Забытые "сны"

Чимин проснулся, лежа на боку, ощущая теплую тесную тяжесть на теле – хен прижался к омеге голым торсом, перекинув через младшего ногу и руку. Чим попробовал освободиться из крепких и слишком жарких для июльского солнечного утра объятий. Но Шуга, недовольно рыкнув, тут же прижал омегу к себе, лишая всякой возможности двигаться, потерся влажным пахом о ягодицы, уткнулся носом в шею. – Кто там массаж просил три дня кряду? – промурлыкал сонно, но заинтересованно, теснее вжимаясь чуть возбуждающейся плотью в упругий зад, ощущая нежное щекочущее тепло, тончайшей струйкой разливающееся внизу живота. – Хен, я совсем не против массажа, – омега улыбнулся, полуприкрыв глаза, провел языком по верхней губе, – но если ты прямо сейчас не отпустишь меня в другое место, произойдет непоправимое. Шуга хмыкнул, нехотя разомкнул объятья, и Чимин выскользнул из спальни. Глянув вслед омеге, альфа понял, что желание вместе с исчезновением младшего никуда уходить не собирается, а, напротив, растет. Равно как растет, наливается и принимает полубоевую стойку главный визуальный выразитель оного. Юнги вспомнил вчерашний день, с тревогой представил вечер наступившего. Стиснул кулаки, резко тряхнул головой. Что было – то было. Что будет – то будет. Пока же – настоящее продолженное, в котором только он и его омега. И желание накрывает с силой и скоростью снежной лавины. *** Чимин из туалета направился в полутемную ванную. Зеркало по контуру горело неоновым светом, в душевой кабине с едва запотевшим стеклом множество теплых струек падало на плитку из закрепленного вверху, сияющего хромом, диска. – Хен, ты здесь?– спросил, заглянув, омега. И тут же его предплечья обхватили две крепкие руки. Омега любил ощущать их силу, а иногда и жесткость, подчиняться им. Слушать и понимать не хуже голоса их молчаливые, но требовательные, возбуждающие просьбы-приказы, принимать их нежные или напористые ласки. Сейчас руки, что есть сил, привлекли его к торсу альфы. Чимин запрокинул голову, подставляя бархат кожи настойчивым губам. От плеча к шее и вверх к мочке уха мягкими, нежными, посасывающими поцелуями. Омега застонал глубоко, протяжно, чуть приоткрыв губы, сомкнув веки. Сильные пальцы, не слишком тонкие, но длинные, с продолговатыми крупными плоскими ногтями обхватили лицо, губы альфы накрыли податливые теплые уста, заглушая очередной чувственный стон. Язык хозяйничал во рту, пальцы, как по клавишам, быстро, легко пробежали по позвоночнику, дошли до ягодиц, оглаживая, сминая сильно, притягивая. Вжимая в альфийский очень возбужденный пах пока наливающийся желанием омегин. Чимин, как и Юнги, в эти мгновения всеми силами стремился забыть о недавнем прошлом и невнятном будущем. Что было – то было. Что будет – то будет. Сейчас только он и его альфа. Раствориться в Юнги, стать с ним единым целым, что и возможно только в минуты близости – сокровенной, горячей или нежной. Когда два тела сливаются вместе, входя или принимая, одаряя тяжелым щекочущим теплом нарастающей все более страсти, которая, достигнув пика, разрывается где-то внизу, отдаваясь мгновенно во всем теле непередаваемой сладкой дрожью, несдержанными глубокими стонами, фейерверком наслаждения, дурманящей мозг сладкой пеленой. Юнги подхватывает омегу на руки, несет, порыкивая, в душкабину, втягивая ноздрями сладкий запах с ароматической железы на высокой молочной шее. Даже вне течки кожа там источает тончайший шоколадный аромат, что всегда заводит альфу. Сейчас он и так недалек от пика страсти. Член ноет, превращается в тончайший хрупкий фарфор, тронь который сильнее – разобьется вдребезги, на тысячи брызг разлетится. Головка касается ягодиц младшего, щекочет. Чимин с удовольствием отдается во власть нарастающего вместе с ударами сердца желания. Закрывает глаза, вдыхая воздух ртом, обхватывая рукой растущий, пульсирующий член, проводя по нему вверх-вниз, ощущая влагу предэякулята и особый сладкий зуд, который от непрекращающейся ласки разрастётся до невозможности сдержаться, приведет к высшей точке наслаждения. Но Юнги резко опускает младшего на ноги, поворачивая спиной к себе, чуть прижимая к теплой стене, захватывая и отводя к ней же изящно-мускулистые руки омеги. – Не прикасайся к себе! – жестко, требовательно. – Хен, пожалуйста, возьми его или дай мне кончить, – омега скулит, стонет разочарованно от внезапной ненужной свободы внизу. Тянется пахом ближе к гладкой стене, чтобы хоть так немного получить необходимые узость и трение. – Ты ведь так межъягодичный хотел, значит, его и получишь, – Шуга хриплым прерывистым шепотом выдыхает прямо в ухо, шею омеги то кончиком языка ласкает, то жестко покусывает. Потом с силой надавливает на позвоночник в районе талии. У Чимина ноги подрагивают, слабеют, он чуть сгибает колени. Опускаясь, выпячивает идеальной формы зад. Влажное кольцо пульсирует, выделяя немного смазки. Хен руками еще больше разводит ягодицы младшего, возбужденным до боли, влажным стволом проходит многократно вверх-вниз по пульсирующему отверстию, сдерживаясь, чтобы не кончить прямо сейчас. Со стеклянной полки снимает тюбик со смазкой, нанося прозрачную субстанцию на всю длину пальцев. Проводит по нежным морщинкам между ягодиц мягкими, щекочущими движениями, срывая с губ омеги очередной чувственный стон, заставляя кольцо сжиматься больше прежнего. Затем, аккуратно вводя одновременно два пальца в возбуждающую желанную пустоту, растягивает нежные упругие гладкие стенки, ласкает внутри. – Да-а-а-а, еще, еще, хен… Омега ногтями скребет по стене, стонет громко, виляя ягодицами, на пальцы Шуги насаживаясь, когда альфа добирается, наконец, до точки страсти, лаская ее с нажимом. У обоих в голове, перед глазами туман, дрожь в телах, горло внутри точно мягким перышком щекочут. Шугин член течет, пульсируя. Головку он подносит к растянутому кольцу, рука ложится на тонкую талию младшего. Резко заполняет глубину, останавливаясь, давая привыкнуть, а потом наращивая темп. Чимин, забывая о требовании Юнги, обхватывает свой член ладонью, двигаясь по стволу, покрасневшую головку лаская подушечкой большого пальца. Двойная сладость мгновенно приближает омегу к пику. Член хена внутри точно подгоняет оргазм. Горячо, щекотно, тягуче страсть заполняет низ живота, пенис, который выстреливает прозрачной влагой. Все тело сотрясает дрожь. Юнги выходит, хватает омегу за талию, лицом поворачивая к себе, не давая упасть на колени. На лице младшего – удовольствие: оно плещется в томном сияющем взгляде, полуоткрытых губах, легком румянце, что заливает щеки. Хен под ягодицы это обожаемое создание подхватывает, спиной вжимая в теплую стену, прижимаясь к нему торсом с возбужденными затвердевшими сосками. Ощущает еще не спавшее в паху Чимина возбуждение. Младший крепкое тело альфы обхватывает ногами, руками шею обвивает и, поддерживаемый старшим под ягодицы, насаживается на твердый крупный Шугин член, заполняя им всю глубину, дрожа и поскуливая от чудесной толщины и наполненности. Хен бедрами двигает изо всех сил, прижимая крепко к себе любимого. Пару резких движений. Зубы сжимает, мычит хрипло, зло и кончает. Еще несколько слабых неглубоких толчков. И, не снимая с себя омегу, садится аккуратно на горячий пол душкабины. В шею носом вжимается, порыкивая, постанывая. Так тепло, так непередаваемо сладко. У обоих нет сил, нет желания открывать глаза, в реальность возвращаться. Шуга руки опускает, и Чимин спустя мгновения аккуратно встает. Сперма стекает по бедрам, страсть последние клетки тела покидает, оставляя после себя мягкое тепло и приятную слабость. Младший вновь садится на бедра альфы, лицом к лицу. Опускает глаза, глядя на поставленную вчера утром хену метку. Место укуса еще припухшее и след от зубов отлично виден даже на фиолетово-багровом фоне, в который окрасился кусочек кожи после глубокого, сильного засоса-укуса. Омега едва заметно улыбается, наклоняется к метке. Мягко-мягко губами касается, целует, подушечками пальцев едва проводит. – Больно? – Нет, я бы хотел, чтобы она все время была на теле. Поставишь мне еще одну, Чимина, когда эта исчезнет? Омега кивает, спрашивает, не ожидая ответа. Ибо одно Небо знаете его: – Когда же ты меня пометишь, хен? Кладет голову на плечо Шуги. Тот обнимает мальчика за шею, пальцами нежно проводит по ней, задевая вполне умышленно метку колдуна. И омега впервые принимает это спокойно, не двигается, сидит, тесно прижавшись к Юнги. – Малыш, ты же знаешь, я и так люблю тебя. Считай, что колечко на твоем пальце – это тоже метка, знак того, что ты принадлежишь мне. Омега смотрит на украшение. Задумывается, вздрагивая. Пальцы прикладывает к ямке между ключиц. Смотрит на Шугу испуганно. – Хен, вчера вечером на мне была цепочка с кулоном. Ты не видел? Да, Шуга вспоминает, что накануне ночью, раздевая спящего Чимина, обнаружил на его шее тонкую золотую цепочку с круглым плоским медальоном. Она была короткая, и хен, беспокоясь о шее донсэна, снял ее, положив на прикроватный столик. – Все нормально, малыш, не волнуйся. Она в спальне. Снял ее вчера, боялся, что передавит шею. Откуда она у тебя взялась? Кажется, раньше я ее не видел. – Хосок-старший надел вчера, когда мы в кабинете с ним разговаривали, и взял с меня слово, что я не буду снимать ее ни днем, ни ночью до тех пор, пока он не разрешит. – Вот как? Тогда давай, наконец, используем душ по его прямому назначению и ты наденешь свое украшение. *** Чимин задержался в ванной чуть дольше Шуги. Тот зашел в спальню, подошел к столику, на котором лежала цепочка с кулоном, взял в руки небольшое золотое украшение, судя по всему, достаточно старое, с полуистертым рисунком, несколькими неглубокими царапинами и с одной стороны вдобавок прилично оплавленное. Альфа поднес кулон к глазам. Присмотрелся. Почему-то его не удивило изображение. Цветок гибискуса. Повернул золотой диск. На другой стороне виднелся также полуистертый символ, точнее, единственная буква – «Д». «Этого просто не может быть. Цветок гибискуса и «Д». Неужели же самому королю Дангуну, основателю Кочасон, принадлежало это украшение? Ну, нет, конечно, – Шуга недоверчиво, иронично улыбается. – Ладно, вечером спрошу у Хосока». Омега зашел в спальню. Шуга взял цепочку с кулоном, закрепил на шее младшего. Почему-то в этот момент ему стало спокойнее за омегу. Обнял крепко, прошептал: – Ты запомнил, мой хороший: не снимать ни днем, ни ночью. Омега молча кивнул. *** Хен и хубэ заканчивают очень поздний завтрак. Стулья стоят рядом. Юнги положил стройные тонкие икры омеги себе на бедра и теперь поглаживает их машинально, допивая при этом кофе, размышляя, как лучше и безболезненнее для младшего поговорить о том, что, безусловно, волнует сейчас их обоих. Он не единожды пытается начать разговор, но всякий раз внутренне осекается, так и не сказав ни слова. Омега смотрит на него с рассеянной улыбкой. – Юнги, мне кажется, или ты хочешь что-то спросить? – альфа при этом закусывает губы, хмурит лоб. – После вчерашнего вечера не надо подбирать слова. Мин молча кивает, и тут вспоминает о вчерашнем визите маннэ. – Чимин, ты в телефон заглядывал? – Шуге становится стыдно перед Чонгуком, который так переживал вчера за альфу и омегу, столько звонил и ждал около дома. – Нет, – Чимин направился в гостиную, где на столике лежал его почти разрядившийся iPhone. – Ох, почти сто пропущенных от Гука. Ведь я так и не перезвонил ему после вчерашнего sms. – Он был здесь вчера. – Вчера? Здесь? А я что делал в этот момент? Или память, в самом деле, совсем меня подводит, – омега мрачнеет. – Малыш, успокойся – хен привлек его к себе. – С памятью у тебя все нормально, но ты логику включи. После больницы мы сразу поехали к Хосокам, и только потом домой. Все это время ты… – Спал. И проснулся только утром. – Вот. Но Гук… Твой настоящий друг. Реально, по-хорошему тебе можно позавидовать. Он только тебе позвонил накануне почти сто раз и мне больше пятидесяти, а когда мы так и не ответили приехал и ждал нашего возвращения около дома едва ли ни до ночи. Между прочим, это он тебя из машины до самой спальни донес. Альфа тепло улыбнулся. – Ты можешь позвонить маннэ сегодня или… – Точно не сегодня. Я ему сообщение напишу, а встретимся мы, я надеюсь, завтра. Очень хочу увидеть Чонгука, столько сказать ему надо и спросить, но сегодня как-то не готов, да и что будет через пару часов... – Ты расскажешь ему все, что узнал? – Не знаю. Думаю, я не должен втягивать его. Ведь как все закончится, не знает никто, – омега поежился. – А что ты скажешь, хен? – Скажу, что Гуки, судя по всему, решительно и однозначно настроен втянуться, хотя я против. Да и Тэхен, знай он, ни за что не позволили бы Чон рисковать собой и их, – Юнги улыбнулся, – совместным счастьем. – Юнги, ты зря улыбаешься. Я, как и Тэхен, сделал бы все, чтобы удержать тебя от любого риска. Вот только уверен, – теперь уже усмехался омега, – что ты бы едва ли послушал меня, когда б речь шла о помощи лучшему другу. – В любом случае, малыш, давай настраиваться на хорошее. Сангхун один, а мы с тобой вместе, и еще у нас есть друзья, двое из которых тоже немного волшебники. – Волшебники! Да я не верю в то, что говорю! Юнги, какое волшебство, какие колдуны и маги! А, может, это все шутки дурацкие? Может, и нет ничего такого?! Омега руками в корни волосы впивается сердито, проходит пальцами до затылка, под пальцами ощущая метку. Вздыхает глубоко и резко осекается, сникает. Эта «печать» если не примиряет его с действительностью, то уж точно возвращает в нее. Юнги молчит, он сам те же вопросы, как омега сейчас, едва ли не крича, задавал пару дней назад Хосокам. – Сколько у нас еще времени? – Около пяти часов. Волнуешься? Чимин молча кивает. – А ты, хен? – Да, было бы глупо отрицать. – Скажи, Юнги, – младший смотрит на альфу внимательно, чуть наклонив голову. – А если бы я сейчас сказал, что данное мне слово ты можешь не сдержать… – Спроси ты меня об этом вчера, когда мы у Чон были, я, не задумываясь, так и сделал бы. Но сегодня. Если это, в самом деле, хотя бы небольшой шанс увидеть что-то, что поможет тебе, нам поможет… Хотя что и каким образом? Я не представляю. Чимин мается, закусывает губы, не глядя на Юнги. – Давай, омега. Что ты там еще задумал? Не томи. – Я не томлю. И просьба моя… Все равно не отказался бы от нее. Я просто только сейчас подумал: сможешь ли ты относиться ко мне, как прежде, если увидишь мой «сон»? Тебя не отвернет от меня? Может, будет противно даже прикасаться? Юнги резко притягивает к себе младшего, усаживая на колени, ладонью рот ему прикрывает: – Замолчи немедленно. Ты говоришь мне это после того, как я едва не потерял тебя неделю назад. Никогда не откажусь, – альфа рычит в ухо, языком мажет. – И уж точно то, что, вопреки твоей воле, случилось почти шесть лет назад, не стало бы тому причиной. Ты забыл, что я знаю эту историю с нашей первой ночи. И ничего, кроме ненависти к тому, кто сделал все это с тобой, не испытываю. Уж если на то пошло, у меня такие же шансы, что тебя отвернет. Если мы хоть немного знаем о твоем «сне», то мой – еще большая загадка. – Для меня сегодняшний вечер точно не поменяет ничего, – твердо сказал Чимин. Юнги обнял омегу и тихонько укачивал, как маленького. Ароматическая железа, едва слышно источавшая запах шоколада, была прямо напротив губ Юнги. Он прижался к ней ртом, вдохнул глубоко, резко. Альфа внутри взвился, неожиданно запуская древний животный инстинкт. Юнги напрягся всем телом, каряя радужка словно исчезла, растворилась в кроваво-алом цвете, которым отливали сейчас глаза. Неведомая прежде ярость захлестнула, ослепила разум, залила и мозг, и тело – «только мой, только мне принадлежит, не ждать, непонятно чего, а пометить прямо сейчас, наплевав на чужую проклятую метку. И будь что будет». Юнги рыкнул, оскалив мгновенно удлинившиеся клыки, и ими изо всех сил впился в шею омеги, сразу прокусывая кожу насквозь, в секунды ощущая вкус крови на губах. *** В это мгновение альфу будто молния пронзила. Злой, горячий, непередаваемо болезненный ток прошел сквозь все тело, заставляя его дугой изогнуться. Крик боли – и руки ослабли. Юнги, отпустив омегу, упал, отключившись, на пол. *** В это мгновение омегу будто молния пронзила. Шрам на затылке под волосами пульсировал, горел, пылал огнем. А непередаваемая, шокирующая боль, что сконцентрировалась в месте укуса, за доли секунды охватила все тело, заставляя его дугой изогнуться. Крик боли – и Чимин, выскользнув из ослабевших рук Юнги, упал, отключившись, на пол. *** В это мгновение Сангхуна дернуло так, точно он руками схватился за оголенный провод под высоким напряжением. И тут же перед глазами Юнги, что впился в шею Чимина клыками, а спустя мгновения эти оба, без сознания лежащие на полу. «Глупец альфа, который попытался пометить уже помеченного. И ничего не вышло, даром, что метка стала меньше. Омега все еще принадлежит мне». Колдун, в мгновения помолодевший и окрепший, улыбнулся удовлетворенно. Продолжил с удвоенной силой втрахивать в простыню крепкое молодое тело очередного альфы, что даст ему, пусть и ненадолго, силу и энергию. *** Юнги с трудом приходит в себя. Голова лежит на бедрах Чимина, а сам омега, спиной прислонившись к дивану, неподвижно сидит с закрытыми глазами. – Чимин… – Хен… Ты как? – Нормально. Что это было? – Юнги с трудом поднимается, тяжело приваливаясь к дивану, устраивается рядом с омегой. Смотрит на его шею. Кожа чистая, без единой отметины, словно и не прокусил ее клыками альфа. Омега молчит, глядя в одну точку. – Чимин, пожалуйста, скажи что-нибудь. Младший смотрит на Юнги: – Ты сам все видел. Я… ему принадлежу. Юнги взял руку с кольцом. Прижал к своему. – Мне, Чимин, как и я тебе. Не забывай этого никогда. Младший, ни слова не говоря, отрицательно покачал головой. *** Альфа и омега выходят из лифта на пятнадцатом этаже «Апкучжон Хайтс Парк». В просторном холле у лифта Юнги молча обнимает младшего, ласково смотрит на него. – Юнги, Чимин, доброго вечера. Проходите в мой кабинет, – сразу приглашает Хосок-старший. В просторном со светлой мебелью кабинете сейчас царит уютный полумрак. Жалюзи опущены, настольная лампа и небольшой торшер озаряют комнату спокойным неярким светом. – Садитесь, пожалуйста. Указывает в сторону маленького дивана и расположенных по обе стороны от него больших мягких кресел. Чимин берет за руку Юнги, и тот, отвечая, сразу обхватывает кисть младшего: – Господин Хосок, нам непременно надо сидеть отдельно? – омега спрашивает спокойно и вообще держится так естественно и ровно, точно пришел на дружеское чаепитие. Но какое напряжение стоит за этим спокойствием – Хосок видит и чувствует отлично. – Совсем нет, садитесь на диван, ближе друг к другу. Так вам, думаю, комфортнее, – маг улыбается. – Как прошел день, выспались, отдохнули, все нормально? Парни молча переглядываются, опускают глаза. Хосок смотрит пристально: «Не все нормально. Ладно, с этим позже». – Друзья, привет, – J-hope вовремя заходит в кабинет, нарушая неловкую паузу. В его руках две крохотных рюмочки с темным напитком. – Прошу, это вам. – Вы можете выпить прямо сейчас, ну же, смелее, – подбадривает старший маг. Шуга принюхивается, готовится ощутить привычный аромат гибискуса. Но густое сладкое питье полностью лишено какого-нибудь запаха. Проходит несколько минут, альфа и омега прислушиваются к себе, но ничего не происходит. – И что теперь? – спрашивает Юнги. Хосок-младший подходит к стеклянной дверце шкафа, достает небольшую деревянную шкатулку. Из нее извлекает две широкие длинные белые тисненые ленты. Обвязывает одной из них запястье альфы, вторая ложится на руку омеги. Длинные «хвосты» каждой из двух лент тесно связывает между собой. – Вы можете спокойно взяться за руки, – говорит Хосок, видя, как робко, неуверенно сейчас тянется небольшой ладонью, полуспрятанной под белой лентой, к ладони хена омега. Но вот пальцы сплетаются между собой, и Хосок-старший мысленно улыбается, услышав вздох облегчения, едва ли не синхронно слетающий с губ истинных. – Юнги, Чимин, смотрите на меня. Просто смотрите и слушайте. Не бойтесь своих эмоций, даже если они будут очень сильными. Плачьте, кричите, злитесь. Кроме вас самих никто ничего не услышит. То, что сейчас покажется вам реальностью, давно стало прошлым, помните об этом. Да, оно мешает настоящему и будущему, но именно поэтому смотрите на него смело, изучите внимательно, быть может, картинка что-то изменит для вас к лучшему, быть может, что-то изменит сам сон. Но вместе с тем ни на йоту не надейтесь на это. И помните: вы только зрители. Зрители и не более того. Юнги, вы вообще едва ли увидите что-то, что принесет, кроме боли, пользу. Но вы должны исполнить просьбу вашего истинного… *** Белые маги смотрят на спокойно спящих альфу и омегу. Голова Чимина склонилась на плечо Юнги, руки с белыми лентами не отпускают одна другую даже сейчас, пальцы обоих тесно сплетены. «Идиллия, которая не продлится долго», – мысленно произносит белый маг. – Дед, зачем ты сказал, что никто, кроме самих Юнги и Чимна, не услышит их же эмоции. Мы-то ведь услышим. И увидим. – Чон Хосок, господин психолог, иногда ты просто поражаешь меня своими вопросами, – устало морщится старший. – Ты никогда не слышал о чувстве такта и хорошем воспитании? Хоуп виновато кивает. – Садись. Жди и наблюдай. Это все, что сейчас остается. *** «…вашего истинного…» «Истинного» звучит где-то внутри голосом Хосока-старшего. И Юнги не понимает, к чему это сказано. Ерунда какая-то… Мин почти подошел к дверям незнакомого ночного клуба – модного, современного, особенно ярко сияющего огнями снаружи, в густых сумерках октябрьского пасмурного вечера, и не менее ярко внутри. Здесь пока немноголюдно, но уже играет музыка, на танцполе отрываются несколько молодых посетителей. Юнги осматривается и тут же взглядом задерживается на высоком темноволосом худощавом юноше, сидящем в дальнем углу фуд-зоны. На небольшом столике перед ним пиццы, энергетики, початая бутылка соджу, два маленьких шота, наполовину наполненных алкоголем. Юнги не знает, почему его так тянет подойти, но именно это и делает. Парень достает из кармана джинсов маленький пузырек, оглядывается и, прикрывая одну из рюмок ладонью, выливает в нее содержимое, тут же пряча бутылочку. – Минхо, мне достаточно, давай сам, – Юнги вздрагивает, не может сдержать улыбку, тепло и нежность разливаются в груди. За спиной он слышит голос омеги – такой высокий, ласкающий, теплый. Его Чимин, совсем еще парнишка, даже юноша в отношении него звучит чересчур солидно, садится за стол рядом с другом. Хочется подойти к нему, обнять, уберечь от всего, что предстоит омеге, удушить тех, кто станет виновником этих испытаний. Чимин невысокий, стройный, темные волосы чуть растрепаны. С идеальной, особенно для подростка, кожей, с белоснежной улыбкой, демонстрирующей обожаемое Мин несовершенство – едва вывернутый передний зуб. И эти губы – ну, как на них не задержаться взглядом?! – такие невероятные, бомбически-пухлые. И веселые, сияющие, в густых недлинных ресницах глаза, которые так любит целовать Юнги. Глаза, которые превращаются в две забавные щелочки, не имея возможности одновременно сиять с улыбкой во весь рот. – Чимина, ну что за несправедливость? – смеется хен, спустя недолгое время после того, как они становятся парой. И тогда впервые выдает. – Я хочу видеть сразу и твою чудесную улыбку, и глаза. А получается что-то одно. Чимин звонко хохочет, лишь подтверждая Шугины слова. А альфа внезапно резко привлекает его к себе, утягивая в глубокий поцелуй. Омега же от неожиданности широко открывает глаза, в то время как Мин, целуя, не закрывает свои. Его глаза смотрят в изумленно распахнутые чиминовы. Картина та еще. Смеются оба, прерывая поцелуй… – Да ты что, Чимин! Давай, за твои шестнадцать! Тут всего-то ничего, рюмку до конца как-то осилишь. Иначе я просто обижусь! – Минхо подносит к губам свою, но и глотка из нее не делает, в то время как омега под пристальным взглядом друга, не желая огорчить его, опустошает свою полностью. По лицу альфы, спящего на диване в кабинете белого мага, пробегает болезненная судорога. «Нет, Чимин, нет!» – Юнги вздрагивает, кричит, но шестнадцатилетний омега не слышит, да и не может слышать его. Рука, свободная от белой ленты, сжимается в кулак. Вторая еще плотнее обхватывает кисть Чимина, впиваясь в тисненую ленту на его руке. Омега неподвижен. А белая полоска ткани на руке хена чуть краснеет. – Началось… – выдыхает старый маг. Проходят секунды, и Пак опускает руки и отяжелевшую голову на стол. – Пойдем, Чимина, – Минхо легко подхватывает омегу, и тот, чуть пошатываясь и нисколько не сопротивляясь, молча идет, поддерживаемый другом. Минхо усаживает находящегося в глубоком оцепенении друга в такси, и тот дремлет всю длинную дорогу до одного из пусанских пригородов. На улице омега немного приходит в себя, оглядывается, с трудом произносит: – Где мы? – У меня сюрприз для тебя, – криво усмехается Минхо. – Сейчас будет продолжение вечеринки. Юнги совсем рядом. Протяни руку – и коснешься Чимина. Сожми кулак – и ударишь, что есть сил, этого подлого друга. «Прошлое, я же понимаю, я же помню, это оно. Я зритель, я ничего не могу поменять в нем. Но мы можем изменить будущее», – он повторяет это как мантру, а сердце все равно сжимается, живот скручивает болезненной судорогой. Минхо, между тем, втягивает и втягивает носом воздух. – Чимина, да у тебя никак течка? – Д-да, – язык еще немного цепляется за зубы, перед глазами и в голове туман, впрочем, не такой сильный, как был в клубе. – Мне казалось, я выпил блокаторов больше, чем нужно. Ни запаха, ни желания. Смазки – и той нет вообще, ни капли. – Все отлично, дружище, так даже лучше, – Минхо улыбается. – Лучше для чего? – уточняет Чимин, так и не получив ответа. Шуга видит, что омега почти пришел в себя. Видит это и Минхо, который торопится и в полумраке пригорода доводит, наконец, Чимина, до вычурного забора, в глубине которого, в свете неяркого фонаря, виден небольшой, но роскошный особняк. Минхо нажимает кнопку звонка у двери. – Минхо, да где мы? В голосе омеги слышен не страх, но волнение. Юнги захлестывают эмоции, все тело поколачивает. Из дома выходит среднего роста крепкий мужчина в длинном темном пальто с накинутым на голову капюшоном, скрывающим часть лица. Спустя минуты дверь в заборе открывается. – Я привел его, господин Сон. У омеги еще и течка. – Слышу, – жутковато-скрипучим старческим голосом говорит мужчина. И Юнги чувствует, как Сон втягивает носом воздух. – Кто это, Минхо? Зачем мы здесь? – Чимин уже со страхом в голосе спрашивает, беспомощно оглядывается, и, кажется, еще секунда – сорвется и побежит прочь. Чувствуя это, Минхо крепко хватает его за запястье. – Не бойся, Чими. Господин Сон просто поговорит с тобой. – О чем? Я не знаю его! Я не хочу с ним разговаривать! Отпусти меня, Минхо, не трогай! Нет! Сон хватает омегу за вторую руку. От резкого движения капюшон спадает с лица. На ошарашенного Чимина смотрит древний старик. Тонкие губы, непостижимый оскал, где верхние черноватые зубы стоят под углом друг к другу, образуя вершину треугольника. Желто-коричневая кожа, вся в островках жестких волос, но глаза – зеленые, пронзительные, совсем молодые. Чимин в ужасе замирает, а старик ребром ладони свободной рукой изо всех сил сбоку бьет омегу по шее с такой силой, что тот мгновенно теряет сознание. Сон легко, несмотря на древний возраст, подхватывает парня на руки. Юнги стонет, дергается всем телом, подаваясь вперед, лицо искажает гримаса боли. Длинная лента на его руке еще больше наливается красным, ее «хвост» тянет за собой «хвост» омегиной белой ленты. Чимин соскальзывает с плеча хена, падая ему на бедра. Сон кидает пристальный взгляд на Минхо. – У тебя ведь больше нет знакомых омег возраста этого? – кивает на Чимина. – Есть, но чистый только он один. – Что ж, спасибо, Минхо. Сейчас ты сядешь в такси и поедешь домой. Сюда ты никогда больше не вернешься и никогда не вспомнишь о том, что произошло с тобой и как здесь оказался этот омега. Минхо молча кивает, улыбаясь, разворачивается и уходит. Дверь в заборе захлопывается. Старик, шагая с Чимином на руках по дорожке из мелкого белого камня, шепчет. – Ты не жилец, Минхо. Ребенка не спасти и ты погибнешь тоже. Юнги смотрит со стороны на фигуру в черном, повторяя беспомощно: – Это сон, просто сон из прошлого. Мы справимся, Чимин. По лбу альфы текут капли пота, губы неслышно шепчут слова, которых не разобрать, лицо искажено тревогой и страхом. Все тело напряжено, как чрезмерно натянутая гитарная струна. Лента наливается глубоким красным цветом. Темный маг несет омегу в дом, присматриваясь к нему. – Хорош, очень хорош, таких, пожалуй, у меня не было. Губы хочется попробовать сразу, до того они аппетитные. С таким приятно будет позабавиться, даже если мальчишка погибнет потом. Хотя, – колдун точно прислушивается к чему-то, – несмотря на внешнюю хрупкость, внутренняя сила в нем очень даже чувствуется. Возможно, у омеги есть шанс пожить еще некоторое время, а у меня получить от него то, что позволит продлить жизнь. Произнося эти слова, колдун чувствует, что в теле мгновенно прибывает и сил, и энергии, и бодрости. Он несет теперь Чимина, как нес бы легкое перышко. – Неужели же это тот самый омега! – ликует колдун. – Да! Огромная вероятность, что это именно так! Стоит ли усыпить его еще до того, как он очнется? Всех омег, которых брал черный маг, он предварительно вводил в глубокий сон. Так проще, спокойнее, меньше шума, сопротивления, слез и просьб. Но этот? Пожалуй, его стоит оставить в сознании. – Почему, что еще зацепило? – колдун задумывается на секунды. – Голос, конечно! Даже сейчас, когда парень был напуган, его голос все равно звучал невероятно нежно, чуть бархатисто, ласкал и гладил. И я хотел бы, очень хотел послушать, как он будет стонать подо мной. Сон заводится мгновенно. Желание настойчиво будоражит пах, запуская тяжелый ток вверх и вниз по телу. Колдун стоит в дверях спальни, когда омега вздрагивает, стонет тяжело, тянется к шее рукой и с трудом открывает глаза. Первое, на что реагирует едва загорающееся сознание, запах – тревожный, тяжелый аромат жженого дерева. Омеге кажется, он слышал его еще раньше, но так остро, навязчиво грубо аромат бьет в мозг, в нос именно сейчас. Перед глазами туман, зрение расфокусировано, шея болит. При этом Чимин как будто в воздухе парит. Впрочем, этот полет продолжается еще несколько секунд, после чего он чувствует под собой мягкую поверхность. Сознание медленно возвращается к нему, когда он слышит, как где-то, совсем рядом, щелкает дверной замок, и ключ поворачивается в нем несколько раз. Клетка захлопывается. Парень медленно поднимается, чуть опираясь на предплечья. Встряхивает головой, пытаясь разогнать туман недавнего беспамятства, вспомнить те последние мгновения, что отключке предшествовали. И это ему удается. Страх запускает сознание на полную, страх почти парализует голос и движения. – Пришел в себя? Прекрасно, – старик, облаченный в черный ханбок с вышитыми по ткани кипарисами, стоит в изножье кровати, глядя на Чимина. Парень думает, что мужчина не так стар, как показалось на первый взгляд. При этом омега совсем не понимает, сколько времени провел без памяти. Молча смотрит на колдуна, а потом лихорадочно оглядывается вокруг, точно ищет возможность спрятаться или сбежать из этого проклятого места. Дыхание срывается, сердце, кажется, колотит по ребрам. Он смотрит на колдуна взглядом затравленным и одновременно ненавидящим. – Послушай меня, омега. Хотя и это не обязательно, все равно будет так, как я скажу. Ты принадлежишь мне и будешь моим сегодня по доброй воле или силой. Лучше тебе не сопротивляться… – Лучше, чем что? – резко спрашивает парень, с ненавистью глядя на колдуна. – Лучше, чем погибнуть, например. Не так ли? – старик с усмешкой смотрит на бледное лицо. – Да… Очень хорош… И голос, даже исполненный страха, даже с такими нотками ненависти, прекрасен. У тебя течка, омега. Разве тебе не хочется провести ее с альфой? Твою шоколадную сладость не скрывают никакие блокаторы, она так и кричит, так и просит быть оттраханной. Да, так и будет. Скалится, подходя к Чимину. Тот вскакивает на кровати, отбегая почти к самому ее краю, подальше от колдуна. – Что ж, по-хорошему ты не хочешь, ладно, – Сангхун смотрит на парня, чуть выставляя вперед руку с длинными ногтями на узловатых пальцах, щелкая ими и одновременно шепча что-то себе под нос. Чимин почти замирает, его движения становятся подобны движениям киногероев в кадрах с максимально замедленной съемкой. – Не стоит тратить время, мальчик. Мне тебя еще в клуб вернуть надо, – он подходит к омеге, берет его за подбородок, поднимая лицо, и целует, языком проникая вглубь, нехотя отстраняется. – Восхитительно сладкий омега, – с усмешкой произносит Сон. – Посмотрим, везде ли ты такой. На лице Чимина отвращение и ужас, в уголках глаз собираются слезы бессилия. Но даже сквозь эту мокрую пелену он видит, что колдун становится моложе: морщины уходят с лица и рук, на лысом почти черепе появляется густая щетка темных волос, зубы становятся белее, хотя жуткий оскал никуда не девается. Между тем колдун, уже невероятно возбужденный предвкушением близости, раздевает почти обездвиженного омегу спокойно, не торопясь, скалясь над его слабыми попытками отпрянуть от Сон. Сангхун снимает с себя ханбок, под которым нет ничего, кроме нижнего белья. Сквозь неплотную ткань боксеров четко выступают контуры возбуждения, а на ткани уже видны капли предэякулята. Освобождается и от последнего предмета одежды, нависая над ужасающимся омегой. Тонкие руки сводит в запястьях, обхватывает их длинными пальцами одной руки, заводя над головой парня, силой вжимая в одеяло. Пальцами второй щелкает, вновь бормоча что-то под нос. – Еще пару минут – и ты свободен в своих движениях, Чимин, – произносит с усмешкой, раздвигая ноги омеги своими и устраиваясь между них, проводя вверх-вниз истекающим предэякулятом членом по сомкнутому, сухому, нетронутому кольцу омеги и загоняя в эту неподготовленную и оттого возбуждающе-узкую, непередаваемо-сладкую глубину сочащуюся влагой крупную головку. Чимин почувствовал одновременно невыносимую, раздирающую боль и возможность двигаться. Он неистово вздрогнул вдавленным в кровать телом и закричал пронзительно, отчаянно, что есть силы, безуспешно пытаясь сбросить с себя колдуна: – Нет, не трогайте меня, отпустите. Не хочу. Нет, нет, нет! Тонкое тело изгибалось и ходило ходуном, лицо стало белее снега, исказилось от отвращения, из глаз градом лились слезы. Сон, который всех омег брал безвольными, спящими куклами, и не представлял, как невероятно заведет, прекрасно возбудит его это отчаянное и бессмысленное сопротивление юного, чистого, вдобавок невероятно симпатичного омеги. Эти просьбы голосом, звучащим, как надтреснутый хрусталь, высоким, со слезами, эта изначально неравная, уже проигранная борьба. И касание ступней, и тонких икр – единственное, что оставалось свободным, – которыми омега отчаянно лупил по ягодицам и спине колдуна. Сон с каждым глубоким проникновением чувствовал не только потрясающую сладость, что отдавалась в каждой клетке тела. Он ощущал, как возвращаются силы, как крепнет, молодеет тело, наливаются сталью руки и ноги. Омега же с каждым яростным толчком Сангхуна становился слабее, не было больше сил сопротивляться. Он, весь в испарине, неподвижно лежал, раскинув ноги и руки, что отпустил колдун, едва увидев, что Чимин абсолютно беспомощен. Только по-прежнему едва слышно своими восхитительно-пухлыми, искусанными Сон губами, продолжал шептать с безнадежной интонацией: «Оставьте меня, не трогайте». Колдун второй раз приближался к пику удовольствия. Но сейчас, чувствуя, что оргазм накрывает, положил Чимина на бок, входя, что есть сил, прижался к ягодицам, чувствуя, как растет, набухает узел на члене, плотно запечатал и, утробно рыча, излился внутрь, повязывая омегу. Спустя время узел ослаб. Сон перевернул безвольно лежащего, равнодушного ко всему парня на живот. Встал на колени, легко притянув к своему торсу омегу, по бедрам которого текла кровь. – Не трогай его, мразь, сука, не смей! Юнги бился всем телом и кричал так, что легкие, казалось, не выдержат и разорвутся. А потом спазм сдавил горло, и из него вырвался лишь сдавленный хрип. Теперь Мин смотрел и слушал молча. И уже без единого движения. Все тело словно парализовало. Ему казалось – он умирает. Все, чего ему хотелось – умереть. Ледяная дрожь била внутри и снаружи, сердце, еще минуты назад стучавшее с бешеной скоростью, теперь, кажется, почти перестало отбивать удары. Сильно, как никогда прежде, болела, взрывалась голова. А еще невыносимая боль сконцентрировалась внизу… Слезы подступили к глазам. Так много капель, что сдержать их было просто невозможно. Они текли, устремляясь к подбородку двумя непрерывными дорожками, попадая на лицо спокойно лежащего на бедрах альфы Чимина. Лента налилась глубоким алым. – Дед, что же ты смотришь! Лента, она совсем красная. Скорее, буди его, иначе он так и останется в этом сне навечно! – Хоуп едва не кричал, умоляюще глядя на белого мага и порываясь бежать к Юнги. – Сядь, – грубо, резко рыкнул на него Хосок-старший. – Это не предел. Еще немного можно подождать. Разбудить его не вовремя, не дав досмотреть «сон», тоже плохо. Если он придет в себя, зная, что в следующий момент услышал бы что-то очень важное, каково ему будет? Или ты думаешь, что он еще раз выдержит и пересмотрит этот сон? – Ты сам говорил, что у Юнги мало шансов узнать что-то полезное. – Мало – не значит нет, – зло парировал Хосок. J-hope прижал ладони одна к другой, шепча что-то, словно молясь, и не сводя глаз с Юнги и лежащего на его ногах омеги. –Ты мой, и моя метка будет постоянно напоминать об этом до тех пор, пока я сам не позову тебя в день, когда тебе исполнится 22 года, не раньше и не позже, – Сон поднял густые темные волосы Чимина, обнажая шею и глубоко вонзаясь в ямку вверху затылка. Омега вздрогнул, сил у него не осталось больше ни на что и, едва колдун отпустил его, рухнул на постель. Сознание почти оставило его. Он не видел, что старик превратился в молодого красивого мужчину. Сквозь резкую, непрекращающуюся боль внизу, сквозь шум в ушах, он услышал: – Ты порадовал меня сегодня, мальчик. Нетронутое кольцо молодого омеги лучшее, что было в моей жизни. А за удовольствие, как известно, надо платить. И ты получишь подарок, которым не сможешь воспользоваться, хотя бы потому, что не вспомнишь о нем никогда. Бесполезный, абсолютно непонятный, дурацкий подарок. Но черные свитки говорят, что я должен вручить его тому омеге, который, как никто другой, порадует меня. Итак. Один раз в жизни, и только ценою собственной, ты смог бы спасти того, кого полюбишь. Но для этого ты должен будешь когда-то поставить ему свою метку. Вопрос только, кто в ответ полюбит помеченного испорченного омегу? И какой альфа захочет не просто быть с ним, но еще и позволит укусить себя такому, носящему чужую метку. Впрочем, об этом и беспокоиться не стоит. Любовь для тебя навсегда под запретом, а цель единственная – выносить мне ребенка. Он подошел к постели, взглянул Чимину в глаза, которые засияли изумрудным, что и у колдуна, блеском. Обхватил маленькие ледяные ладони своими: – Ты, как и приведший тебя Минхо, никогда не вспомнишь о том, что здесь произошло. Но все годы до нашей следующей встречи будешь пересматривать свой сегодняшний не сон, готовясь к тому, что произойдет через шесть лет. Лента на руке Юнги приобрела невыносимый для глаз ярко-алый оттенок. На левом предплечье, прикрытом тонкой ветровкой, там, где оставил когда-то свой укус Сангхун, выделилось несколько капель крови, а потом появилась буква «S». Юнги открыл глаза, сам пробуждаясь от не сна, но, казалось, так и не пришел в себя. Он молча, безучастно сидел, глядя в одну точку и не реагируя ни на что вокруг. Слезы по-прежнему текли из глаз. – Не трогай Юнги, – упреждающе произнес белый маг внуку, который уже готов был броситься к другу. – Это спасительная прострация. Ему надо просто прийти в себя. Судя по цвету ленты, он увидел то, что привело его в состояние глубочайшего шока. А мы почти наверняка знаем, что он увидел. Твоему другу надо время. Пока Чимин будет в его не сне, Юнги справится с этим состоянием. – Невозможно видеть Шугу таким, – Хоби, крутой психолог, понимает, что не справляется, его захлестывают слезы, страх, неуверенность и боль за друга. «Каково же тогда Шуге, если я, лишь глядя на него, переживаю это все?» Дед прерывает его рассуждения. – Твоя очередь. Хосок собирает все силы, подходит к спящему Чимину, кладет ему руку на лоб, шепчет слова, которым уже много столетий. Берет руку безучасного ко всему Шуги, вновь переплетая его пальцы с пальцами омеги… *** «…вашего истинного…» «Истинного» звучит где-то внутри голосом Хосока-старшего. И Чимин не понимает, к чему это вообще сказано? Ерунда какая-то… Омега стоит в небольшом коридоре чьей-то квартиры в тот момент, когда в дверь раздается звонок. Он прижимается к стене, а мимо проходит хен. «Небо! Какой же он худой и измученный!» У омеги сердце щемит. Прекрасная жемчужно-белая кожа едва ли не серого цвета, под глазами – бледно-фиолетовые полумесяцы, глубокая морщинка между бровей, впалые щеки. Дверь открывается и омега, увидев входящего, вздрагивает, изо всех сил вжимаясь в стену, забывая, что он всего лишь невидимый зритель и никакой опасности эта, пусть и непростая «короткометражка», для него не представляет. Зеленоглазый «доктор», колдун. Это, несомненно, он зашел к Чимину в палату несколько дней назад, только сейчас «врач» выглядит значительно моложе. Но что было потом, омега так и не вспомнил. И только благодаря золотому маннэ, лучшему другу, Чимин, Шуга и Хосоки смогли узнать об этом непонятном и крайне тревожащем альф и омегу визите. Чимина передергивает при виде того, как Сон притягивает к себе его любимого, целуя нежно, мягко проводя по лицу и волосам. Таким же поцелуем, ласкающим, мягким отвечает Юнги. И на Сон смотрит, кажется, с любовью. Омега вздрагивает, на его лице появляется чувство гадливости, лента вокруг запястья окрашивается в бледно-красный цвет. – Теперь и омега смотрит, – Хоби вздрагивает, дед молча кивает. Альфы идут на кухню, и Сангхун передает Шуге небольшую, черного стекла бутылку. Хен разливает ее содержимое – очень густой, тягучий, дегтярного цвета напиток – в два пузатых бокала. Длинные тонкие пальцы Сангхуна обхватили "стекло", зеленые глаза уставились на Мин. Омега робко смотрит в них, читает своим любящим сердцем – похоть, страсть, презрение. Но там нет любви. Чимин переводит взгляд на Юнги. Тот, как загипнотизированный, едва ли не с рабским обожанием смотрит на прекрасное смугловатое лицо, полные, влажные губы. Омеге непередаваемо больно видеть хена таким. Но он железным усилием воли берет себя в руки. «Это прошлое. Важное прошлое, которое поможет нам быть счастливыми. И я не могу подвести хена. Нас обоих не могу подвести». Чимин спокойно лежит на ногах Шуги, сжимая маленькой горячей ладонью холодные неподвижные пальцы Юнги. Лента на его руке продолжает оставаться бледно-красной. – Выпьем, Шуга, я хочу тебя сегодня, как никогда сильно. Этот напиток поможет нам расслабиться и получить совсем новые ощущения. Хен послушно делает большой глоток, тянется к колдуну. – Пойдем в спальню, любимый, – покусывая мочку его уха, шепчет Сон. Шуга делает лишь несколько шагов и падает на пол, погрузившись в сон. Сангхун легко поднимает на руки альфу, доносит до кровати, кладет и полностью раздевает. – А дальше я сам, мой страстный мальчик, – произносит медленно. Уходит на кухню, возвращается, держа в руках ту самую бутылку темного стекла и один из пузатых бокалов, помещая то и другое на прикроватный столик. С него же берет лубрикант, раздеваясь донага, седлая бледного, как смерть, альфу, нанося смазку на его и свой член, лаская одновременно оба. Возбуждается сам, но его любовник почти не реагирует на стимуляцию. Чем больше старается Сон, чем безуспешнее его попытки, тем больше он изменяется, стареет мгновенно. От бессилия скрипит зубами, впечатывая со звоном в щеки лежащего под ним альфы одну яростную, злую пощечину за другой. Голова Юнги лишь безвольно откидывается из стороны в сторону. – Ненавижу, не трогай его, сволочь, тварь, не смей! – альфы вздрагивают от этого резкого, злого вопля. Хоуп никогда не слышал таким голос Чимина. Омега сжимает в кулак пальцы свободной руки и что есть сил пальцы альфы. Ярость, ненависть искажают, изменяют до неузнаваемости нежное лицо омеги. Скулы проступают на лице резко, режут пополам щеки. Шрам на шее Чимина вспыхивает невыносимой, жгучей, кипящей болью. Кровь, что всегда выделялась из него крошечными горошинками, теперь выходит сразу несколькими огромными каплями и, попав точно на горящую адским пламенем кожу, бурлит, мгновенно исчезая. Лента на доли секунды вспыхивает ярко-алым, но потом немного бледнеет. Юнги, вздрагивая от крика своего донсэна и сильного, болезненного сжатия руки, начинает приходить в себя. Сангхун встает с бесчувственного альфы, щелкает пальцами руки. Теперь его тело покрывает черный ханбок, украшенный вышитыми листьями кипариса. Склоняется над любовником. Бледное, едва ли не прозрачное тело. Совсем впалый живот, тазовые косточки, как и резко очерченные ключицы, кажется, сейчас вспорют кожу. Ребра можно пересчитать все до одного. Крахмальное лицо и фиолетовые печати под закрытыми глазами. Только черные, волнистые, густые, как смоль, волосы и запах гибискуса, вдыхая который, дуреет колдун, остаются прежними. – Что же, все, что можно, я, кажется, в самом деле, взял, – негромко произносит Сон. – Осталось главное, получу и это. Чимин, вместе с колдуном глядя на измученное тело любимого альфы, чувствует, что на место страху приходит ярость. Ее волна прошивает тело омеги. Он подходит к колдуну совсем близко, смотрит в лицо, ощущает знакомый тяжелый аромат жженого дерева. Сон стар и безобразен. Именно таким и увидел его Чимин в день своего шестнадцатилетия, таким и взял омегу Сангхун, вернувший после этой, едва не убившей юношу близости, силу, молодость и красоту. Но об этом знает пока только альфа, который едва-едва очнулся после чудовищного не сна, что пережил его маленький донсэн. Сангхуну теперь ничего не остается, как продолжить стимулировать альфу руками. Он наносит на мягкий член еще больше смазки, яростно пытаясь пробудить глубоко спящее возбуждение. Наконец, ему это почти удается. Не прекращая настойчиво, грубо водить по уже очень возбужденному стволу вверх и вниз, он наклоняется к левому предплечью альфы, прокусывая его, что есть сил. Из маленьких ранок начинает капать темно-вишневая жидкость. Мгновения спустя оргазм выпускает из альфийского члена сперму, которую колдун собирает в бокал. И в это же время Юнги приходит в себя, ощутив одновременно оргазм, сильную, саднящую боль в предплечье и тяжелый аромат жженого дерева. Увидев склонившегося над ним старого колдуна, вырубается мгновенно, успевая только произнести: – Зеленые глаза, зеленые, как у Сон… Чимин резко вдыхает, болезненно морщится, белая лента наливается более насыщенным красноватым цветом. Старик удовлетворенно улыбается, переливая сперму альфы из бокала в бутылку темного стекла, где плещется дегтярный напиток. Потом подносит узкое горлышко к предплечью Юнги, на котором из раны в виде треугольника без основания капает и капает кровь. Алые горошинки теперь текут, долго текут в бутыль. Лицо Шуги становится прозрачно-белым, губы и сомкнутые веки синеют, еще отчетливее проступают темные месяцы под глазами. Омеге, стоящему рядом, кажется, он не слышит теперь даже дыхания Юнги, не видит, как поднимается и опускается грудная клетка. Наконец старик плотно закупоривает бутылку, встряхивает. Открывает. Крохотная капля попадает на раны-укусы, и те мгновенно затягиваются, на коже не остается и следа. Сон вновь, уже намертво, закупоривает горлышко. Проводит узловатым пальцем по бледной щеке Мин. – Прощай, Юнги. Хотя, возможно, до свидания. Омега вздрагивает всем телом, мгновенно просыпаясь и приходя в себя. Смотрит, не понимая: белая лента вокруг его запястья стала бледно-красной, а та, что обвилась вокруг запястья Юнги, горит ярко-алым. Он вскакивает, обхватывая горячими ладонями ледяное лицо альфы, губы накрывает глубоким поцелуем, языком проникая внутрь, обнимает Шугу изо всех сил. Тот вздрагивает, полностью приходя в себя, слабо отвечает на поцелуй, прижимает к себе худенькое тело. Слезы текут по щекам. – Прости меня, Чимин. Омега, проводя по щеке альфы, шепчет нежно: – Да ты же ни в чем не виноват… Хосок-старший бесшумно подходит к ним, аккуратно снимая с запястий ленты, а потом белые маги тихонько уходят из комнаты. Впрочем, альфа и омега не замечают сейчас никого вокруг. Эти тяжелые мгновения принадлежат только им двоим. Они долго еще сидят в гробовой тишине, пытаясь осмыслить и принять увиденное…