назначений и с ехидцей самому себе улыбается. «Ну, что, доктор Склероз, забыл повторно назначить блокатор». Прежде всего Юн бросает взгляд на кресло, где должен спать альфа. Оно пустое, а обивка одного из подлокотников - сморщенная, в мелкую, точно шкура шарпея, складочку - сильно диссонирует с остальным, бодрым видом кресла. Около него, подобно прикроватному коврику, лежит скомканное одеяло альфы. А вот больничные брюки, в которых ходит Юнги, «отдыхают» на полу в центре палаты. Доктор не в силах сдержать улыбку, при этом переводит ироничный взгляд на кровать. Юнги вытянулся стрункой и лежит на самом краю поверх одеяла в боксерах и больничной футболке. Чимин же обнял своего хена и спит у него на груди. Больничная рубашка задрана, попка смотрит в потолок, под одеялом остаются только ноги. Доктор созерцает возмутительно-прекрасную картину: «Животом вниз, молодец омега. Самая правильная поза при пневмонии. Боже, что я несу! У них свои позы. Кажется, эти двое решили, что полезнее им совсем другое, и тут же оное и затеяли. Значит, Чимин, в самом деле, идет на поправку. Хотя, опять-таки не факт. Течка, поистине, творит с омегами чудеса, и они такое вытворяют! Редкие экземпляры едва ли ни полумертвые требуют от своих альф сексуальных радостей. Но здесь, все-таки, другой случай, все, безусловно, замечательно. И потом, если бы от моего Феликса так фонтанировало его черешневым ароматом, как сейчас пахнет молочным шоколадом от Чимина, мне бы тоже было трудно удержаться. Но все-таки интересно, кто из них начал первым? Скорее всего, господин Пак: выздоравливающие омеги тоже те еще монстры во время течки», – проницательно рассуждает доктор Юн, понимая вдруг, что его ночное дежурство по приходу домой непременно должно закончиться позднеутренней близостью. «Через пару часиков позвоню Феликсу, обрадую», – рассуждает врач, на что его внутренний альфа плотоядно облизывается. - Черт побери, эта сладкая парочка совершенно отбивает охоту заниматься работой, настраивает на совсем иные действия. Но температуру у омеги я измерить должен. Глядишь, расти начнет от градуса страсти. Только как это сделать, не потревожив обоих?» Чимин, словно услышав вопрос доктора, сползает с альфы, сворачиваясь клубком, и устраивается у него под боком. – Отлично! Юн тихонько подходит к омеге, градусник срабатывает с беспардонным писком, показывая прекрасно-безопасные 36,2. Чимин продолжает спать крепким сном выздоравливающего омеги, но альфа Юнги мгновенно открывает глаза. Доктор, глядя на него, с улыбкой подносит палец к губам, второй рукой показывая на омегу и покачивая головой. Юнги смотрит на Дина с таким раскаянием, что тому становится неловко. Юн ободряюще кивает альфе, но щеки Мин становятся темно-розовыми от смущения. Он тихонько сползает с кровати, поднимает брюки с пола, натягивает. Оба выходят за дверь. – Доктор, – Юнги потупил глаза, – простите. Что еще я могу сказать? – Да, ладно, господин Мин. Будем считать, омега сдавал тест на выздоровление и справился на отлично. Только давайте договоримся, что повторно вы пройдете его не раньше, чем через двое суток, когда у меня будет очередное дежурство. Мои коллеги не столь лояльны, поэтому последствия могут быть самые разные. К тому же, думаю, теперь омега едва ли задержится здесь больше, чем на пару дней, долечиваться пойдет в пульмонологию. Быть с ним там вам, наверное, уже не позволят. Да в этом просто нет необходимости, – быстро произносит Юн, видя, как в мгновение ока на лицо Юнги ложится отпечаток не только волнения, но, кажется, страха. – Ваша забота выше всяких похвал. Но, в самом деле, господин Мин, омега же не ребенок. Да и уж если на то пошло, и вы, и ваши друзья сможете навещать Чимина в обычном отделении ежедневно и безо всяких ограничений. Шуга молча кивает, услышав главное, – ночь на 13 июля он проведет со своим омегой, и сделает все, чтобы никто не стал свидетелем происходящего с Чимином. Ведь даже восхитительная ночь, давшая столько позитива, не может перекрыть начинающееся состояния, которое сам Юнги назвал «синдром тринадцатого». Чтобы немного успокоиться, он переуточняет: – Еще несколько дней Чимин проведет у вас? Точно? – Да, я думаю, если с ним все будет хорошо, мы переведем его в пульмонологию 15 июля. И еще минимум неделю он пролежит там. Возвращайтесь в палату, Юнги, и укройте омегу как следует, он и так уже поимел серьезных проблем на свою пятую точку, чтобы опять так бездумно оставлять ее открытой, – Юн улыбается, выключает на доли секунды доктора. Теперь перед Шугой стоит молодой мужчина, уставший, но при этом нисколько не раздраженный, доброжелательный, смешливый. – А у вас, кстати, все нормально? – проницательно смотрит на альфу. – Кажется, вас самого слегка лихорадит. Шуга старается взять себя в руки. За улыбкой ему удается спрятать волнение. – Спасибо, доктор. Со мной точно все нормально. А вы? Тяжело, наверное, здесь работать? Мне кажется, эти четыре дня высосали из меня все силы, каково же вам? С беременными омегами, я думаю, было легче, чем с тяжелыми пациентами, что лежат у вас. На лицо доктора ложится печать печали. Тяжелый вздох, потускневший взгляд. – Юнги, мало кто знает об этом. Наверное, врачи, как никто, не любят доставать из шкафа спрятанные там профессиональные скелеты. Но иногда невыносимо хочется поделиться. Мне кажется, у вас с Чимином все будет хорошо. Если бы вы только видели, как сияли его глаза, когда он очнулся после забытья, а вы спали рядом, положив на кровать руки и голову. Похоже, что и после сегодняшней ночи омега будет не менее счастлив. Чимин – один из самых молодых на сегодня пациентов интенсивной терапии, и он выздоравливает. А я, глядя на него, все время вспоминал трех беременных шестнадцатилетних парней-омег, что в течение года поступили в отделение, которым я заведовал в Пусане. Беременность всех троих мы не смогли сохранить, но самое ужасное, что не спасли самих мальчиков. Всех их привозили без сознания. Так и не приходя в себя, они погибали, причем без всяких видимых причин. После очередной смерти, которую не удалось предотвратить, я подал заявление об увольнении. Долго приходил в себя, одно время вообще думал бросить медицину. А потом мне позвонил бывший коллега, замглавврача этой клиники. Им нужен был завотделением реанимации, он предложил эту должность мне. Я прошел переподготовку и дал себе еще один шанс. – Шестнадцать лет – не самый удачный возраст для беременности, – произнес Мин. – И уж совсем никакой для смерти, – покачал головой Юн. – Что ж, увидимся завтра, Юнги. Подремлите, через несколько часов к Чимину придут, чтобы взять анализы. *** Юнги возвращается в палату, где нисколько не ослабевает шоколадный аромат. А источник этой дивной сладости свернулся тугим клубком и спит, поджав голые ноги едва не под подбородок, обнажив не только ягодицы, но и часть спины. Одеяло пологом свисает с кровати. – Вот уж в самом деле, не соскучишься с тобой, – хмыкает Юнги, аккуратно заворачивая подзамерзшего Чимина в одеяло, как в кокон. Тот во сне смешно причмокивает и морщит нос. Согревшись, расслабляется, вытягивается. Хен трогает лоб губами. Он такой приятно-прохладный. Неужели это возможно после стольких дней «пожара». Градусник, теперь уже для Юнги, повторно выдает фантастические 36,2. Альфа подходит к окну. Запускает ладони в свои густые, темные волосы. А потом складывает руки лодочкой, прикладывая к губам, шепчет, глядя сквозь стекло на бледно-голубое предрассветное небо: – Спасибо. Еще бы сил пережить ночь». – Хён, – нежный, чуть надтреснутый болезнью голос и прохладная ладонь, опустившаяся на его горячее плечо, запускают ток по телу. Юнги впервые за столько дней слышит омегу. Не считая того короткого, перед долгим, жутким забытьем «Юнги», это второе за пять дней слово. Ему страшно обернуться, страшно посмотреть в глаза мальчику. Его драгоценному хубэ, чьи любовь и терпение он столько раз подвергал испытаниям, ставил под удар. И последний из них, если бы ни Чонгук, грозил вылиться… Да вылился же все равно… Иначе почему Чимин здесь… Альфа поворачивается, ладони омеги берет в свои: – Чимини, любимый, прости… Омега бросает на него взгляд, в котором ни зла, ни обиды, одни не заслуженные альфой доверие и надежда. – Простил, хен. И сколько еще раз прощу. – Мой маленький мудрый омега… Обнимает, нарочито строго, чтобы скрыть острый стыд и смущение, выдает: – Опять босой, а ну-ка в кровать под одеяло, наказание мое омежье. Подхватывает на руки. Чимин, и так худенький, за эти несколько дней вовсе превратился в перышко. Юнги аккуратно укладывает омегу на постель, опять заворачивая в одеяло, целомудренно целует в нос, сам направляется к креслу. – Пять утра, Чимина, любимый мой, спи. – Только не уходи. Я соскучился… Слова-магниты, шоколад-магнит, Чимин-магнит… Юнги вновь ложится рядом, обнимает. И омега почти сразу проваливается в сон. А Мин тут же встает и направляется к креслу. Он же обещание дал доктору Дину. Но как невыносимо трудно его выполнить, когда каждая клетка альфийского гибискуса по доброй воле потонула в шоколадном аромате омеги и теперь вновь жаждет Чимина. Там, в боксерах, плевать хотели на приличия, условности и обещания. Красавец несусветный не дает альфе расслабиться, и даже мысль о скорой ночи 13 июля не останавливает. Только руки хозяина помогают выпустить страсти и, наконец, лечь на бочок. Накинув на ноги одеяло, отрубается и Юнги. Он крепко спит и не слышит, как утром приходит в палату лаборант, берет кровь из пальца и вены омеги, а потом привозит кресло Джунсо, чтобы отвезти Чимина на рентген. И Пак смущенно просит разрешения идти на снимок самостоятельно. – Джунсо-хен, пожалуйста, я же не инвалид, можно я сам, пешком. – Чимин-щи, вы же совсем слабы. Успеете еще находиться, копите силы. – А если Юнги увидит меня в этом кресле. Мне кажется, я в нем такой нелепый и беспомощный, и хену будет неприятно, – омега напряженно смотрит на Джунсо. – Чимин-щи, о чем вы? Господин Мин видел вас, когда вы в бреду по этой кровати метались, когда вам процедуры делали, кровь и не только ее брали, капельницы ставили. Он в последние дни и меня к вам не подпускал, и дежурных медбратьев. Сам вас мыл, везде мыл, сам переодевал. Ваша сила – в вашей слабости. Уверен, что не спи господин Мин сейчас, он бы вас на руках на рентген отнес, или кресло вот это бы никому не доверил, сам вас в него усадил. Вы зря беспокоитесь, он идеален, я мечтаю о таком женихе, как ваш, – говорит медбрат. До сознания Юнги доходят обрывки этого разговора. Но у альфы нет сил открыть глаза, пошевелить руками и ногами. Глубокая усталость, копившаяся эти дни, сковала тело. Он слышит, как поднимается с постели и садится в кресло омега, как вывозит его из палаты Джунсо. Тишина. И вновь проваливается в сон. *** Медбрат везет Чимина с рентгена. – Джунсо-хен, я могу спросить? – омега мнется и смущается. – Извините, если… если… – Чимин-щи, спрашивайте. Если я не смогу ответить, то и не стану… Омега набирает воздуха в легкие, испытывая при этом небольшую боль в груди. – Доктор Дин не раз повторял, что мне очень повезло с будущим мужем, вы говорите о женихе. А почему? Джунсо смотрит на омегу удивленно. – Чимин-щи, господин Мин еще в приемном отделении сказал, что он ваш муж, правда, почти сразу выяснилось, что будущий. Но он твердо заявил, что вы поженитесь в самое ближайшее время. А его спутник, ваш коллега господин Чон Чонгук, подтвердил эти слова. Иначе Юнги-хена никто не пустил бы к вам. Скажу честно: на моей памяти, а я работаю в отделении реанимации почти пять лет, господин Мин первый, кому позволили находиться здесь. Если честно, мы с коллегами поначалу думали, что вы истинные с Юнги-хеном. Соулмейты – исключение, им можно и в реанимации быть. Практика говорит, что они – самое сильное лекарство для своих болеющих половинок. Чимин не показывает, как он потрясен, смущен и обрадован. – Да, все так. Просто не думал, что Юнги захочет рассказывать об этом, но теперь понимаю, что у него просто не было выбора, – вслух говорит омега. Но в голове картинка другая. «Даже если хен не думает ни о чем таком, а он, конечно, не думает, все равно приятно осознавать, насколько ему, действительно, важно было видеть меня, быть рядом. Иначе зачем эта ложь?» Чимина, как обычно, беспокоит эмоциональный комфорт Юнги, но никак не свой собственный. Медбрат довез омегу до палаты, разрешил зайти в нее самостоятельно. Юнги спал в кресле, откинув голову, подставив лицо солнечным лучам. Чимин подошел, взглядом лаская альфу. Черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, подчеркивали запредельную белизну кожи, под глазами залегли глубокие иссиня-фиолетовые тени, на лбу проступили морщинки. Но чуть приоткрытые губы делали лицо по-детски беззащитным и трогательным. Чимин наклонился к альфе, ароматным шоколадным облачком окутывая его. Ноздри того немедленно задвигались, лицо тронула улыбка. Юнги резко подался вперед, руками обхватил взвизгнувшего от неожиданности омегу, посадил на колени, прижал к себе. – Доброе утро, будущий муж, – с тихим смешком промолвил омега. Тот, обняв младшего за шею, молча притянул к себе. Погладил по спине, пальцами взъерошил пепел волос, дотронулся до шеи. Напрягся всем телом, замер. И тут же продолжил гладить омегу, мысленно возвращаясь на секунды назад. «Как такое возможно? У него течка, а метка… Может, я не понял… От нее осталась только одна полоса... – Хен, все в порядке, – Чимин почувствовал, как напрягся Юнги. – Да, малыш, все отлично. Джунсо зашел в палату, омега смущенно вскочил с колен альфы. Медбрат понимающе кивнул. – Чимин-щи, у вас очередная капельница, наберитесь терпения. Это лекарство вводится очень медленно, придется лежать минимум три часа. Хотя, вы и ходить с ней можете по палате, только аккуратно. Омега лег, отмечая с легкой грустинкой, что Юнги никак не отреагировал на «будущего мужа». – Чимин, – хен подошел, протягивая омеге его мобильник, – мне надо отлучиться, если, конечно, я буду уверен, что по возвращении меня точно пустят к тебе. Держи. Он заряжен и тебе не будет скучно. За эти дни, что ты лежал здесь, парни оборвали мой телефон, справляясь о тебе. Теперь твоя очередь звонить. Уверен, они будут рады. Кому позвонишь первому? – Чону, конечно. А куда ты идешь, хен? Альфа ничего не ответил, лишь улыбнулся, провел ладонью по чиминовой щеке и вышел из палаты. Удостоверившись у заместителя доктора Дина, что он может спокойно уйти и вернуться, Юнги переоделся и улетел из клиники. *** С того момента, как пять дней назад за Шугой мягко закрылась дверь, ведущая в реанимацию, Чонгук все пытался вспомнить, был ли в его жизни когда-нибудь еще такой угольно-черный период. Перебирая по кусочкам разные эпизоды жизни, в конце концов, ответил на вопрос отрицательно. Однажды он, пятилетний, целый день, с утра до вечера, стоял в углу за то, что взял без спроса и унес в детский сад старинную и баснословно дорогую модель Форда, одну из лучших в автоколлекции отца. Машинка канул в Лету на утренней детсадовской прогулке, когда маленький альфа отвлекся с благородной целью – помочь своему одногруппнику, неуклюжему омежке, безопасно спуститься с высокой горки. Омегину попу он подстраховал, а свою подставил. И это при том, что семья у Гука отнюдь не бедствовала. Отец не денег жалел, а как истинный коллекционер сокрушался именно по поводу утраты бесценного экземпляра. Пятилетний Чонгук достойно выдержал наказание, перед этим многократно извинившись. Но наблюдать за тем, как грустит и переживает отец, было пострашнее, чем дышать носом в треклятый угол, который он до каждой крохотной щербинки и мелкой точечки изучил за это время. Вот этот-то день до определенного момента и были самыми черными в его жизни. К вечеру отца немного отпустило, а Чона отпустили из угла. Восемь лет спустя, спасая весь класс от контрольной работы по математике, Чонгук пожертвовал лучшим экземпляром уже своей, живой, коллекции. Жасмин был чоновой гордостью, любимым мадагаскарским шипящим тараканом, огромным, в десять сантиметров длиной, в коричневом блестящем панцире и с прекрасным длинным усом. Второй был обломан: воинственный Жасмин потерял его в сражении за даму сердца с другими усатыми экземплярами из коллекции Чогнгука. Имя свое, кстати, таракан получил благодаря аромату хозяина – густому, терпкому, тяжеловатому горько-сладкому жасмину. Истеричная математичка Хван Юна, не предупредив никого заранее, начала перед уроком писать на доске контрольные задания, чем ввела весь, с гуманитарным уклоном, класс, в состояние тихого ужаса. Ее же в такое состояние ввел Жасмин, которого выпустил из пластикового короба на стол педагога Чонгук. Мадам Хван, услышав за спиной необычные звуки, бросила взгляд на предмет мебели, где сидел, довольно звучно шипя по причине необычной обстановки, огромный Жасмин. Математичка заорала дурным голосом, со снайперской точностью и страшной силой опустила на тараканий панцирь тяжелую указку и вылетела из класса. У школьников появилось четыре лишних дня на подготовку. Столько же времени не находил себе места Чон. Хотя и таракана посмертно, и Чонгука весь класс считал героями. «Предатель я, а не герой», – убивался Чон, и горечь этих дней затмила страдания по машинке. Она была лишь куском металла, а Жасмин живым, изумительно поющим на свой лад, питомцем. Прошло два года и теперь пришедший на прослушивание в новую k-pop группу Чонгук не спел, а, как ему казалось, прошипел, подобно погибшему Жасмину, заранее подготовленную композицию. Четыре дня, прошедшие вслед за этим, были наполнены тоской и таким волнением, какого и перед первым концертом альфа потом не испытывал. На пятый день непередаваемых душевных терзаний и мук Чон узнал, что принят в группу. И вот теперь, почти нон-стопом думая о друге, он понимал, что все его предыдущие знаковые периоды были хоть и волнительными, но еще вполне себе сносными. Сейчас же Чонгук не мог отвлечься ни дома, ни на работе. Впрочем, этим он мало отличался от остальных парней – все переживали за Чимина. Но никто из четверых не знал, что произошло за часы до того, как омега попал в реанимацию. Чон же и вовсе был единственным, кто увидел друга в долбаном закоулке той ночью, когда он едва не стал жертвой пьяных альф. И только он один, кроме Шуги, конечно, знал, почему очутился там омега. Маннэ все эти дни пытался представить себе, что чувствовал вжатый в стену Чимин, убежденный, что никакой помощи ему не дождаться. И вся предыдущая тоска и боль, которую он испытывал когда-либо, казалась ему незначительной и несущественной в сравнении с тем, что пришлось пережить омеге и что, думая о друге, переживал теперь сам Чонгук. Все эти пять дней он телефон не выпускал из рук. Мобильник стал настоящим проклятьем. Альфа ненавидел его молчание, но колотился в ужасе от каждого, особенно шугиного, звонка. Тэхен старался отвлекать его, но Чон не мог, да и не хотел отвлекаться, в сотый раз мучимый бесполезным вопросом, что изменилось бы, когда б омега не поссорился со своим хеном и не ушел из дома… Утром 12 июля они с Тэхеном сели в автомобиль, чтобы ехать в студию, когда мобильник маннэ заиграл Lie. Чонгук вздрогнул – эта песня стояла у него на входящих от Чимина. Фото на заставке делал Чон как раз в тот момент, когда Пак перед микрофоном репетировал Lie с лицом грустным и сосредоточенным. Но это была одна из самых любимых фотографий Чонгука, запечатлевших друга. Альфа и омега замерли. Потом маннэ схватил ртом воздух, взглянул на Тэхена. Тот сжал его ладонь длинными нервными пальцами, ободряюще кивнул головой. Чонгук нажал «on». – Гуки, – он услышал чиминов голос, слабый, непривычно-низковатый, с заметной хрипотцой. Но. Это. Был. Голос. Его. Друга. Все эмоции, страхи, сомнения, которые в самые отдаленные закоулки души безуспешно прятал в эти дни Чонгук, в секунды фейерверком слез выстрелили наружу. Губы кривились, голос дрожал, капли текли по щекам. Золотой маннэ, альфа Чон Чонгук плакал, как ребенок: – Чимина, неужели это ты… Неужели, я тебя слышу… *** Шуга торопился в больницу. Поначалу думал заскочить домой, принять душ. Но это можно было сделать в клинике. А он ни на одну лишнюю секунду не хотел оставлять Чимина одного. И особенно сейчас, накануне тяжелой ночи, хотелось оказаться с омегой как можно быстрее. Заместитель Юн Дина, поджав губы, неодобрительно взглянул на вернувшегося Юнги. Тот в ответ очаровательно улыбнулся. И строгий доктор тоже не сдержал улыбки. – Бэкхен, – окликнул медбрата, – дайте господину Мин чистый комплект одежды. «Ох, уж, эти звезды, все-то им можно. Сидит, понимаешь, в реанимации, который день. Всем родственникам пациентов запрещено, а этому – пожалуйста, закон не писан. Да ведь и не родственник еще даже, строго говоря, и не истинный», – мысленно ворчал, глядя вслед удаляющемуся Юнги, пожилой доктор. Шуга принял душ во врачебной раздевалке, переоделся в темно-синий костюм, привел, насколько это было возможно, в порядок волосы. Взял в руки небольшой пакет с покупками, ради которых и сорвался из клиники. «Рано или поздно я сделал бы это, так зачем откладывать? Больничная палата, определенно, не самое подходящее место. Но если омега вообще не пошлет меня куда подальше, какая, к черту, разница, где и когда его спрашивать? А шансы быть посланным, между тем, имеются. По чьей вине Чимин очутился здесь ?.. Конечно, воспаление легких он не за пару часов заработал. Но, возможно, и не болел бы так тяжело, если бы ни эта проклятая ночь…» Шуга тихонько заглянул в палату. Чимин стоял у окна тоже в чистой, как всегда на пару размеров больше нужного, больничной рубашке, которая и без того подчеркивала его еще более усугубившуюся худобу. Рядом на штативе висел почти пустой пакет, от которого в вену тонкой руки по прозрачной пластиковой нити бежали капли. Телефон лежал на подоконнике. Голова омеги была опущена, плечи вздрагивали. Юнги подошел, обнял, хотел повернуть к себе. – Не надо, хен, – голос дрожал, Чимин изо всех сил старался сдержать бегущие слезы. Юнги все же развернул его, и омега, не поднимая лицо, уткнулся в грудь альфы. Темно-синяя футболка стала горячей и мокрой от слез. Шуга, не говоря ни слова, обнял Чимина, давая ему возможность выплеснуть хотя бы часть тяжелых эмоций и негатива последних дней. *** Омега и капельница перестали ронять капли почти одновременно. – Надо позвать Джунсо, – взглянув, наконец, на альфу, всхлипнул Чимин. Шуга ободряюще улыбнулся младшему и, ни слова не говоря, сам освободил его левую руку от тонкой пластиковой нити с иглой. На тумбочке взял пластырь, наклеил поверх стоящего в вене катетера. Ладонь омеги из своей так и не выпустил. Чимин взглянул удивленно. – А ты думал! – Юнги утрировано-гордо задрал подбородок вверх, а потом с лукавой улыбкой скосил глаза на младшего. Тот улыбнулся в ответ, смахивая последние капли с лица и порозовевших щек. Внезапно Мин стал серьезным и ощутимо напрягся. – Чимин… – в воздухе повисла и прилично растянулась пауза. Шуга сглотнул. – Ты себя как чувствуешь?.. «Вот идиот, совсем не то говорю!» – при этом мысленно вызверился на себя альфа. И, не дав младшему ответить, заторопился. – Доктор Юн сказал, что если и дальше все будет так же хорошо, то через несколько дней из реанимации тебя отправят долечиваться в отделение пульмонологии, где ты пробудешь еще примерно неделю. Находиться там круглосуточно я уже, скорее всего, не смогу. Точнее, ночью меня не будет рядом. Зато и парни смогут тебя навестить, там посещения не ограничены. Чонгук, наверное, в день твоего перевода в пульмонологию в клинике с утра дежурить будет, – тепло улыбнулся Шуга. – Да, так вот. Со всеми гаджетами, что у тебя есть, с визитами, которые непременно будут, ты не соскучишься. Но мне хотелось, чтобы рядом было что-то, что постоянно напоминало обо мне. И я все думал, чем порадовать тебя. Ты говорил недавно, что хочешь почитать Толкина. Омега, в самом деле, пересматривая в который раз популярную трилогию, горевал, что так и не удосужился прочесть саму книгу. Во-первых, не хватало времени, во-вторых, Чимин не любил электронные книги, ему нравилось держать в руках живые, ощущать их запах, тяжесть, перелистывать, слушая шорох страниц. А «живой» у него как раз и не было. Юнги достал из пакета и протянул ему в роскошной бордовой обложке с золотым тиснением «Властелина колец». – Хен, спасибо, – омега засиял ярче «золота» на обложке, потянулся к Юнги. – Чимин, и еще… – Шуга помедлил, смутился. – Я решил, что этих колец будет недостаточно. Поэтому, вот… Протянул руку и положил поверх обложки маленький темно-синий кожаный футляр. Чимин замер. «Что это?» Открыл. Внутри лежала пара помолвочных платиновых колец, каждое из которых венчали два небольших прозрачных бриллианта. – Ты сегодня утром обратился ко мне по-особому… Как, повтори, пожалуйста. Чимин смутился. – Будущий муж… Но я же так, к слову… – А я нет. Я рассматриваю эти слова как… В общем, я принимаю ваше предложение, господин Пак, – улыбнулся Шуга. – И в свою очередь прошу вас стать моим... супругом. Юнги достал кольцо поменьше. Взял омегу за руку. На палец надел тонкую полоску. Она легла идеально. Чимин помедлил, потом достал из футляра второе кольцо. Внимательно, серьезно посмотрел на Юнги, встретившись с напряженным, полным волнительного ожидания, взглядом. И надел украшение на безымянный палец хена. Аромат молочного шоколада взорвал пространство маленькой больничной палаты, полностью перекрыв внезапно разлившийся по ней легкий запах жженого дерева. В разное время здесь царили исцеление и смерть, лились слезы радости и горя, звучали слова надежды и отчаяния. И вот, наверное, в первый и последний раз, двое – омега в нелепой больничной рубашке и альфа в одолженном врачебном костюме – обменивались кольцами в знак любви. Чимин, который с надеждой смотрел в будущее. И Юнги, сейчас, несмотря на переполнявшую его радость, думающий лишь о том, как пережить предстоящую ночь. *** Неделю в Сеуле стояла оглушающая жара, и даже ночь не приносила ни грамма прохлады. Казалось, городской воздух склеился в один огромный жаркий неподвижный ком, еще более нагреваемый палящим с блекло-голубого неба раскаленным светилом. И вот, наконец, на смену очередному дню-пеклу пришел чуть более прохладный вечер, обещавший, похоже, и дождь. Подул легкий ветер с едва-едва заметными нотками прохлады. Небо очень медленно начало затягиваться облаками. Чимин, задремавший на коленях у Юнги пока тот просматривал сообщения от партнеров в iPhone, вздрогнул: телефон хена ожил. Рабочий звонок. И таких в последние сутки стало больше: отсутствие Юнги в офисе и в команде очень ощущалось. Он вышел за дверь. Чимин подошел к окну, приоткрыл его, до того плотно закрытое, – в палате было комфортно, работал увлажнитель воздуха и кондиционер на малой мощности. Легкое дымчатое облако подобно вуали чуть прикрывало угасающий в сумерках солнечный диск. Чимин взглянул на кольцо – камни заиграли даже в подернутых дымкой, слабых уже лучах. Вместе с радостью омега ощущал эмоциональную усталость и почему-то тревогу, объяснить которую не мог. Все, кажется, налаживается: он поправляется и рядом не просто любимый альфа, а теперь уже официально будущий супруг. Чимин мягко улыбнулся, провел по кольцу подушечками пальцев. Он сегодня поговорил, нет, поплакал всласть вместе с лучшим другом, услышал столько теплых слов от всех парней. Скоро вернется к работе. Откуда же тревога? Погода, словно чувствуя настроение омеги, тоже решила поиграть против него. Ветер усилился, небо быстро затянули тучи, сквозь открытое окно потянуло прохладой, запахло дождем. В палату зашел Джунсо, а следом Юнги. – Чимин-щи, ваши лекарства на ночь, – протянул пластиковый стаканчик с таблетками. Задержался взглядом на руке, широко улыбнулся, глядя на омегу. Юнги обнял Чимина. Джунсо столько времени был вместе с ними, так доброжелательно относился к обоим, что альфа не стеснялся таких небольших вольностей, в стенах реанимации, кажется, все равно неуместных. – Поздравляю вас обоих, – искренне произнес медбрат. – Чимин-щи, хотел предупредить: доктор Канг, который наблюдает вас в отсутствие господина Юн, уж не знаю, что нашло на него, назначил вам капельницу посреди ночи, чтобы завершить процедуру к семи утра. У нас, конечно, капают пациентов в любое время суток, но тех, кто находится в крайне тяжелом состоянии, а это уж точно не о вас. И все же придется побеспокоить вас три часа ночи. Шуга побелел от ужаса: не хватало, чтобы Джунсо вошел в палату, когда у Чимина начнется кошмар. – А, может, ну ее, эту капельницу, – спросил у медбрата. Тот покачал головой. – Что вы, Юнги-хен, как я могу проигнорировать назначение врача. Знаете, чего мне это будет стоить? Чимин тут же поддержал медика: – Джунсо-хен, без проблем. Начнем, когда требуется, – перевел взгляд на Юнги, виновато улыбнулся. – Хен, ничего страшного. Я засну потом в три минуты. А ты вообще спи, не обращай на нас внимания. Джунсо вышел из палаты. У Шуги внутри все колотилось. Чимин подошел, обнял, заглянул в глаза. – Хен, что-то случилось? Я же вижу, ты расстроен. И весь такой напряженный. Может, ты…– Чимин запнулся. – Может… Ты поторопился… С предложением... Юнги не слышал, что говорил младший. Потом пришел в себя, ощутил пристальный взгляд омеги. – Да, Чимин. – Поторопился… – расстроено повторил омега – Извини, мой хороший. Я просто задумался. Ты спрашивал о чем-то? – Хен, я потому и спрашивал. Ты вдруг так расстроился и изменился. Что случилось? – Ничего, малыш, просто не хотел, чтобы кто-то прерывал твой сон, – Шуга вымученно улыбнулся, понимая, что его аргумент едва ли прозвучит убедительно. «Ты можешь что-нибудь изменить? Нет. Значит, остается принимать все, как есть. Ну, допустим, Джунсо придет. Так хорошо, что он, а не кто-то еще. Ему Чимин нравится, он не сделает ничего, чтобы навредить моему омеге». Шуга немного успокоился, прижал к себе Чимина. – Давай температуру измерим. Какой-то ты горячий, будущий муж, – провел по щеке. Последнее предложение произнес с такой нежной интонацией, что у Чимина ток пошел по всему телу, и, хотя течка уже понемногу заканчивалась, шоколадные феромоны выстрелили с небывалой силой. Шуга втянул молочную сладость в легкие и его сложный гибискусный аромат немедленно отозвался в ответ. У омеги взгляд стал с поволокой, ток нежно покалывал и возбуждал, но теперь сконцентрировался пониже живота. – Горячий, потому что хочу тебя. Есть брачная ночь, а у нас помолвочная, – омега скинул с себя больничную рубашку, произнес голосом, полным неслыханных доселе Шугой страсти и требования, приказа. – Хочу тебя, Мин Юнги… Хочу сильно, глубоко, быстро. Ведь ты не откажешь будущему супругу? Возьми меня. Прямо сейчас!..