Забытые "сны"

Юнги резко проснулся в ледяном поту от захлестнувшего страха, казалось, совершенно беспричинного, но сильного, неконтролируемого, безотчетного. «Чимин», – стучало в голове. Он схватил с прикроватного столика мобильник, позвонил омеге. «Аппарат абонента выключен…» Набрал еще и еще. С тем же «успехом». «Сегодня утром Чонгук к омеге собирался», – пришло в голову. Позвонил маннэ. – Гуки, ты с Чимином? – Доброе утро, хен. Впрочем, кому нужны эти простые слова вежливости, – съязвил Чон. – Чонгук, пожалуйста. Где ты? Не в больнице? – в голосе Шуги кипели страх и тревога. – Запарковался. Подхожу, хен. Что случилось? – Гук, я не знаю, просто очень прошу, поторопись. Беги! – Наберу, как только увижу Чимина, – произнес маннэ уже без тени улыбки, отключился и полетел к зданию, находившемуся в паре десятков метров от него. Юнги в спальне лихорадочно натягивал бриджи и футболку, готовый тотчас мчаться в больницу. Он вернулся домой с рассветом, перед очень важной утренней встречей намеревался вздремнуть хотя бы пару часов. Безмерно уставший за последние дни, не услышал звонок будильника, а проснулся намного позже, охваченный страхом за омегу. *** Чонгук хорошо представлял, где находится палата Чимина: омега еще вчера в деталях объяснил, как в нее попасть, а Шуга добавил подробностей. И теперь Чон, и без того не страдающий топографическим кретинизмом, быстро шел по отделению пульмонологии, сворачивая, где и когда надо. В очередной раз повернул в длинный коридор, в конце которого, как понимал, и находилась палата друга. Навстречу ему, наверное, как раз оттуда, шел врач. Внутренний альфа насторожился, а потом в мгновение ока озверел. Чон, сам не зная почему, едва ли ни ненавистью загорелся к этому красивому альфе в зеленом, под цвет глаз, врачебном костюме. Внутренний зверь ревел и, выпустив острые, крепкие когти, готов был и ими, и клыками впиться в высокую крепкую шею, рвать и грызть ее безо всякой жалости. Гуковы сложные, тяжелые, горько-сладкие жасминовые феромоны выстрелили с небывалой злой силой, не встретив в ответ никакого аромата: «Доктор его почему-то прячет?» Чон, встревоженный, но при этом не испытывающий ни капли страха, прибавил шаг. Только не к палате Чимина, а наперерез зеленоглазому врачу. Тот остановился, глянул на молодого альфу холодно, презрительно. «Глупый, нахальный мальчишка, страха нет, одна несусветная наглость, – подумал Сон. – Знал бы ты, кто перед тобой, поумерил бы пыл». Но Чон не знал, равно как в самом деле не мог понять своих столь сильных эмоций. Такой выплеск негатива уже был с неделю назад, когда в темном закоулке он увидел полуобнаженного беспомощного Чимина в руках альф-придурков. Но тогда вся ярость была вполне понятна. Что же вызвало очередной небывалый всплеск здесь? Горячий взгляд темных блестящих глаз пересекся с насмешливо-ледяным зеленым. Но Чонгук очень хотел быть любезным, натянул улыбку на лицо. Тем более, у него нет ровным счетом никакого права на такие эмоции в отношении этого врача! Но внутренний альфа продолжает злобно рычать. – Доктор, доброе утро. Могу я узнать, как чувствует себя Чимин? Вы ведь от него вышли? – А вы кто такой, молодой человек? – звучит в ответ без единой эмоции. Чонгук, слыша этот голос, представляет перед собой звуковую дорожку, абсолютно ровную, без единой «стрелы» вниз-вверх. – Я друг господина Пак. – Ах, друг. Вообще-то, мы даем информацию только близким родственникам, – по-прежнему ровный голос и ледяной взгляд. Чонгук закипает, альфа внутри продолжает бесноваться. – У Чимина нет родных в Сеуле, только друзья. И когда его привезли в больницу, он попросил врача приемного позвонить мне, и информацию о себе тоже разрешил мне предоставлять. В его медицинской карте все это записано, я точно знаю. – Вот как? Но вы же в нескольких метрах от палаты господина Пак. Зайдите и сами поинтересуйтесь, как он себя чувствует? – А вы тогда зачем? – альфа внутри почти полностью подчинил себе эмоции золотого маннэ, и Чонгук из последних сил сдерживается, чтобы не взорваться. Зеленые глаза смотрят с нескрываемым презрением, «доктор» не сдерживается. – Мальчишка, осторожнее, язык попридержи. – Спасибо, док. Вам бы в морге работать, живые вас очень достают, наверное, – шипит Чон, кидает на зеленоглазого не менее презрительный взгляд и быстро уходит в направлении палаты. – Ты ответишь за это, наглый маленький альфа, – тихо несется вслед. *** Чимин неподвижно лежал на кровати под капельницей с лицом такого оттенка белизны, точно его в белейшую краску окунули. Лоб блестел от пота, глаза, не моргая, смотрели в одну точку. Чонгук торопливо открыл дверь в палату. – Чимина, дружище, – с порога позвал тихонько. Омега не отреагировал. Гуки в мгновение ока подскочил к кровати. Вздрогнул от неожиданности, брови подались вверх, черные глаза распахнулись. Чимин смотрел на него, не видя, изумрудно-зелеными глазами. Чонгук на доли секунды в ужасе закрыл свои, а когда открыл, увидел по-прежнему неподвижный взгляд друга. Только глаза омеги были обычного, темно-карего цвета. «Вот доктор конченый, насмотрелся на него так, что глюки теперь ловлю», – раздраженно подумал Чонгук, и тут же, испуганный, вернулся в реальность, в которой на кровати лежал совершенно безучастный друг. – Чимина, дружище, что с тобой? – взял за руку, слегка потряс. Омега тут же вздрогнул, повел плечами, сразу взглянул совершенно осмысленно, увидел альфу. – Гуки! – лучась улыбкой, резко потянулся всем телом к лучшему другу. Штатив с капельницей угрожающе наклонился, но Чон успел схватить его, поставить обратно. – Эй, омега, аккуратнее, без резких движений, – противореча при этом себе и заграбастав Чимина в объятия, во весь рот улыбался чуть успокоенный альфа, пристально вглядываясь в сияющие карие глаза друга. Потом аккуратно посадил его на кровать. В этот момент зазвонил телефон. – Хен, привет. Я у Чимина. У него все нормально, дремал с капельницей в обнимку, когда я пришел, – Чонгук заранее ответил на все возможные вопросы и выслушал очередной. – Нет, я думаю, что сейчас приезжать нет никакой необходимости. Взглянул на омегу. Тот интенсивно закивал, соглашаясь. – Поезжай на свою встречу, ты и так опаздываешь, а потом созванивайтесь с Чимином и сами решайте, что да как. Да, пока. А тебе удачно съездить, – резюмировал Чонгук и отключился. – Худоба омежья, кормить тебя надо нон-стопом. Вот, тут макаронс твои любимые, омлет от Тэ, естественно. Он благодаря тебе скоро будет королем омлетов. Ну, и так, по мелочи, – поставил увесистый пакетик на пол рядом с кроватью. В глаза бросилось что-то блестящее. Альфа нагнулся, поднял с пола платиновое кольцо. – А это здесь откуда? – раскрыл ладонь с лежащим на ней украшением, бриллианты засияли в солнечных лучах. Омега вздрогнул, бросил удивленный взгляд на свой, без украшения, безымянный палец. – Гуки, где ты его нашел? – Да вот же, на полу около кровати лежало… Чимина… Помолвочное кольцо? Твое? – Мое. Как же так? Хотел тебе сюрприз сделать – и не получилось. Но как оно там оказалось? – Чими, ты стал такой тощий, что, кольцо, наверное, с пальца соскользнуло, пока ты спал, – мягко улыбнулся Чон. Поднес украшение к ладони друга, засмеялся: – Давай, надену. – Нет, Чон, что ты! – Чимин округлил глаза. – Спасибо за помощь, но на такое сил хватит… Да и Юнги бы точно не понравилась твоя инициатива… – Не понравилась? Да твой хен меня бы сразу прибил. Он вообще сказал в тот день, когда ты в больницу попал, что закопал бы меня через неделю после свадьбы. – Чьей свадьбы, уточни, пожалуйста? – в голосе Чимина послышались ревнивые нотки. – Омега, – захохотал Чонгук, – ясное дело, нашей с ним. Но это же из разряда безумной фантазии. Типа как верить в то, что колдуны и ведьмы существуют. Успокойся, я планирую жить долго, а брак с хеном точно тому не поспособствовал бы. Причем для нас обоих. Хотя бы потому, что мы оба альфы-доминанты, уж прости за физиологию. И только в борьбе за верхнюю позицию друг друга бы прибили. Причем, я б вообще не посмотрел, что он хен, а я маннэ. А добавь сюда обоюдное упрямство, нежелание идти на компромисс… – Гуки, это ты-то на компромисс не идешь? А Тэхен?.. – Вот-вот, и Тэхен. Главное, конечно, что я люблю Тэ и никто, кроме него, мне и близко не нужен. – Так, а я снова про компромисс. Вот возьмем, к примеру, яичную маску для твоего… – Чимин-щи, опять в реанимацию захотел?.. – шутливо-грозно поинтересовался маннэ, опустившись на корточки перед омегой и вновь внимательно вглядываясь в его глаза. – Ладно, молчу, Гуки. Только жаль, что у вас с Юнги такие отношения сложные, – расстроился омега. – Чимина, да ты что! У нас отношения с Юнги во всех смыслах, за исключением одного, прекрасные, – хохочет Чон. – И этому обстоятельству ты должен радоваться. Иначе колечко вот это, не факт, что сияло бы на твоем пальце. Впрочем, дай-ка я его примерю… – Ну, нет уж, Гуки! – омега выхватил из ладони друга украшение и немедленно надел на безымянный палец левой руки. – Покупай такие же Тэ и себе, примеряй, тренируйся омеге своему кольцо надевать… Чимин, который зарядился было шутливым настроением друга, внезапно погрустнел. – Как же все-таки оно оказалось на полу? Само упасть точно не могло. – Чимина, главное, что нашлось. А хен все же молодец. Когда в приемном сказал, что он – твой будущий муж, я его зауважал. Но все же думал, что блефует, чтобы тебя увидеть. Оказалось, нет. Взгляд альфы упал на прикроватную тумбочку. Там в маленькой вазе был букет каких-то удивительных цветов. Бутоны почти черного цвета стояли, как гвоздики, как солдаты в почетном карауле. Каждый цветок упрямо тянулся вверх, словно преодолевая невидимое препятствие. Чонгук подошел поближе, втянул воздух. – Чимина, это же гибискусы, цветы хена? Но что за цвет такой, никогда не видел. – Какой цвет? – омега взглянул, одновременно открыл рот и глаза. – Что это с ними? Еще час назад они были розовыми. Их утром срезали в больничном саду. Доктор Дин, который лечил меня в реанимации, попросил, чтобы санитар приносил в палату свежие цветы, пока я здесь. – А что это тебе так обломилось? – улыбаясь, спросил Чон, не сводя глаз с темных бутонов. – Может, потому что мы земляки, он тоже из Пусана. А еще он поклонник нашей группы, и Юн знает, что мы с Юнги вместе, и про помолвку в реанимации знает. И поздравлял нас с ней. И знает, что я скучаю без своего гибискусного альфы, вот, чтобы как-то меня подбодрить …– омега захлюпал носом. Чон обнял друга. – Чимина, ну, что ты? Шуга собирался приехать сегодня вечером. А Хосок мне говорил, что завтра планирует быть у тебя. Потерпи немного, дружище: еще день-два и домой. А вообще, повезло же Юнги! Моему бы Тэ твоей мягкости… Нет, все равно мой омега – самый лучший. И ты лучший. Друг, – засиял Чон. И вот еще что спросить хотел: это твой лечащий врач из палаты выходил, когда я шел к тебе? Зеленоглазый такой. – Врач? – Чимин глянул удивленно. – Да, наверное. Чон услышал, как вновь тревожно, зло заурчал альфа внутри. – Чимин, из твоей палаты мне навстречу вышел зеленоглазый альфа в одежде врача. Или ты его у себя здесь не заметил, и он из воздуха возник у дверей и сразу двинул мне навстречу? – взволнованно-раздраженно спросил Чонгук. – Не сердись, Чон, я, я не знаю... А, да, зашел врач, поздоровался… Я, наверное, задремал под капельницей, что-то не помню, что дальше было… – Чимин с трудом подбирал слова. – А потом проснулся и ты тут, это самое главное. – Ладно, омега, – Чон устыдился своих эмоций, тепло обнял друга. – Тебе и в самом деле хватило за последнюю неделю, так что не удивительно, что отрубаешься. Ну, так что там наш нервный хен? Кольцами разбрасывается? – Да, между прочим, он мне не одно подарил. – В уши, что ли еще комплект помолвочных тебе добавил? Ну, чтоб уж все наверняка видели, что на тебя вообще смотреть нельзя и ты такой весь принадлежащий своему альфе, что дальше некуда, – засмеялся маннэ, пытаясь успокоить собственного альфу внутри. – Он мне Толкина подарил, «Властелина колец». Помнишь, я же тебе говорил, что хочу почитать… – Отлично помню! Нет, ну, и как я могу нормально относиться к хену?! Так перейти нам дорогу! Мы с Тэ, помимо всего прочего, собирались тебе электронную книгу подарить на день рождения, уже выбрали. И туда, как раз, хотели закачать всего Толкина. А теперь вот что? – Чон картинно надул свои восхитительные губы. – Хотя, чего уж там, как романтично хен все обставил, как придумал здорово! – Да, – омега мечтательно улыбнулся. – Было неожиданно. Я только книге успел обрадоваться, и ничего подобного близко не ожидал, а тут этот футляр. Чон глубоко вздохнул. – Ты сразу догадался, что там? – Наверное, все-таки нет. Хотя что-то такое мелькнуло внутри, я и сам не понял. – Чимин, дружище, это не мое, конечно, дело, и извини меня за этот вопрос, – Чонгук посмотрел на него так же внимательно, как Юнги, ожидая согласия надеть кольцо. – Но вы не слишком торопитесь? Чимин опустил голову, помолчал, потом посмотрел маннэ прямо в глаза, сказал так уверенно, твердо и вместе с тем спокойно и просто, что Чон Чонгуку стало по-настоящему страшно. – Гук, иногда мне кажется, что я доживаю последние месяцы. Это чувство появилось относительно недавно, но мне трудно с ним бороться. Оно то уходит совсем, я забываю о нем напрочь, живу и радуюсь, то так ярко вспыхивает, что загасить невозможно ничем. Так что, в любом случае, я не тороплюсь: если мои чувства ошибочны, хочу быть с хеном, потому что люблю его несмотря ни на что, и он меня любит. В реанимации медбрат Джунсо сказал мне два дня назад: они думали, что мы истинные с Юнги. Пока я был без сознания, хен не отходил от меня, ухаживал, как мог, переживал, не ел и не спал, даже, мне говорили, не жил, – омега покривил губы. – А доктор Юн сказал, что после кризиса я не пошел, а полетел на поправку. Так бывает у соулмейтов. В реанимацию их вообще без вопросов пускают: опыт врачей говорит, что больные чаще выздоравливают, когда их истинный рядом. Если же мои ощущения правильные, тогда наша помолвка, торопись не торопись, не имеет особого значения. Сколько она продлится – просто вопрос времени. Чон ошарашено взглянул на Чимина. – Почему ты не говорил? – А зачем, – равнодушно и как-то отстраненно сказал тот. – Нет уж. С твоей стороны это, как минимум, нечестно по отношению к Юнги. Ты говоришь о вашей возможной истинности и скрываешь от него такой мрак на душе. Давай допустим, что вы соулмейты. Ты понимаешь, во что бы превратилась его жизнь, случись с тобой какая-то.... ммм... беда? Омега вскинулся, промолвил с досадой. – Зря я тебе сказал. Дай мне слово, что не поделишься этой глупостью с Юнги. Ни с кем не поделишься. Чон молчал. – Дай. Мне. Слово, – Чимин произнес требовательно, с явным раздражением, которого никогда, за все время их дружбы, не слышал в голосе омеги Чонгук. – Даю, – сказал Чон, скрестив пальцы на заведенной за спину левой руке. Омега тут же успокоился, достал коробку с макаронс. Свою любимую пироженку положил в рот, довольный, принялся жевать, смешно, совсем по-детски, причмокивая… Дверь открылась, Юнги, прилично запыхавшись, вошел скорым шагом. Улыбнулся, кивая удивленному Чонгуку. – Хен, – Чимин засиял, Юнги бросился к нему, ладонями обхватил лицо, прижался к еще более сладким от «Клубничного дайкири» губам. – Все в порядке, малыш? С тобой все нормально? – Все нормально, конечно. А как же твоя встреча? Почему ты здесь? – Встреча через два часа, перенесли. Я соскучился, подумал, хоть на пару минуток заеду. – Так, сладкая парочка, вам предоставляется шанс побыть наедине, так что пообщайтесь пока. Только без глупостей, пожалуйста, потому что я ненадолго, – хмыкнул Чон и вышел из палаты. *** Страх за омегу и страсть, сука. Он себя наказывал, не Чимина. Едва дверь за маннэ закрылась, Юнги наклонился над омегой, влетел, выстрелил, впился в теплые, полуоткрытые податливые губы. Как же он соскучился! Как торопился вновь ощутить этот горячий рот. Пробовать, нежить и наслаждаться. Пройти по нёбу, деснам, щекам, языку, лаская с нажимом кончиком своего. Ощутить, очень нежно, лишь слегка покусывая зубами, сладость и мягкость этих влажных, безумно притягательных любимых губ. Шея, плечи, ключицы. Он не мог остановиться, потерял всякий контроль, забыл, где находится. И не брать хотел, а отдавать. Вылизывал, покусывал, рыча, каждый сантиметр этого желанного тела. Шнур капельницы не давал снять с омеги футболку. Мин поднял ее вверх, губами неистово, голодно припал к соску, втягивая, лаская языком жемчужинку с нежной, чувствительной кожей. Чимин, откинув голову в бок, постанывал, млел и возбуждался под этими настойчивыми, грубоватыми ласками. Руки, ставшие тяжелыми и непослушными от охватившей истомы, с нажимом проходили по волосам, шее, спине альфы. Легкие шорты омеги оттопырились. Юнги ладонью легко ощутил, как под тонкой тканью наливается, слегка пульсируя, член. С нажимом сквозь шорты и транки повел по головке, стволу вверх-вниз. Чимин лежал, закусив нижнюю губу, тяжело дыша, подаваясь бедрами к ладони хена. Глаза, наполненные желанием, полуоткрытые припухшие губы кричали, просили ласки. Шуга, приспустив с омеги одежду, обнажил пах, провел по возбужденному члену рукой. Чуть сжал, отпустил и снова нежно, легко сжал яички. Склонился над омегой, обхватил головку ртом, чуть посасывая ее губами, языком, кружа и лаская. Потом осторожно захватил член почти целиком, втягивая щеки, изнутри касаясь ими пульсирующей возбужденной плоти. Чимин, совсем не контролируя себя, слишком сильно обхватил виски альфы, подаваясь навстречу, толкаясь глубже в рот. Юнги закашлялся, отстранился – очень уж резко, слишком глубоко двигался томно стонущий, потерявший всякий контроль над собой омега. –Неет, хен, не останавливайся, – голос дрожал, вибрировал. Голос кончал. И сам омега летел на пик удовольствия, и не хотел, не готов был ни на секунду остановиться. Альфа вновь, но рукой, стимулируя член Чимина, наращивая темп, прислушивался к себе, понимая, что, едва ли не впервые в жизни, кончит, наверное, без всякой тактильной стимуляции, только глядя на своего омегу, лаская его и слушая. В легких бриджах альфы было тесно, горячо, мокро. Его собственный член каменел и пульсировал, обильная влага предоргазма пачкал транки и пах, в котором, казалось, сконцентрировалось все плотское удовольствие мира. «Какая сладкая тяжесть! Какая невыносимая истома!» Сквозь бриджи положил на член руку, придавливая его к животу и тут же кончая, второй рукой лаская при этом омегу, который дошел до пика мгновения спустя после хена. Юнги упал на бедра Чимина. Минута. Взглянул на омегу – тот лежал, закрыв глаза, чуть улыбаясь. – Чимин, мой маленький искуситель, ты не скажешь, как я пойду на встречу? Да как из палаты выйду? Чимин открыл глаза: на светлых брюках старшего красовалось красноречивое пятно. – Прости, хен, – голосом, в котором не было слышно ни капли раскаяния, лишь плохо скрываемый смех, проговорил омега. – Ты первый начал. – Он еще смеется, – взял полотенце, наклонился, поцеловал. Со впалого живота омеги стер сперму, натянул на парня транки и шорты. – Юнги, если ты влезешь в мои джинсы, правда, они темно-синие… – Вот же, вредина омежья, еще издевается. Где они, давай попробую, что еще остается. Джинсы, между тем, неплохо сели на стройные ягодицы и тонкие ноги, правда, чересчур подчеркивая, плотно облегая тело и спереди, и сзади. – Хен, – омега картинно закатил глаза, нарочито глубоко, страстно вдохнул. – Какой же ты сексуальный, возбуждаешь невозможно. Может, повторим? И расхохотался. –Чимина, ты договоришься, – с напускным раздражением прорычал Шуга, подойдя к кровати и наклоняясь над младшим. – Конечно, беззащитного омегу, лежащего под капельницей, каждый может обидеть, – выдал донсэн, поднапустив влаги в глаза. Хен взглянул нежно, с легкой грустинкой, поправил упавшую на лоб омеги пепельную прядь. – Люблю тебя, Чимина, – сказал своим обычным низким голосом. – И я тебя, – нежно ответил омега, проведя ладонью по раскрасневшейся щеке Шуги. *** Чонгук закрыл дверь и двинул в направлении медицинского поста. За столом сидели двое медбратьев. Переговариваясь между собой, смеясь и параллельно оформляя электронные карты, они с бешеной скоростью стучали каждый по своей клавиатуре. – Здравствуйте, – Чонгук подошел, сияя своей обворожительной улыбкой. – Доброго утра, можем чем-то помочь? – Да, спасибо, было бы здорово, – Чонгук воплощал запредельные вежливость и благовоспитанность. – Могу я узнать, как зовут лечащего врача господина Пак Чимина из одиннадцатой палаты, такой зеленоглазый симпатичный доктор. – Зеленоглазый, – медбратья удивленно переглянулись, Чонгук напрягся, тревога резвым костерком вспыхнула в груди, охватила неприятным жаром тело, подхлестнула сердце. – Лечащий врач господина Пак – завотделением Мун Хенсо, но у него глаза карие, – уточнил один из медиков. – А вы, скорее всего, говорите о докторе Ги Хан, у него, в самом деле, глаза, зеленые. А иногда и голубые. Один раз даже фиолетовые были. Помнишь, Ха Джун, – обратился говорящий к коллеге. – В общем, тут все зависит от линз, которые ему заблагорассудится вставить в глаза. Чонгук, услышав последнюю ремарку, слегка расслабился. – Ого! Какой глазастый модник! А что господин Ги мог делать в палате Чимина, если омега не его пациент, – с милейшей улыбкой продолжил расспросы. – Ну, это лучше узнать у самого доктора, мы можем найти его, и вы поговорите. – О, не стоит. Признаюсь, мы уже общались с ним сегодня, когда он выходил из палаты Чимина. Врач показался мне не слишком разговорчивым и, признаюсь, резковатым. Тем более, нам нет необходимости лишний раз видеться и портить друг другу настроение, если не господин Ги ведет омегу. Медбратья переглянулись: – Трудно поспорить, – понизив голос, сказал один. – Доктор Ги у нас, в самом деле, не слишком приветлив, если не сказать грубоват. Кстати, а почему бы вам у господина Пак не спросить, о чем они с доктором разговаривали? Чонгук запнулся, потом выдал. – Чимин, знаете ли, не слишком разговорчив. Из него клещами не вытянуть, о чем они говорили. Мало ли, у омеги проблемы, а он делиться не хочет, чтобы нас не нагружать лишний раз. Пак у нас парень очень деликатный. – Да, скорее всего, просто зашел послушать и посмотреть. Господин Мун сегодня с самого утра ассистирует на сложной операции в торакальном, так что Ги вместо него. Чонгук выдохнул, объяснения были вполне логичные и условно-зеленоглазый доктор, как оказалось, в самом деле, имелся. Он еще немного поболтал и посмеялся с медбратьями, поблагодарил и пошел обратно в палату. – Какой же милый этот Чонгук, да и Чимин-щи такой же. Вот звезды же, а никакой гордости или заносчивости. Омега так вообще скромный и нетребовательный настолько, что в голове не укладывается, – глядя вслед уходящему Гуку сказал один из медбратьев. – Надо было все-таки автограф попросить. – Надо было. Но нам же строго запретили их «узнавать», – парировал второй. – Ничего, и так повезло, даже пообщались немного. О, глянь, вон наша местная звезда идет. И, кажется, как обычно, не в настроении. Невысокий, очень полный, лысый зеленоглазый врач подошел к посту и произнес раздраженно-сердито: – Где результаты рентген-снимков пациентов из первой палаты? Чонгук уже стоял в дверях палаты Чимина, и как на самом деле выглядел зеленоглазый доктор Ги так и не увидел. *** Чон деликатно постучал. Открыл дверь в тот момент, когда альфа и омега обменивались очередным поцелуем. – Ну, и что вы тут, новые вокальные партии разучиваете? – Ага, для специальных локальных концертов, Гуки. Заходи, а я убегаю, – Юнги поднялся. Маннэ оглядел его с ног до головы, едко улыбнулся, подмигнул Чимину. – Хен, а что это ты? Так, бедняга, замерз за эти пятнадцать минут, что решил у омеги джинсы долгануть? Темно-синие, как раз для лета. Только теперь как бы не вспотеть? – Гук обошел Юнги сзади и бесцеремонно уставился на его упругий зад. – Ноги у тебя, конечно, зашибись, и попа, что надо. И вспотел ты уже, похоже, немного раньше, пока я отошел по делам. Где бриджи-то? Давай себе домой заберу, постираю, куда ты на встречу с пакетиком пойдешь, – резюмировал, сдерживая смех, маннэ. Юнги бросил на Гука язвительный взгляд. – Спасибо за заботу, Гуки. Пакетик оставлю в машине. И знаешь, завидуй молча. Тебе раньше ночи вообще ничего не обломится, и еще не факт, что обломится вообще. Я с Тэ полчаса назад разговаривал. Он жаловался на тебя ужасно, сказал, ты сегодня ночью был слаб отдельным, очень влажным, ой, прости, важным участком тела. – Что-о-о-о!!! – взревел юный альфа. – Да я… – Да. Ты, – Шуга поцеловал Чимина в макушку, под гневные вопли маннэ направился к двери, бросив, наконец, взгляд на необычный букет. – Что это, Чимина? – голос задрожал от напряжения, глаза округлились. Чон, глянув на лицо хена, перестал вопить. – Юнги, это гибискусы. Они были розовые, а потом почему-то потемнели. Может, от жары? – Может, – растерянно кивнул Юнги, опустив глаза. – Все, побежал. Гуки, не вопи. Я пошутил, с Тэ мы сегодня не разговаривали. А с тобой увидимся через пару часов в студии. Пока. Улыбнулся и вышел из палаты. – Ну, хен, я тебе припомню, – полетело вслед. *** Сангхун сидел за рулем автомобиля, пытаясь успокоить гнев, раздражение и, кажется, страх. Кажется, неуверенность. Он взглянул в зеркало заднего вида… Морщины…Тонкая сетка прорезала лицо прямо у него на глазах. И сил поубавилось. И гибискусы устояли, хоть и почернели, принимая на себя всю ярость колдуна. Даже мерзкие цветы играют против него? Нет, бред, конечно. Однако трудно спорить с очевидным: кольцо омега не сам снял, как три дня назад, подчиняясь требованию Сон. И метка на его шее: от нее осталась лишь полоса, да и та стала меньше! Это удар, которого совершенно не ожидал колдун. С другими было не так. Совсем не так. Два шрама от зубов Сон оставалось на шеях омег, когда, несколько лет спустя после первого «знакомства», парни по зову безропотно приходили к нему, чтобы отдаться, забеременеть и родить младенца – «жизнь, силу и молодость» Сангхуна на десятилетия вперед. «Что не так с этим омегой? Неужели, – колдун кривит лицо, сочится ядом, выплевывает, – любовь, сука, способна творить чудеса? Ведь мальчишка, вне всякого, любит. Любит и Юнги. Тот яркий сноп мощной позитивной энергии, что сиял-переливался около его бывшего любовника, когда Мин надевал омеге на палец кольцо, говорит о том, сколь она сильна. И опасна для колдуна. Об этом предупреждают и темные свитки. Истинность, любовь могут стать серьезной преградой на пути к цели, усложнить задачу. Истинные ли эти оба? Это важно. И Сангхун даже близко не знает ответ на вопрос. Но Юнги мешает, очень мешает сейчас Сон. И его, в конце концов, можно было бы легко устранить. Но что станет с Чимином? Колдун отлично понимает: оставаясь живым, он, между тем, погибнет эмоционально. Погибнет в мгновение ока. Сразу утратит силы, энергию, смысл жизни. В нем не останется ни радости, ни надежды, ничего позитивного. Да и физически ослабеет невероятно. В таком состоянии омега не выносит Сон ребенка, который ему так срочно нужен. Да не выносит никакого вообще. А еще, возможно, и с жизнью попробует расстаться. Ведь именно колдун спас однажды Чимина, – хотя, правильнее, спас себя – от рокового шага с крыши высотки после того, как Пак узнал, что ждет ребенка, а на следующий день потерял его. Парень никому и никогда не рассказывал об этом. Но Сон-то знает, что мальчишка и на такое способен. Хорошо то, что Пак, все же, не вышел из-под контроля полностью. Сангхун легко, стоя в дверях палаты, затуманил омеге мозг, чтобы глянуть на метку. А еще был поцелуй. В планы Сон он не входил совершенно, но лишь до того момента, пока тот не увидел, как больше прежнего расцвел парень. Изящная, мягкая омежья красота. Стройное тело, очаровательные небольшие руки с хрупкими запястьями, ноги с тонкими лодыжками. И внешне хорош, – Сон едва не облизывается. – Нежная кожа, плавные линии лица, брови – две идеальных дуги над темными сияющими глазами. Аккуратный нос с тонкой хребтиной. Необычайно мягкие густые волосы – Сон, ища метку, руками в эту густоту зарылся и живот внизу залило тягучим щекочущим теплом. А эти сомкнутые губы! Он уже попробовал их в палате. И понимает, что снова и снова отчаянно хочет накрывать их своими, прикусывать, ощущая их нежность и тепло. Даже совсем неподвижные, безответные, они еще более лакомые, притягательные. В тот первый раз, пять лет назад, он отметил, конечно, что омега очень хорош собой. Тем не менее, просто взял сопротивляющегося до последнего парня. Поимел грубо, с давно не испытываемым наслаждением юное нетронутое тело – да ведь омега и не вспомнит ничего – для того, чтобы понять: выживет ли тот, забеременеет ли?» Сейчас Сон вновь, как полчаса назад, в палате, чувствует нарастающую бурю в паху. Он, кажется, отымел бы омегу прямо там, да риск чрезмерен. Но сейчас ему совершенно необходимо стравить пар. Пах взрывается двойным болезненным напряжением. На член, и без того возбужденный, уже влажный, неприятно давит ткань боксеров и легких, но ставших сейчас каменно-тяжелыми, льняных брюк. То и другое колдун приспускает, закрывая глаз, представляет себе того, кто в оцепенении остался лежать в палате, и в несколько движений с утробным стоном доводит себя до оргазма, пачкая живот и одежду. «Плевать!» «Есть ли у него время до октября или Чимин нужен ему прямо сейчас? Не самая хорошая идея – взять его до 13 октября. Ведь свитки говорят, что омегу надо оплодотворить именно в его день рождения. В предыдущие разы так все и происходило. И результат был отменный. Что еще так беспокоит Сон? Нудит, тонко, настырно, безостановочно ноет внутри. Колдун прислушивается к себе, своим ощущениям – и они не нравятся ему чрезвычайно. Пугают, злят, бесят. Да не влюбился ли он? О, только не это! Чувство, которое альфе и омеге даст сил противостоять Сангхуну, самого Сон, поддайся он, сделает еще слабее. Но он – все призраки ночи! – хочет мальчишку. Хочет овладеть его телом не для того только, чтобы продлить себе жизнь, а потому, что просто желает этого омегу сердцем и душой, если они у колдуна вообще есть. И теперь не только тело омеги надо Сон, а его нежность, привязанность, любовь, сука, черт ее возьми, и душа! Но это невозможно по доброй воле, а колдовство… Что ж, Сон подумает. Остынет, успокоится. Тогда и примет решение. Он все-таки достаточно силен, чтобы подчинить себе даже своих врагов, так неужели поддастся какому-то глупому чувству. Но сейчас… Прямо сейчас он все-таки хоть мгновение посмотрит на Чимина. Просто чтобы послушать себя, понять, что может держать чувства под контролем, что никаких чувств, на самом деле, и нет. Только собственная магическая сила и молодость на кону». Закрывает глаза, впадая в транс. В больничной палате его бывший любовник пылко ласкает его омегу. А Чимин стонет томно, полуприкрыв глаза, всем телом подается за руками и губами альфы, что нежат его пах. И воздух вокруг этих двоих залит золотой сияющей пылью... Колдун вскипает от бешеной ревности, неконтролируемой ярости. Он влюблен, бесполезно отрицать. Картинка взрывается, разлетаясь на миллионы крохотных, блестящих осколков. Сон вдавливает педаль газа едва ли ни в пол и, клокоча от ярости, несется по залитому золотой солнечной пылью Сеулу…