Забытые "сны"

У Шуги дух захватило не столько от вида этого, всегда желанного тела, сколько от внезапности происходящего, градуса риска – в палату в любой момент могли зайти, но деликатный всегда омега, сейчас, кажется, плевать на это хотел. И от голоса, в котором, Юнги мог поклясться, едва ли не похотливые нотки звучали. Это было совсем не похоже на Чимина. А на что, на кого?.. Омега потянулся к Юнги, снял с него футболку, намеренно больно вцепился губами в шею, втягивая кожу в рот, зубками ощутимо ее покусывая. Отстранился и тут же, но уже очень нежно, обхватил пухлыми, теплыми губами маленький сосок альфы, лаская его языком, быстро проводя вверх-вниз по мгновенно затвердевающей жемчужине. Вторая и без ласки набухла, покрылась мурашками. Омега все равно накрыл ее ртом, сдавливая самый кончик одними лишь губами. Юнги не сдержал стон. Возбуждение от груди потекло вниз, горячей истомой окутало живот и наливающийся член. Чимин мягкими теплыми подушечками пальцев прошелся вверх-вниз по подмышкам альфы, погладил нежную кожу шеи ниже затылка. Невесомыми прикосновениями пробежался по бокам вжавшегося в стену Юнги. Дошел до бедер. Транки оттопыривались, контур возбужденного крупного члена четко проступал сквозь неплотную ткань. Чимин снял их, при этом большими пальцами слегка проводя по тонкой, чувствительной коже внутри бедер, ощущая легкую дрожь, что сотрясала тело любимого альфы. Опустился на колени, влажную головку обхватил губами, языком с нажимом лаская уздечку, а потом захватывая член как можно глубже, быстро проводя по стволу губами вверх и вниз, пальцами нежно обхватив яички, поглаживая их легкими касаниями. Юнги почти потерял контроль над собой. Запрокинув голову, тяжело дыша и не сдерживая низкие, хриплые стоны, он наслаждался фейерверком ощущений близкого оргазма, что окутывали пах. Чимин едва ли не впервые слышал почти непрерывные глухие стоны альфы, и это заводило его не меньше, чем возбуждали Юнги совершенно неожиданные и такие настойчивые, будоражащие ласки младшего. Изящный член омеги, принявший полубоевую стойку еще до того, как Чимин принялся ласкать своего хена, каменел едва ли ни в унисон с альфийским. Смазка прозрачными слезами выделялся из члена, и омега, лишь немного стимулируя себя рукой, кончил, предварительно перестав ласкать языком альфу, но продолжая делать это нежными пальчиками второй руки. Еще немного – и Юнги, хрипло рыкнув, достиг пика наслаждения. Несколько секунд он стоял, прижавшись к стене и рвано дыша, а потом сполз по ней на пол, опустившись на один уровень с обнаженным омегой, из глаз которого и близко никуда не ушли ни поволока, ни желание. – Чимини, что это было? – Юнги нежно смотрел на парня. Омега, пряча за улыбкой так и не отступившую тревогу, провел пальцами правой руки по кольцу, прошептал при этом так сексуально, что Юнги почувствовал, как по коже опять побежали тончайшие струйки возбуждения: – Я же сказал, хен: у нас ночь после помолвки. Хочу тебя сегодня, как никогда сильно. И вновь Юнги отметил, что такие слова он слышит от Чимина впервые, и они не очень подходят этому нежному мальчику, хотя заводят настолько, что альфа вновь забывал о предстоящей ночи, обо всем забывал в эти мгновения нарастающего желания. Юнги подхватил Чимина под ягодицы, тот немедленно обхватил талию старшего ногами, руками, что есть сил, обвил шею. Хрупкое тело было горячим, каждой клеткой влекло к себе. Манил блеск глаз, наполненных желанием, полные губы, по которым омега пробегал кончиком языка, делая их влажными и еще более желанными, пульсирующая через кожу, но невидимая венка на шее, полувозбужденный небольшой член, которым Чимин игриво терся о живот альфы, задевая часть его паха и вновь провоцируя в нем желание. Альфа положил Чимина на кровать. Вспомнил, как еще несколько дней назад тот в бреду метался на ней. Омега и сейчас, казалось, был в полузабытьи, только ином. Он немного раздвинул ноги, потянулся к Юнги. Тот сел рядом, перехватил руки Чимина, завел над головой. Ласкающими движениями провел рукой от шеи к паху, обхватил головку омегиного члена, снимая с нее прозрачные капли, проводя пальцами вверх-вниз, нежно сжимая ствол. Чимин застонал, двигая ягодицами вперед, навстречу и в такт движениям руки альфы. Юнги отпустил руки омеги, тот оперся предплечьями о кровать, поднимая ягодицы, разводя и чуть сгибая ноги в коленях. «Мои самые первые мечты о Чимине, уже не раз ставшие явью, но все такие же остро-желанные», – облизнулся, глядя на эти движения, внутренний альфа. А Юнги прервал ненадолго свои ласки, взял из тумбочки крем, одну из плотных, высоких подушек, что лежали в изголовье кровати, подложил под попу омеги. Упругие ягодицы раздвинулись, открывая взгляду Юнги чуть пульсирующее кольцо. Омега немедленно отреагировал на прекращение ласк, чуть приподнялся, словил руку хена, положив на свой член, призывно глядя, взглядом не прося, требуя продолжать. – Чимина, сам, – улыбнулся хен. – А я… Он встал на колени между разведенных ног омеги, нанес на пальцы немного крема, оглаживая свой член, который от стонов Чимина и так завелся, а от хозяйской руки и страстного взгляда, что Юнги не отводил от призывно сокращающегося кольца, и вовсе пришел в состояние почти полного возбуждения. Альфа неоднократно прошелся по нему стволом – смазка смешалась с толикой крема. Чимин вздрогнул, ягодицы подались вперед, на секунды еще более обнажив соблазнительный, желанный вход. Небольшой член омеги стараниями хозяина был в долях секунды от пика страсти. И накрывший, наконец, оргазм заполнил остро-приятной тяжестью низ живота, лаская и ожидающую теперь так недостающей желанной наполненности глубину между ягодиц. Чимин в доли секунды перевернулся на живот, стал на колени, предплечья положил на кровать, сомкнул в замок ладони, вильнул бедрами: – Хееен, – голос дрожал, вибрировал от желания. – Ну же! Юнги перед тем, как взять Чимина, всегда готовил его. Ему нравилось наблюдать, как постепенно заводился омега: полузакрытые, затуманенные глаза влажно сияли. Чуть приоткрытые полные губы обнажали белоснежные зубки. Вполне себе целомудренная перед предстоящим картина, тем не менее, всегда приводившая альфу в близкое к боевому состояние. Юнги млел, видя, как от легчайших прикосновений его губ к шее омеги по хрупкому телу пробегала дрожь, напрягались, затвердевали соски. Изящный член отзывался, наливаясь желанием. Римминг они, оба впервые, попробовали через пару месяцев после первой близости, во время очередной течки омеги. Юнги ласкал и пальцами аккуратно растягивал младшего, стоявшего «собачкой». Чимин, уже очень возбужденный, повиливая ягодицами, насаживался на хеновы пальцы, стонал, скулил и требовал себе красавца несусветного срочно, при этом источая свои молочно-шоколадные феромоны с такой силой и в таком объеме, что лакомке Шуги, казалось: сейчас у него от желания одновременно взорвутся пенис и яйца. Он достал пальцы, собираясь заменить их возбужденным горячим членом, но вид омегиного кольца, истекающего прозрачной смазкой с густым сладким ароматом, подвиг на иные действия. Он наклонился к соблазнительной попе, аккуратно прошелся языком по кольцу, еще и еще, снимая с него прозрачную липкую с легким привкусом шоколада смазку. Омега замер, издал стон невероятной глубины и страсти. Мышцы сомкнулись, Чимин с громким довольным «ах» прогнулся в пояснице, предплечья упали на постель, и тут же ягодицами подался к хену, вновь расслабляя кольцо. Старший легко вошел в омегу, надавливая языком, пробираясь вглубь, кружа и лаская. Чимин в это время обхватил свой возбужденный, влажный от предоргазма член, и в несколько движений достиг точки невозврата, испытывая непередаваемое удовольствие и в паху, и между ягодиц, где хенов язык продолжал творить чудеса, даря новые, непередаваемой глубины и силы восхитительные ощущения. Едва Чимин со сладкими стонами улетел на вершины удовольствия, Юнги заменил язык членом, легко вошел на всю длину и, сделав несколько глубоких, резких движений, присоединился к своему блаженствующему омеге. И вот сейчас, в помолвочную, как назвал ее Чимин, ночь, хен, без труда продвигая во влажную пульсирующую глубину пальцы, слышит требовательное, злое, раздраженно-распаленное рычание-приказ: – Нет, языком, а потом членом… «И когда это мой обычно нежноголосый омега стал способен на подобные голосовые изощрения? И как отказать ему в такой просьбе?» Острый, подвижный язык, а спустя минуты головка легко проникает в податливое тело, задержавшись на секунды у входа. Но омега тут же, до одури сжимая ягодицы, начинает насаживаться на член, и альфа, не заставляя себя больше просить, плавно входит в чуть узкую, горячую, пульсирующую ложбинку. Вновь задерживается на секунды, и потом, уже не останавливаясь, двигает твердую плоть в это сладкое местечко с такой силой и страстью, словно и яичками туда не прочь войти. Чимин, продолжая рычать от возбуждения, с каждым толчком всем телом подавался вперед, и тут же Юнги вновь притягивал к себе эти соблазнительные ягодицы, наполняя ложбинку желанно-сладкой омеге полнотой. Наконец Мин, издав особенно низкий, хриплый стон, с неконтролируемой силой сжав бедра омеги, оставляя на них глубокие лунки от ногтей, выстрелил прямо в Чимина. Оба рухнули на больничную кровать, чудесным образом превратившуюся в поле любовных игр. Приятная, как и всегда после близости, слабость охватила обоих. Юнги успел заставить младшего надеть рубашку, уложил, укрыл одеялом. И Чимин мгновенно уснул. На часах было без пяти двенадцать. Ночь 13 июля стояла у самого порога, вернув Юнги в действительность, обдав тревогой – резко, жестко, бескомпромиссно. Страсть, витавшую по палате еще несколько минут назад, перебили звуки иной, что разыгралась в это время за окном. Ливень, сумасшедший ветер и беспробудный мрак неба окутали Сеул. В наступившей тишине Юнги услышал, с какой силой и скоростью извне лупят по стеклу тысячи капель, тут же смываемые порывами ветра и вновь, в нелепом круговороте, бьющие в оконное стекло. Он взял стул и сел рядом с кроватью, раскрыл ноут, пытаясь отвлечься чтением новостей, а затем немного поработать. Буквы складывались в слова и предложения, но Мин просто пробегал по ним глазами, совершенно не вникая в смысл. Взглянул на Чимина. Тот крепко, безмятежно спал, свернувшись клубком и скрестив ладони почти у шеи. Около часа ночи дверь в палату открылась, зашел Джунсо с пакетом лекарства и набором для капельницы. – Не стал я ждать, – тихонько сказал он альфе. – Только что привезли двух тяжелых пациентов, на подходе еще один, ночь будет непростая, работы много. Начнем капать Чимина прямо сейчас. Юнги-хен, вы дождетесь, пока процедура закончится? Это будет примерно в четыре утра. Или будильник включите. Юнги обрадовался. – Джунсо, вы можете быть абсолютно уверены: пока капельница будет действовать, я глаз не сомкну. Юнги подошел к Чимину. Бережно взял правую руку, в кисти которой под пластырем лежал катетер. Стал снимать плотную, клейкую полоску как можно аккуратнее. Но Чимин все равно проснулся. Глянул совсем сонными забавными щелочками-глазами, спросил только: – Что, хен… – Чимина, капельница… – Мг, – протянул руку, утыкаясь носом в подушку, и тут же снова заснул. *** На улице безумствовала непогода. Ветер и дождь позвали на вечеринку еще и огонь небесный. Зеленоватые вспышки молний не были частыми, но если появлялись, то разбивали небо надвое, до самой земли, в землю и уходили. Альфа оставил в палате включенной лишь маленькую лампу, что горела чуть в стороне от изголовья кровати, прислонился лбом к стеклу, время от времени бросая взгляды на омегу. Потом подошел к Чимину, проверил, хорошо ли тот укрыт, одеяло натянул едва ли не до шеи. Посмотрел на лицо с легким сонным румянцем. Губы были чуть приоткрыты, виднелись два передних белых зуба, один из которых был немного вывернут. Чимин переживал и стеснялся этого, и крохотную горбинку на носу недолюбливал, по привычке тер ее пальцами, точно надеясь разгладить. Шуга же эти «несовершенства» находил очаровательными. – Чимина, даже если у тебя горб на спине вырастет, ты все равно будешь прекрасен. Для меня так точно, а если это кого-то и не устроит – его проблемы. Делить тебя с кем-то еще, включая поклонников, – удовольствие, знаешь ли, так себе. Чимин от этих слов смущенно-очаровательно улыбался, демонстрируя одно из белоснежных «несовершенств»: не так часто он слышал комплименты от хена, а тут надо же, любым его готов любить несносный порой старший. Альфа подошел к окну, не распахнул, но открыл, вдыхая запах дождя и озона. Палата наполнилась прохладным воздухом, капли залетели в нее с порывом ветра. Небо пересекла очередная изогнутая зеленоватая полоска, спустя время ее поприветствовал раскат грома. Чимин вздохнул, повернулся на спину. Шуга стоял у открытого на треть окна, глубоко, беспокойно дыша. Вдыхая свежесть ночи, которая наполнила и его легкие, и палату, он далеко не сразу ощутил тяжелый аромат жженого дерева, что немного растворился в прохладном, даже холодноватом воздухе. И не заметил, как вздрогнул всем телом Чимин, и первого крика не услышал – он совпал с очередным, близким раскатом грома. А когда, наконец, обернулся, увидел уже изогнутое едва ли не дугой тело, исказившееся от отвращения, крахмального цвета лицо, залитое слезами. Услышал исполненное безнадежности и отчаяния «нет». Юнги подлетел к кровати. Он был уверен, что после, как и до, все будет происходить, словно под копирку. Он ошибался. Вспомнил и похолодел. «Капельница! Если омега, с ненормальной силой мечась в кошмаре беспамятства, сейчас пропорет себе вену и начнется кровотечение…» Если в этой ситуации вообще правильно было говорить о везении, то Юнги повезло. Шнур из-за резких хаотичных движений уже вылетел вместе с приклеенным пластырем из катетера, не повредив его. Но капли крови выступили в тонком пластиковом отверстии. Юнги схватил рулончик пластыря с прикроватной тумбочки, зубами оторвал кусок. Бросился на одну руку всем телом, как на амбразуру. Приклеил-таки злосчастный пластырь, пока омега кричал и беспорядочно лупил хена везде, где доставала оставшаяся свободной рука. Голова металась по подушке, ноги хаотично двигались, сбивая простыню в ком, чересчур свободная больничная рубашка была уже в районе талии, одеяло валялось на полу. Юнги, в очередной раз проклиная себя за бессилие, все-таки благодарил, не мучаясь совестью, небо за то, что в эту ночь в отделении такой наплыв пациентов. Иначе шансы увидеть кричащего и мечущегося омегу как минимум у Джунсо были бы очень велики. И погоде он говорил спасибо, надеясь, что гулкий, как барабанная дробь, ливень, порывы ветра, молнии и громовые раскаты хоть немного перекрывают крик Чимина, хотя за двойными, плотно прикрытыми дверями палаты они, возможно, и так не были бы слышны. Тем не менее. Омега начал потихоньку успокаиваться. Расслабилось тело, высохли слезы, прекратился крик. Как обычно, он лежал абсолютно неподвижно, едва слышно безысходно шепча: «Оставьте меня, не трогайте». Юнги натянул на худенькое тело рубашку, укрыл мальчика, взял за руку. – Чимин, мой идеальный, всегда готовый помочь омега, что же с тобой не так, почему я ничего не могу сделать для тебя? – спросил, глядя на обессиленного, бледного парня, чей ужасный сон было невозможно прервать вот уже год. А сколько лет он длился до встречи альфы и омеги? «Кажется все», – выдохнул Юнги, только теперь почувствовав, какая прохлада стоит в палате. «Окно, я же забыл его закрыть...» В ту же секунду очередная, невиданных прежде Юнги размеров молния, надвое, до земли, рассекла небо. Единственный слабый источник света в палате – лампочка – заморгала и погасла. Спустя секунды комната осветилась светом: сквозь окно в нее влетел сияющий клубок. У Юнги все внутри опустилось от страха – шаровая молния. Он замер, стараясь даже не дышать. Шар двигался по часовой стрелке от окна, приближаясь к неподвижно лежащему Чимину. Долетел, на мгновение замер над лицом юноши – между ними были сантиметры расстояния. Альфе казалось: его сердце прекращает отстукивать удары. На лбу выступил пот, все тело сотрясала мелкая дрожь. Провисев так секунды, показавшиеся Юнги часами, шар медленно направился к альфе и остановился теперь уже около его лица. Он закрыл глаза, приготовился ощутить нестерпимый жар, а вместо этого жгучий холод обжег лицо. Юнги усилием воли открыл глаза, шар, переливаясь всеми оттенками белого, висел напротив тоже ставшего непостижимо белоснежным лица Шуги. Сколько так продолжалось, парализованный страхом альфа не представлял. Ему казалось – вечность. Потом раздались треск и шипение, и молния с бешеной скоростью вырвалась во мрак, ветер и дождь ночи. Альфа вздрогнул, приходя в себя, бросился к окну, закрыл его. Совершенно обессиленный прижался лбом к прохладному оконному стеклу. Голова раскалывалась, ломило виски, горел лоб. «Ну, теперь-то кажется все». Лампочка вновь задрожала, а потом стала гореть ровно, но таким тусклым, безжизненным светом, словно вот-вот готова была погаснуть. Юнги услышал, как Чимин поднялся и сел в кровати, чего после ежемесячного кошмара с ним не случалось ни разу – не приходя в себя, омега всегда крепко и спокойной засыпал, пробуждаясь только утром. Юнги обернулся, словил острый, неприятный запах жженого дерева, который теперь, при закрытом окне, подавил все остальные ароматы. Взглянул на омегу – кровь застыла в жилах. Даже в глубоком полумраке было видно белое, как обморок, лицо, Чимина, на котором сияли глубоким, изумрудно-зеленым цветом глаза. Они, знакомые до ужаса, до боли впились в альфу немигающим взглядом. Чимин открыл свои чудесные пухлые губы и произнес ужасающе-скрипучим, с угрозой старческим голосом: – Оставь в покое моего омегу. Моего. После этих слов Чимин сорвал с безымянного пальца помолвочное кольцо, швырнул что есть сил на пол. Глаза закрылись. Он рухнул на подушку. Лампочка вновь засияла ровным, неярким, спокойным светом. Юнги стоял, словно в ступоре, чувствуя, как колотится в груди сердце, по лбу и спине текут струйки пота. «Сангхун. Бред-бред-бред! Но это его глаза! Юнги хотел бы, да не смог, и теперь, наверное, уже никогда не сможет забыть их. А голос? Злобный, старый. Такой никак не мог принадлежать молодому человеку, каким был Сон. Да, как вообще возможно все, что здесь сейчас произошло!? И омега как проводник, как вынужденный посредник между Юнги и непонятно кем с глазами его бывшего любовника». Альфа прикрыл лицо руками. «Может, я просто галлюцинирую от всего пережитого, от недосыпа и волнения? Хотя зачем себя обманывать: весь этот нереальный, иррациональный, сказочный бред только что произошел здесь, в больничной палате, в центре современного высокотехнологичного города. А кому принадлежит Чимин? Сангхуну? Чудовищу с голосом старика? Как он вообще может кому-то принадлежать?!!! Омега – не игрушка, не раб, не чья-то собственность. Нет! Впрочем, он принадлежит! Мне! Равно как и я ему!» Тут Юнги словно молния пронзила. – Как я мог забыть! Метка! Метка на чиминовой шее! Еще утром ему показалось, что она стала меньше, полностью пропал один из двух, образующих ее шрамов. Юнги ни на секунду не забывал, как переживал и напрягался младший всякий раз, когда хен даже невольно касался этого знака. Но сейчас Чимин, кажется, спит, и время проверить, в самом ли деле это так. «Что это даст мне, не знаю, но чувствую, что надо». Юнги сделал шаг к кровати и замер. В этот момент он не мог, не хотел, но был вынужден признаться себе: ему страшно. Страшно подойти к омеге, словно тот вдруг стал прокаженным, чумным, отравленным тем, что, помимо его воли, вошло в его тело. Острый стыд смешался с яростью. Любовь с ненавистью. – Нет уж! Хватит! Я больше не предам! Я буду бороться за тебя с кем угодно и как смогу! – подошел к Чимину. Нежно, едва касаясь, поцеловал губы, провел пальцами по щеке. Невообразимого градуса белизны лицо, всегда такие притягательные, влажные, розовые, а теперь почти бескровные, бледные, сухие губы, глухая синева под закрытыми глазами. Омега выглядел совершенно изможденным, измученным. Но дышал при этом ровно, глубоко, спокойно. Сон его казался мирным и крепким. Шуга аккуратно повернул мальчика на бок – тот остался лежать в этой позе, поднял пепельные волосы. Много месяцев назад, единожды и на доли секунды он видел проклятую метку, только пару раз ощутил под пальцами, но тактильно запомнил в совершенстве, как незрячий человек запоминает шрифт азбуки Брайля. Что ж, все верно. Вместо двух шрамов на нежной коже остался лишь один, едва выпуклый, бледно-розовый. На месте второго – здоровая гладкая кожа. Юнги прекрасно помнил слова Чимина, когда-то сказанные в темноте dance-класса: – У метки есть особое свойство – каждый раз, когда у меня начинается течка, она словно оживает, становится яркой, заметной, а потом бледнеет до следующего раза». «Все так, мой хороший. Но она вдобавок исчезает. И не это ли так беспокоит того, кто предложил мне оставить тебя в покое?» Гнев опять захлестнул Шугу, он взглянул вверх, словно его таинственный собеседник завис где-то под потолком, и, сделав неприличный жест двумя руками, громко, злобно прошипел в полумрак: – Хуя, тебе, Сангхун, сука гребаная, а не моего омегу! Моего омегу! Я поставлю ему свою метку в ту же секунду, как исчезнет твоя, тварь. Даже если в этот момент буду стоять с ним на сцене во время концерта, а в зале будет сидеть президент и все корейское правительство! Чимин в это время повернулся на спину, улыбнулся, приоткрыв бледные губы. Альфа подошел и впечатал в них поцелуй такой силы и страсти, что к устам омеги прилила кровь, они вновь стали розовыми и соблазнительными. Потом снял со штатива почти полный пакет с лекарством, аккуратно вылил из него жидкость. Скручивая пластиковый шнур капельницы, зацепил им кольцо на пальце. Вспомнил, что Чимин, подчиняясь неведомой силе, снял и выбросил свое. Включил фонарик на мобильном, направляя его в сторону, куда летело кольцо. К счастью, оно никуда не закатилось, лежало недалеко от стены, на открытом пространстве. Бриллианты сверкнули в лучах яркого света фонарика, обнаруживая себя. Юнги взял кольцо, протер салфеткой, подошел к Чимину и вновь надел на безымянный палец руки, взял маленькую ладонь, поднес к губам, поцеловал нежно, мазнув кончиком языка. «Мой омега», – повторил, как заклинание. Сегодня все было не так. Веки Чимина вздрогнули. Юнги напрягся, готовый вновь увидеть пронзительный зеленый взгляд… Мальчик посмотрел на него полусонно своими темно-карими глазами, промолвил обычным, нежным, с сонной хрипотцой голосом. – Что, хен?.. – Да, ничего особенного. Просто хотел сказать, что люблю тебя. Омега сморщил нос, улыбнулся: – И я тебя… Закрыл глаза, засыпая, добавил едва слышным шепотом: – О-о-очень… Юнги устало опустился в огромное кресло. Клон Хосокова. Как молнией ударило. – «Когда-нибудь», кажется, наступило. Время все рассказать Хосоку. Как другу, как психологу… Да, все равно... Больше не могу держать это в себе. Нет сил… Он уснул мгновенно, свернувшись, подобно омеге, тесным клубком в кресле. Ночь прошла. За окнами стояла гробовая тишина. Чистое, безоблачное небо на востоке розовело в первых, самых нежных лучах пробуждающегося светила.