Энтер-дрек

Обнажённые ладони, запершие в крепкой хватке простенький серебряный крестик, пылали так, словно Хэндс держал в них раздутый уголь. Впрочем, он мог ожидать этого. Обе кисти были покрыты толстым слоем свежей крови, и, боясь, что цепочка выскользнет, Израэль сжимал их до горячечной боли в пальцах. Сперва он думал, что каждый миг, проведённый им в матросской шеренге, будет сопровождаться подтруниванием и бестактным хохотом, но, на удивление, ни его товарищей, ни его самого никто не трогал. Унижение иные из них, вероятно, могли рассмотреть лишь в том, что всех поголовно пленных заставили опуститься на колени, но вот сам Хэндс, по сути своей расчётливый и практичный, видел в этом возможность, безголосо, одними губами читая молитву. Их даже не удосужились связать, явно давая понять, что оставшаяся в живых чёртова дюжина бравых матросов короны едва ли могла напугать хоть кого-то на борту. Вражеская команда сгрудилась на палубе, настороженная и внимательная, но почтительно тихая. Никто не решался ни разговаривать, ни двигаться, пока вдоль расставленных рядком, словно на выданье, захваченных моряков, чинным шагом расхаживал капитан. Именно из-за него Хэндс никак не решался поднять взгляд вверх, чувствуя от одного лишь присутствия этого человека перед собой странную, полную благоговейного трепета робость. Упорно списывая всё это на малодушное почтение к победителю, он старался не вдаваться в волнение, которое испытывал каждый раз, как перед его глазами на деке мелькала пара затёртых чёрных сапог. Образ капитана и без того въелся в его память оглушительной вспышкой, словно звук от мушкетного выстрела пульсируя в голове непередаваемым эхом из тонких линий и цветных пятен. А ведь ещё меньше часа назад он ехидно смеялся над этим человеком в гуле хохота собственных товарищей. Приключение было славным адмиралтейским шлюпом с прекрасной оснасткой, стройным корпусом, крепкой осадкой и быстрым ходом. В разгулье пиратов оно нагоняло страх на всех, кто смел разбойничать в районе Карибов. Некрупное, но юркое, Приключение проводило фатальный обстрел любого судна в считанные минуты, не давая противнику даже времени на то, чтобы повернуться боевым бортом или встать на подветренную сторону. Уж конечно, сегодняшняя охота близ берегов Алвернии казалась экипажу королевского флота не более, чем детской игрой. В крючковатом скалистом заливе вахтенный разглядел весьма крупный корабль, на добрую треть кормы косо ушедший под воду и, судя по всему, безнадёжно осевший на прибрежные скалы. Люди на палубе суетились, паникуя и неорганизованно мельтеша. На грот-мачте развивался незнакомый Хэндсу пиратский флаг со скелетом, держащим в одной руке копьё, а в другой — песочные часы. На капитанском мостике не было нормального капитана. Вместо него там было сущее недоразумение. Мальчик, только вчера переставший называться ребёнком, высокий, но не особенно широкоплечий или хотя бы относительно крепкий, с овальным лицом и вьющимися, смоляно-чёрными волосами, беспорядочно спадающими на плечи и лопатки. Он, бедняга, тщетно старался успокоить людей, но голос его терялся в общем гвалте суетящейся команды. Это, в самом деле, была самая лёгкая добыча, которую Хэндсу удавалось видеть за все годы его службы британскому флоту. Приключению оставалось только войти в узкое горлышко залива и взять тонущий пиратский корабль на абордаж, а дальше с вражеской командой можно было делать, что душе угодно, и, само собой, ни капитану, ни старшему, ни первому помощнику, ни штурману, ни боцману, ни кому-либо из матросов не пришло в голову отказаться от протянутой им прямо в руки добычи. Приключение, ни минуты не медля, развернулось, устремившись в пролив, но, стоило только его бушприту поравняться со скалами, как с пиратского судна послышалась команда к бою, и экипаж, до сих пор бестолковый и непослушный, бросился к фальшбортам, откреплять… Швартовы. Их не было видно с расстояния из-за рябящих скал. Но пиратское судно, подняв морские якоря и содрав переброшенные на скалы энтер-дреки, неожиданно содрогнулось и подскочило. С грохотом распустив по заливу диски раскатистых волн, массивная корма выскользнула из воды. Палуба выровнялась и с правого борта тут же открылись пушечные бойницы. Пиратский корабль, воспряв, оказался непогрешимо цел и смертоносно внушителен. Когда Приключение, в узком проходе залива лишённое какой-либо возможности развернуться, носом пошло на пиратский борт, ему по очереди аккурат подбили фок-мачту, два грота-рея и бизань-стеньгу, продырявив рулевой парус на гике, в повороте выставленный, словно намеренно раздразнивающая мишень. Обстреливать пиратский корабль с двух носовых пушек, когда по Приключению вёлся скоординированный огонь с баснословным интервалом в полторы минуты, особого смысла не было, хотя, видит Бог, матросы пытались. Но пираты были быстрее. Их капитан, сняв с лица нервозность и отчаяние, словно дурную маску, теперь стоял на квартердеке лениво и самодовольно, с вальяжным бесстрастием облокотившись на бездвижный штурвал. К тому моменту, как между двумя кораблями осталось меньше пятнадцати ярдов, для команды Приключения всё уже было кончено. Большая часть экипажа пострадала от пушечных ядер, рухнувшей мачты или разлетавшихся под обстрелом крупных и острых щеп. Остаток команды пираты отправили на Тот Свет собственными руками и, когда над палубой разнёсся предсмертный крик последнего адмиралтейского офицера, драться уже не было смысла. Тринадцать уцелевших матросов взяли в плен живьём. Одни из них бранились и дёргались, другие, лишившись всякого духа, молили о пощаде, третьи были спокойны и хладнокровны. Лишь только Хэндс, глотая с болью отголоски собственного сердцебиения, не мог выбросить из головы второй образ пиратского капитана, безвозвратно стёрший вид забитого, напуганного мальчишки. Нет, теперь это был… Капитан. Израэль вряд ли мог сказать иначе. Горделивый и стройный, роскошный в своей расцветающей славе. И волосы его были растрёпаны лишь от того, как любовно их гладил ласковый к молодому пирату ветер. — Эдвард, приятель, ты так долго выбираешь, кого из них оставить в живых, что скоро это потеряет всякий смысл, — раздался небрежный голос со стороны разложенного кабестана. — Потому что, хочешь ты того или нет, они тут попросту от старости подохнут. И мы, кстати, тоже, — лишь теперь Хэндс, неожиданно взбудораженный, задрал голову, уставившись на светловолосого матроса, по-турецки пристроившегося на основании якорной лебёдки. На вид парень был всего на пару лет младше самого Израэля, но даже возраст едва ли позволял ему дерзить капитану, когда все остальные на борту в абсолютном трепете ловили, кажется, каждый его вздох. А юный капитан остался невозмутим. Он только встрепенулся и, просияв кокетливой ухмылкой, забрал за ухо выбившуюся на лоб прядь чёрных волос. В своём царственном спокойствии он был похож на Божество. — Если пасть не закрывается, братец, рекомендую пожрать песка. Слышал, особенно болтливым это помогает, — или не был. Хэндс обескураженно сморщился. Но капитан, тем временем, вновь повернулся к пленным, вдогонку собственным словам пробормотав: — Запихать бы тебя назад в мать и перетрахать на что-то нормальное, — точно не был. В Израэле отчего-то вспыхнуло стыдливое желание поскорее спрятать крест под одежду, но небрежно и торопливо намотанная на запястье цепочка не позволила бы вернуть его за ворот с достаточной сноровкой. Ещё раз чинно прошедшись вдоль строя коленопреклонённых моряков, юный капитан, протянув руку сидящему на кабестане наглому матросу, принял от него угольный карандаш. В следующий миг по лицу Хэндса скользнула тень чужой стройной фигуры. — Я задам один очень, очень простой вопрос. Тут кто-нибудь хочет жить? — английские матросы молчали все, как один. Те, кто до сих пор молил о пощаде, беззвучно давились вздохами, оглушённые собственным страхом. — Что, совсем никто? — смуглое лицо капитана изумлённо вытянулось. — Что за корабль, что за экипаж… О! — он просиял, мигом обернувшись ко второму в шеренге моряку, робко поднявшему руку. Не дожидаясь прямого обращения, капитан лёгким шагом подошёл к нему и, склонившись вперёд, угольным карандашом начертил крест у матроса на щеке, под внешним уголком левого глаза. Если прежде Хэндс не мог заставить себя взглянуть на него, то теперь не спускал с капитана пристального взгляда. Капитан горделиво выпрямился и, по-птичьи склонив голову, обратился к дальнему концу строя: — Ещё кто-нибудь? Хотя бы один. Мне нужны люди с вашего корабля, иначе как я его уведу, м? Ты! — чёрные глаза впились в Израэля, и тому вдруг стало не по себе. Юный капитан словно смотрел сквозь его кожу и череп, в самые дальние уголки разума, беззастенчиво прошаривая мечущиеся в чужой голове мысли. — Святоша? Плохая новость, Рая нет, а Ад здесь, — он демонстративно топнул ногой по палубе. — Я испоганил ваше блестящее судно. Знаешь, как его починить? — Несколько мгновений Хэндс пусто смотрел в бездонные, круглые глаза капитана, но затем, когда тот уже собирался вновь отвернуться, потеряв интерес, всё же заставил себя кивнуть. — Королевский флот чинит корабли на ходу не хуже, чем пиратский починит на стоянке в Нассау. — В Нассау? — переспросил капитан. Был всего миг затишья, прежде чем он вздёрнул брови и разразился звонким хохотом. Смех его волной подхватил весь пиратский экипаж. — В Нассау дерьмово починят, — со знанием дела заключил юный капитан. — Там одни придурки. Но ты прав, приятель, ты прав, — он ухмыльнулся, обнажив жемчужно-белые зубы. — Ты мне нравишься, задирай мордаху, — и он в пару шагов оказался прямиком перед Хэндсом. Тот не успел и слова сказать, прежде чем под его глазом в две твёрдые линии вывели чёрный крестик. Одним лёгким движением вернув угольный карандаш в руки сидящему на кабестане товарищу, капитан свистнул, мотнув рукой в воздухе, и отступил к грот-мачте, беззаботно выкрикнув: — Фэнг, убери оставшихся! — На квартердеке встрепенулся до сих пор скучающий, уже наполовину задремавший матрос. Грузный и внушительный, с широкими плечами и миндалевидными глазами, лет тридцати… Он выглядел устрашающе. Но Хэндс не успел подумать ничего сверх этого, когда матрос выхватил мушкет и, под раздавшийся выстрел, на палубу рухнул первый из тех, кого юный капитан пометил угольным крестом. — Чёрт возьми, Фэнг! — воскликнул он тут же. И без того крупные глаза округлились до сущей невразумительности, когда капитан, вскинувшись замахал руками над головой, привлекая к себе внимание выстрелившего матроса. — Эй! Эй? Меня слышно?! — Капитан? — растерянно скуксился Фэнг. — Мы убиваем тех, кто не отмечен крестиком, ясно?! — Не отмечен? — переспросил обескураженный матрос, а затем, вздёрнув плечи, виновато потупил взгляд. — О… Это… Нехорошо получилось. Простите, капитан. — Чего тут сложного-то? — юноша насупился как-то совершенно по-детски, будто бы даже невинно. — Кресты похожи на символ цели. — На этом корабле, блядь, крест — моя приватная подпись. И ничем другим он быть не может, ясно? Драть тебя за ногу, убил мне нового матроса, — возмущённо забормотал капитан. На этот раз куда более опасливо приблизившись к строю пленных, он потянул Хэндса за запястье, вынудив встать, и оттащил в сторону, демонстративно вскинув свободную руку. — Так понятнее? Этого не трогай! — Капитан указал на Израэля, и тот, стушевавшись, сделал единственное, что мог, чтобы не выдать подступившего к горлу страха — нахмурился. — А тех, кто стоит у фальшборта, в топку. И, Бога ради, спустись с квартердека, если тебе взбрело в голову по людям стрелять. Не хватало ещё, чтобы ты, промахнувшись, зарядил по кому-нибудь из нашего экипажа. — Отменно у тебя дела идут, Эдди, — ядовито подтрунил сидящий на кабестане матрос. Капитан махнул на него рукой с демонстративным пренебрежением. Вот только Хэндс сам не заметил, сколь напряжённым и испытующим взглядом впился в наглеца. Всё так же сжимая крест в сложенных, измазанных пиратской кровью руках, Иззи старался оставаться тихим и неподвижным, но презрение в глазах скрыть способен был едва ли. Он, привыкший к строгой иерархии, усердно сохраняемой и соблюдаемой на любом корабле, где ему прежде доводилось служить, не мог понять, как смел кто-то дерзить капитану, устроившему столь ошеломляющую ловушку, где у военного английского судна не осталось ни шанса против горстки форбанов, большинству из которых дай Боже стукнуло два десятка. При всём своём естественном презрении к любым врагам, Хэндс не мог не чувствовать разгорающегося почтения к пиратскому капитану. Вот только светловолосый матрос, похоже, не испытывал удовольствия от въевшегося в него унизительного внимания. — Не пялься на меня, шавка, — предупредительно рыкнул он, и Хэндс тут же оскалился, подобравшись. На удивление, осекать его капитан не стал. Он только демонстративно закатил глаза и, подтолкнув Израэля за плечо вперёд, кивком показал ему отойти к противоположному борту, куда следом, не спуская взгляд с единственного помилованного пленника, направился и сам. За спиной капитана ряд матросов сомкнулся, пропустив мимо спустившегося на нижний дек Фэнга. Их фигуры неизбежно закрыли для Хэндса и молодого командира любой обзор на приговорённую к смерти шеренгу, и всем, что теперь помогало судить об их конечной судьбе, стала неспешная череда из одиннадцати выстрелов. Особенной жалости к товарищам Израэль не питал. Он не был заступником флотской чести или адмиралтейских законов, друзей у него не было, чему способствовал весьма замкнутый и резкий характер, с ранних лет мешающий найти хоть с кем-то общий язык. Но, помимо всего прочего, Хэндс не испытывал сочувствия к людям малого ума, а рядовые матросы, пленённые вместе с ним, судя по всему, разошлись от малодушных стенаний до бестолковой гордыни, за что неминуемо и поплатились. Они были лишь очередной вехой в сменяемых Израэлем кораблях и экипажах. А следующей, похоже, неизбежно должен был стать пиратский корабль. И разве в этом было так уж много отличий? Местный капитан взял своё хитростью и сноровкой по праву, служить ему, во всяком случае, было безопаснее — так твердил рассудок и морской закон, согласно которому тот, кто был сильнее, дольше держался на воде. Только беспорядок и сущая нелепость, царящая на борту форбанского судна, сбивали Хэндса с толку. Юный капитан, судя по всему, при всей своей смекалке и сноровке, ни в коей мере не контролировал дисциплину на борту. Его матросы дремали, пока он говорил, ему хамили и с ним пререкались, несмотря на смутный восторг и очевидную преданность, теплящуюся к нему в общей массе экипажа. Вплоть до последнего прозвучавшего выстрела капитан стоял у фальшборта бездвижно. Хэндс мог бы опрометчиво взбрыкнуть и столкнуть его за борт на скалы — это стало бы последним, что он сделает, — и всё же ему удалось не упускать из внимания правую руку юноши, рассудительно лежащую на рукояти мушкета. Если он в столь малом возрасте подучил всех своих людей проводить пушечные атаки по залпу в полторы минуты, страшно было представить, с какой скоростью он мог выпустить пулю Израэлю в голову собственными руками. В мыслях об этом Хэндс не приметил, как взгляд капитана опустел при звуках мушкетных залпов, обрывающих жизнь за жизнью. Прежняя бодрость восприятия вернулась к нему лишь тогда, когда стихло эхо одиннадцатого. — Ты меня боишься? — со смешком поинтересовался капитан, указав взглядом на выбившуюся сквозь пальцы Израэля цепочку от креста. Тот вкрадчиво мотнул головой. — Можешь не молиться. Тебя не убьют, а на удачу на этом корабле молятся только мне, ясно? — Да, сэр, — мгновенно отозвался Хэндс. Краем уха он услышал, как кто-то из матросни захихикал, но поворачиваться не стал, зная, что теперь, когда кровавое зрелище с правого борта подошло к концу, он стал главной потехой на судне. — О, надо же, — юноша настороженно насупился и, положив руку Израэлю на плечо, просиял непринуждённой ухмылкой. — Так, для начала, я тебе не «сэр». Никак «сэров», «господ» и прочей ереси тут нет, — с этими же словами Хэндс увидел первую ошибку молодого пирата, но рот лишний раз раскрывать не стал, ещё прощупывая ненадёжную почву под собственными ногами. — Я капитан Эдвард. Это мой экипаж, — он бравадно вскинул руки. — И мой корабль. Месть Королевы Анны. Слышал о такой? Хэндс соврал бы, если бы сказал, что нет. Лишь теперь в его голове всё стало проясняться, ведь названия на опущенной в воду корме перед заходом в залив никто на борту Приключения разглядеть не успел. А меж тем уже два года оно стояло на слуху в беспокойном ропоте королевского флота. И «капитан Эдвард», вне всяких сомнений, был никем иным, как Эдвардом Тичем. Даже для Израэля, по натуре не привыкшего вдаваться в блуждающие по Свету сплетни, ситуация определённым образом прояснилась. Об этом юноше он знал не много. Прежде Эдвард служил какому-то капитану со счастливой фамилией, прославившемуся как «охотник на охотников на пиратов» после трёхдневной погони за военным судном в северных водах морского котла, у берегов Нового Света. Потом этот самый капитан, узнав об учреждённом короной Акте Милосердия, без раздумий подался в каперы, а Эдвард, на тот момент служивший ему правой рукой и водящий его мателот, устроил бунт, уведя за собой добрую треть всего экипажа. Месть Королевы Анны, в свою очередь, Израэль знал как Конкорд. Судно походило по рукам от Бристоля и до самой Франции, прежде чем Эдвард взял его в битве, практически не повредив. Всё это объясняло как неестественную смекалку и норовистость юного капитана, так и сущий беспорядок на его корабле: экипаж состоял исключительно из тех, кто прославился кровавым мятежом. Ждать от таких людей рассудительности и подчинения Тичу, с его легкомысленным на первый взгляд восприятием, даже в мечтах не следовало. — Да сэ… — Хэндс осёкся. — Капитан. Эдвард. — Он замолк ещё ненадолго, но затем, поняв, что все вокруг в ожидании смотрят на него, прокашлялся и добавил приглушённым от напряжения голосом: — Израэль Хэндс. — Ты контуженый или просто такой? — настороженно изогнув чёрные брови, поинтересовался Тич, и пираты расхохотались вновь. Но Израэль не смутился, не покраснел и не попытался спрятать лицо. Напротив, он выпрямился, горделиво приосанившись, глядя на молодого капитана со смесью самоуверенности, безвыходного поклонения и траурной тоски. — Израэль Хэндс, — Эдвард задорно улыбнулся. — Нет, я буду звать тебя Иззи. Кличка вросла в него мгновенно и несводимо, словно клеймо. Пускай с первого дня Хэндсу не удавалось увидеть капитана в лицо ещё очень долгое время, все его матросы, перешедшие на Приключение вместе с Израэлем, не звали его никак иначе, чем «Иззи». С изумлением уже через несколько суток Хэндс отметил, что в его жизни мало что изменилось. Он всё так же плавал на своём последнем корабле, занятый в основном его починкой, подчинялся чужим приказам, пускай и не таким отточенным, и мечтал о том, чтобы со дня на день его перестала грызть преследующая с юных лет тоска. Месть Королевы Анны тащила Приключение на всё тех же энтер-дреках, пока отстреленную мачту не поставили на место и не закрепили должным образом, под основание заменив древко. После этого, уже способное следовать своим ходом, Приключение встало к пиратскому флагману правым мателотом. Они ходили неразрывно и близко, судя по всему, Эдвард, наученный опытом своего капитана, которого сам же и предал, старался не позволять экипажу раздаваться даже на двух кораблях. Хэндсу не дали чина, но давали много работы, и изредка он, трудясь на палубе, через десятки ярдов выцеплял взглядом стройную фигуру на квартердеке флагмана. В эти минуты он становился вдруг бескостным и задумчивым. Руки переставали слушаться, мысли рассыпались, струясь песком сквозь истёртые о снасти пальцы. Он окунался в разговоры новых товарищей лишь затем, чтобы как можно больше узнать о своём новом капитане. С жадностью глотая каждое упоминание, каждое слово об Эдварде, Хэндс ненароком вскоре разобрался практически во всей истории нынешнего экипажа. В первую очередь, разумеется, был Тич. Молодой, крепкий и юркий, отличный тактик, хотя и весьма посредственный боец. В его жизни, только успевшей заняться, блестящий разум пока что позволял раз за разом исключать надобность в ближнем бою. Иззи чувствовал волнение при мысли об этом, но долгое время не допускал даже возможности предложить научить чему-то того, кто по праву взял над ним главенство. Вторым в нынешней иерархии, к скрежещущей досаде Хэндса, как он выяснил, оказался светловолосый матрос — Джек «Калико» Рэкхэм. Он не причислял себя к экипажу Эдварда и, оказывается, с бездумной лёгкостью пререкался с ним потому, что был не его подчинённым, а другим капитаном. Другом с давних времён. Эдвард позволял ему шататься по собственному флагману, кормил, не нагружал работой и часто закатывал пьянки в его компании. Джек, в свою очередь, был твёрдо настроен завести свою собственную команду, едва ему удастся ступить на безопасную для пирата землю Баратария-Бэй. Зная, что такого, как Рэкхэм, ждёт судьба лишь терпеть мятеж за мятежом, Хэндс благоразумно держал язык за зубами. Фэнг был рулевым и хорошим штурманом, он тоже служил на флагмане, но в последнее время, судя по слухам, всё чаще отвлекался на обучение и заботу о новом юнге — Айвене. Айвен был чертовски мал, Айвену было десять. Эдвард оставил его при себе после нападения на судно торговцев, где мальчик перевозился в качестве товара. Ребяческой любви к капитану или кому-либо другому из членов команды, как к отцу, в Айвене это, на удивление, не вызвало. Вместо этого он звал Фэнга «другом», а к Эдварду питал неискоренимую преданность, которую при Хэндсе вряд ли хоть когда-нибудь проявляли к прежде знакомым ему капитанам. С каждым днём Израэль постепенно чувствовал, как, узнавая всё больше и больше, не столько расслаблялся, сколько привыкал. Он стал общаться с парой членов нового экипажа Приключения, про себя нарекая их пускай не друзьями, но хотя бы товарищами. Он оставался привычно хмурым, серьёзным и сдержанным, но постепенно и сам становился более разговорчив. О чём, впрочем, совсем вскоре пожалел. После очередной промежуточной стоянки для набора пресной воды, Хэндс, перетащив с экипажем все необходимые им бочки, собирался вернуться на борт Приключения, но у самого трапа его остановил Фэнг. Не став лишний раз распыляться, он сказал только, что Израэля хочет видеть капитан, а затем крепкой хваткой взял его за плечо, ясно давая понять, что это был приказ, а не приглашение. Хэндс и рад был бы возразить, но не мог. На его глазах Приключение подняло сходни, готовясь отчалить. В голове разом пронеслись сотни мыслей. Ведь, если подумать, капитан сохранил Иззи жизнь лишь потому, что тот единственный в точности знал, какие материалы нужны для починки нового трофейного судна. Теперь, когда Приключение было на полном ходу, держать при себе бывшего матроса королевского флота могло показаться Тичу опасным риском. Он, по сути своей уже ставший бунтовщиком, должен был знать, как вспыхивали мятежи, и, уж конечно, при этом он не имел ни малейшего представления о том, сколь невыносимое, подданническое восхищение к нему произрастало в сердце Израэля. Но делать было нечего. Он послушно прошёл на флагман и уже с палубы Мести Королевы Анны, похоже, в последний раз наблюдал, как ветер наполнял паруса Приключения. Капитан появился на деке через четверть часа после отплытия, и всё это время Хэндс сдерживал давным-давно подавленное желание сложить руки в молитве. Так и не решившись снять крест с запястья, избавиться от него или носить на шее, где он стал бы лёгкой мишенью для оскорблений и склок, Иззи прятал его в ладони под правой перчаткой, за цепочку намотанным на руку. Каждый день он избегал смерти с той же убеждённостью, с которой ждал встречи с ней. — Иззи! — Эдвард вскинул руки, грациозным и в то же время непринуждённым шагом выйдя на палубу из-под надстройки заднего дека. Матросы, не занятые работой, расступились перед ним в непринуждённом почтении, и уже вблизи Хэндс заметил, что лицо капитана теперь покрывала короткая чёрная щетина. Тич хмыкнул, неизбежно поймав на себе его взгляд, и провёл костяшками пальцев под подбородком. — Что? Нравится? — Всем нравится, Эдвард, — хмыкнул Рэкхэм откуда-то позади. — Ты стал чуть меньше походить на девку. — Хэндс прикусил язык, вжав голову в плечи. Ему захотелось вспыхнуть и, развернувшись на каблуках, велеть дерзецу помалкивать, но он не мог перечить гостю своего капитана. Эдвард, впрочем, только рассмеялся, как всегда лёгкий и немного отстранённый. — Звезда графства Даун, — не унимаясь, фыркнул Джек. Тич с улыбкой продемонстрировал ему средний палец, не отрывая от Израэля сверкающего пытливым интересом взгляда. Для того, кто вот-вот собирался его казнить, капитан выглядел слишком легкомысленным и шутливым. — Вы хотели видеть меня, капитан? — прерывая их щенячью перебранку, напомнил Хэндс. — О, да, ещё как хотел, — Эдвард энергично закивал и, сократив расстояние между собой и Иззи до нескольких жалких футов, положил ладонь на эфес своей шпаги. Хэндс постарался как можно более неприметно сглотнуть застрявший в горле ком. — Мне птичка напела, что ты считаешь, будто я дерьмово фехтую. По телу Израэля диким спазмом прошёл невыносимый холод. Он не ждал подобного приговора, но теперь ни на миг не сомневался, что «птичку» звали либо Робертом, либо Гаспаром. И за следующим обедом с ними на камбузе, если, конечно, Хэндсу было суждено до этого дожить, он просто обязан был заставить хотя бы одного из них уйти прочь с вилкой в заднице. За пару мгновений Иззи успел проклясть себя за дурацкую слабость доверия, за нужду к бесполезному общению и необходимость найти хоть кого-то, на кого можно было положиться. Его слова, на удивление, Эдвард повторил во всей их гротескной точности. «Капитан дерьмово фехтует» — это было именно то, что он вполголоса заявил перед двумя товарищами за пайком. Вот только, кто бы из них ни сдал с потрохами оскорбительную оценку Хэндса, он забыл уточнить, что после этого Израэль рассыпался в десятках непрерывных комплиментов чужому не по возрасту острому уму, сноровке и недосягаемой для обычных смертных лидерской харизме. Он мог бы сказать об этом сейчас собственным языком, вот только это, вероятно, выглядело бы, как циничная попытка лизоблюдства. А Хэндс мог быть кем угодно, но только не грязью под чьим-то каблуком. Поэтому он с вызовом задрал подбородок и снял любой признак беспокойства с острых черт собственного лица. Если он собирался умереть, он собирался сделать это с честью. — При всём моём уважении к Вам, капитан, я сказал лишь то, что видел своими глазами, когда Вы участвовали в абордажной схватке при захвате Приключения. — Голос его похолодел, стал твёрдым и низким. Ни единого колебания дрожи, ни капли волнения. — Вам повезло попасться противником молодым гардемаринам и трюмным матросам. Если бы Вы дрались со мной, я прикончил бы Вас за полторы минуты. — Моим учителем был Бенджамин Хорниголд. Он мог разом сделать решето из троих таких, как ты, — настороженно заметил Эдвард. — Но он, по слухам, неглупый малый, — Иззи сконфуженно пожал плечами. — Позвольте предположить, капитан, что он сам взялся за Ваше обучение только потому, что он Вас боялся. И намеренно обучил плохо, чтобы иметь преимущество, если… Если Вы задумаете бунт. — Едва ли ему это помогло, — ухмыльнулся Тич, оглядевшись по сторонам, чтобы поймать на себе с десяток одобрительных взглядов команды. — Если Вы захотите потренироваться, Вам нужно выбрать учителя, у которого будет причина вложить Вам в руки оружие подобающим образом. Драться с Вами в полную силу, а не играть в поддавки. — Если я захочу услышать твоё мнение, я его спрошу, — выступив на ещё один шаг вперёд, рыкнул Эдвард, предупредительно сощурившись. Хэндсу вдруг захотелось малодушно попятиться, и всё же он не мог винить капитана за его недовольство. В бунтовской команде авторитет столь нестандартного образа и так, похоже, держался одним лишь чудом. Израэль же, будучи матросом в подчинении Тича меньше месяца, бесстрашно заявил ему прямо в лицо, что сражается значительно лучше, чем он. За подобную выходку в королевском флоте на Хэндсе бы давно не оставили живого места. Вот только Эдвард, вместо этого, выхватил шпагу из ножен и встал наизготовку, кивком указав Израэлю на его собственное оружие, висящее на поясе. — Но так уж и быть, я дам тебе шанс оправдаться. Защищайся. — Капитан, я… — Защищайся, — медленно и отчётливо повторил Эдвард. Это был крах, пожалуй. Самый долгий и невразумительно нелепый путь к бесславной смерти, который Хэндс только мог вообразить. Он знал, что не проиграет Эдварду в дуэли. С куда большей вероятностью завтрашнему солнцу суждено было стать насыщенно-синим, и всё же итог битвы был предрешён не в его пользу. Поддавшись Тичу, Иззи погиб бы от его руки. Убив его, подставился бы перед его командой, неизбежно оставшись на милости нескольких десятков людей, как убийца их бесценного капитана. И всё же, выбора у Хэндса попросту не было. Он вздохнул, как никогда напряжённый и взволнованный, и одним отточенным движением вскинул собственную шпагу наизготовку. Как и подсказал здравый рассудок ещё перед началом грядущей неизбежной бойни, всё, что мог Израэль, это умереть с честью. Поэтому он дал Эдварду право напасть первым. Для капитана это, должно быть, показалось преимуществом. Мальчишка не знал даже, сколь знаковым в бою бывает открывающее парирование. Оно давало возможность прочувствовать противника, уловить его ритм, чтобы, с каждым движением подбираясь всё ближе к необходимой прорехе, вовремя нанести решающий удар. Лязг металла разнёсся над палубой. Матросы с трудом не позволяли себе отрываться от работы. Те же, кто до сих пор и так праздно шатался по кораблю, расступились вдоль фальшборта и верхних деков, давая дуэлянтам пространство для схватки. В непосредственном бою с Эдвардом, уже не глядя на него со стороны, а ввязавшись в личную драку, Хэндс вынужден был признать, что юнец оказался не так плох, как привиделось поначалу. У Тича было гибкое тело, лёгкие ноги, изворотливый корпус и подвижные запястья. Он мог бы стать непревзойдённым фехтовальщиком, если бы в его атаках и пируэтах была хотя бы капля строя. Без должной дисциплины Эдвард вёл бой на клинках так же, как вёл бои на воде — руководствуясь интуицией. Наитие делало его движения беспорядочными и неловкими, сбивало ему шаги и, как следствие, дыхание. Поэтому уже через полминуты Хэндс без особого труда оттеснил своего капитана к надстройке полубака. Оставшаяся минута, обещанная им в необходимый лимит, ушла на то, чтобы сбить с ног всё более и более отчаянно уворачивающегося Эдварда. Последний скрежет металла с визгом ознаменовал его поражение. Когда Израэль выдрал шпагу у Тича из рук, тот споткнулся, но не упал, по веянию одной лишь удачи напоровшись спиной на стену носового дека позади. Остриё клинка Хэндса прижалось к самому центру смуглой шеи и замерло. Никто вокруг не решался двигаться, и только ветер беспокойно метался по погрязшей в безмолвии палубе. Эдвард сглотнул — не спуская глаз с его бюста, Израэль заметил, как конец его шпаги невесомо упёрся в дрогнувшее горло. Бездонные чёрные глаза, суетно сверкая, впились в правую кисть Хэндса, сжатую на разогретом за схватку эфесе. По сбившемуся дыханию, по разомкнутым губам и отсутствию румянца на лице капитана можно было подумать, что он напуган. Вот только Иззи не мог разглядеть в нём ни тени смятения перед ликом подступившей смерти. — Идеально, — с восторгом выдохнул Эдвард. Хэндс опешил. Это определённо не было отчаянной угрозой, агонической бранью или мольбой о пощаде. Юный Тич был… Восхищён. — Я тоже хочу так. Учи меня. Предвидя свой грядущий, неизбежно трагический триумф, Иззи ожидал услышать что угодно, кроме этого. Он думал о том, что в шаге от предсмертного крика Эдвард мог бы разразиться проклятиями или даже самым низким и подлым образом повелеть его схватить, но вместо этого тот довёл бой до однозначного конца и, когда победитель стал предельно очевиден, признал своё поражение с совершенно неуместным торжеством. Будто был рад проиграть простому матросу. Взбалмошность и зазнайство, с которым Тич ввязался с Израэлем в пререкания и вызвал на бой, внезапно приобрели совсем иной оттенок. Слишком поздно Хэндс догадался, что его не пытались поставить на место. Напротив, его целенаправленно провоцировали биться в полную силу, когда он, в свою очередь, словно недалёкому ребёнку прилюдно втолковывал капитану то, что тот, очевидно, знал и сам. Израэль нервно вздрогнул и, отшатнувшись от Эдварда, словно от огня, второпях упал на одно колено, стыдливо склонив голову. В двух трясущихся от подступившего волнения руках он протянул свою шпагу вперёд, рукоятью к поверженному, и всё же, в отличие от него, оставшемуся на ногах оппоненту. — Капитан, — лишь на это слово Хэндсу хватило дыхания. В свою очередь Тич, оторвавшись от стены, только и сделал, что в который раз задорно расхохотался. — Брось, ты же не мог взаправду думать, что я без какой-либо цели суну голову в пасть к акуле? Или мог? — Эдвард отвлечённо отряхнул раскрытыми ладонями собственную рубаху, выправляя собравшиеся на ткани заломы и складки. — Так-то ты прав, я дерьмовый фехтовальщик. Но не то, чтобы это было для меня сюрпризом, понимаешь? Мне нужен учитель. Что насчёт этих? — Тич небрежно кивнул на горстку матросов, собравшуюся к нему ближе всех. — Никто из них не посмел бы всерьёз поднять на меня руку. А ты уже это сделал. Так что я, по меньшей мере, знаю, насколько именно ты превосходишь меня в бою, — улыбка Тича была ребячески нетерпеливой. — Учи меня. — Я же мог Вас убить, — вскинув голову, изумлённо заявил Хэндс. В ответ Эдвард только невозмутимо повёл плечами. — О, я очень на это надеюсь. В противном случае, от тебя было бы мало толку. В тот день до Баратария-Бэй оставалось полторы недели непрямого пути. Ещё пару раз Месть Королевы Анны заходила в пустынные бухты и вольные порты, но Эдвард и не думал отпускать Хэндса назад на Приключение, пока не выиграет его в честной схватке. Их быт превратился в безумную игру. Сняв с Израэля все привычные ему матросские обязанности, Тич велел ему атаковать себя в любой подходящий и, в особенности, крайне неподходящий для этого момент. Забавы капитана, как и его методы оттачивания столь опасных и тонких навыков, как холодный бой, разуму Хэндса были чужды и непонятны. И всё же ослушаться он не мог. За штурвалом он набрасывался на Эдварда из-за паруса на гике, заставая врасплох, срывал ему недобросовестным нападением по меньшей мере один приём пищи в день и, кроме того, считал своим святым долгом регулярно подкарауливать Тича на снастях, чтобы озадачить его опасностью не только быть проткнутым, но и рухнуть на палубу с высоты в несколько десятков футов, а то и ярдов. Ни в одной из этих безостановочных, совершенно абсурдных в своей истории схваток, Хэндс не был к Эдварду милосерден. Он загонял капитана до самого конца и, лишь в тот момент, когда у Тича не оставалось ни шанса ни для атаки, ни для отступления, отпускал его, прибавляя к своему счёту очередное несостоявшееся убийство. Но с каждым разом Эдвард становился всё лучше. Его природная внимательность дополнилась окантовкой концентрации, в энергичности одна за другой выточились изысканные грани здравого расчёта. Если у Хэндса и была хоть одна весомая причина давать Тичу послабления, поддаваться, тем самым продлевая дни их тренировок, он безнадёжно и глупо упустил её из внимания. В тот день, когда Эдвард под ликование и задорный гвалт экипажа выбил оружие у Иззи из рук, приставив шпагу к его груди и тем самым ознаменовав свою заслуженную, чистую победу, Хэндс запоздало понял, что у капитана больше не было причин держать его на флагмане. Их тренировки прекратились мгновенно. Спустя сутки Месть Королевы Анны причалила в Баратария-Бэй, и Израэль получил незамедлительное распоряжение вернуться на борт Приключения. В самом деле, Хэндс и сам не знал, отчего простой и логичный приказ вдруг причинил ему самую настоящую боль. Право ходить под парусами флагмана нужно было заслужить, и Израэль, пробывший под началом Эдварда всего несколько недель, не должен был даже помышлять о том, чтобы остаться на Мести Королевы Анны. Кроме того, Приключение в своём роде было ему родным кораблём, последней частицей прошлого, некогда в одночасье выбитого из-под ног. У Хэндса не было ровным счётом ни одной причины противиться своему закономерному возвращению на принадлежащее ему место. Поэтому он выдохнул и, привычно покладисто согласившись с отданным распоряжением, стал ждать судного часа. Одно лишь отвлекало его от грядущего расставания с новообретённым идолом. Экипажам обоих кораблей предстояло провести больше недели на суше. Большинство из матросов закономерно собиралось разгильдяйничать, кутить и спускать при каждой возможности набранную за время в море долю пиратской добычи. Только Хэндс, в отличие от остальных, видел в этом свой последний шанс надышаться перед маленькой смертью. В конце концов, суша на всех была одна, и он мог находиться так близко к своему капитану, как было угодно его душе. Благо, Эдвард всегда был небрежен и легкомыслен к собирающейся вокруг него компании. К вящему непониманию Хэндса, единственной фигурой, которую его капитан одаривал неизменным вниманием, был пройдоха Рэкхэм, будь он трижды неладен и четырежды проклят. Тич отпускал прочь кого угодно, при условии, что в его обществе оставался Джек, и привычка эта заметно обострилась при нависшем над ними расставании. Все матросы поголовно прекрасно помнили, что в Баратария-Бэй молодым капитанам было суждено разойтись, и вместе с приближением этого неизбежного итога отвлечь Эдварда от Рэкхэма хоть на мгновение становилось всё сложнее. Джек же воспринимал свой уход куда более легко, но вовсе не гнушался пользоваться радушной привязанностью товарища. Днём Эдвард озадачивался припасами, сменными снастями и парусами, постановкой на кренгование обоих кораблей. Вечером они с Джеком кутили и надирались до полусознательного состояния в компании особо приближённых матросов. Хэндс, как правило, оказывался с ними лишь потому, что сделал всё, чтобы снять в той же таверне комнату, соседнюю с комнатой его капитана. Он не участвовал в разговорах и был безразличен к рому, бренди и вину, вместо них жадно впитывая беззаботный смех Эдварда, его непринуждённые рассказы и задорные, стройные танцы под звуки небрежных мелодий пьяных вдрызг музыкантов. С охотой, усилием воли выдаваемой за терпеливость, Израэль каждый вечер помогал капитану добраться до его комнаты, чтобы убедиться, что тот лёг спать, и только в последний день своего пребывания в окружении чужого экипажа это неожиданно вызвался сделать Рэкхэм. Аргументировав своё рвение тем, что Тич с трудом держится на ногах, он подхватил абсолютно крепко стоявшего на своих двоих друга и, закинув его на плечо, с громким хохотом потащил к лестнице. Эдвард не стал спорить, он тоже смеялся, похабно отшучиваясь, хлопал Джека по спине и неубедительно трепыхался. Не испытывая к Рэкхэму ни единой толики доверия, Хэндс вынудил себя просидеть среди товарищей ещё четверть часа, чтобы его уход не показался подозрительным. Позже он пожаловался на головную боль, якобы вызванную окружающим шумом и, под звук запального улюлюканья, сделал вид, что направился спать в собственную комнату. На деле же он хотел удостовериться, что Джек оставил Тича хотя бы в его спальне, не говоря уже о том, чтобы уложить на кровать. На втором этаже таверны и впрямь оказалось заметно спокойнее и тише. Даже воздух здесь был более прохладным, свежим, не пропитанным десятками несущих перегаром дыханий. Наконец-то сумев спокойно выдохнуть, Хэндс получил всего пару секунд послабления, прежде чем вздрогнуть от донёсшегося до его слуха, приглушённого, надрывно жалобного стона. С ужасом он понадеялся, что голос Эдварда в этом был лишь иллюзией, обманом напряжённого сознания, и всё же поверить в собственное предположение не смог. Дверь в комнату Тича была небрежно приоткрыта. Сквозь узкую щель в сумеречный, безлюдный коридор струилась тонкая нить бледно-жёлтого света. Затаив дыхание, Иззи двинулся вперёд так быстро, тихо и неприметно, как только мог, ведь если кто-то, пускай даже чёртов Джек Рэкхэм, вздумал причинять его капитану боль, Хэндс был полон решимости нещадно заколоть ублюдка со спины, словно бешеную шавку, а преимущество внезапности для этого было вовсе не во вред. С трепетной осторожностью он приоткрыл старую, скрипучую дверь ровно настолько, чтобы пролезть в зазор, и там, за углом умывальной ниши, притаился, вслушиваясь в заполнившие спальню звуки. Возня и шелест, прерывистые стоны и два тяжёлых дыхания. Быть может, Израэль догадался бы о происходящем гораздо раньше, если бы не отрицал его так яро и убеждённо. Глаза его опустели, сердце застряло в горле, и всё же Хэндс нашёл в себе силы склониться вбок, чтобы мельком взглянуть на то, что творилось в дальнем углу комнаты. Джек Рэкхэм. Разумеется, там был он. Подонок по-хозяйски устроился на чужой постели, в полулежачей позе откинувшись на прислонённые к стене подушки. Но в первую очередь внимание Хэндса привлёк отнюдь не он, а Эдвард. Капитан сидел прямиком у Джека на бёдрах, обращённый к нему спиной. Разведённые колени его упирались в матрас по обе стороны от чужих ног. На лице — болезненный румянец, горячечная смесь алкогольного тумана, отчаянного удовольствия и какой-то странной, смятенной муки. Эдвард действительно был чертовски пьян, но спина его оставалась ровной, а тело сбивчиво тряслось от изматывающего напряжения. Смоляные кудри выбились из обыкновенно бережно разобранных прядей, обрамляя лицо и налипнув на взмокшую шею. На Тиче не было ничего, кроме рубашки с распущенной на груди тесьмой. Край ворота спадал с покрытого испариной плеча. И Хэндс, возможно, так и не нашёл бы в себе сил сдвинуться с места, если бы вдруг не понял, что Джек смотрел прямиком на него. В то время, как глаза Эдварда были бездумно закрыты, взгляд Рэкхэма оставался ясным и чистым, самоуверенным и хищническим. Он почти сразу заметил, что Хэндс наблюдал за происходящим, но не стал поднимать шум, как и указывать бесчувственному от пьяного морока Тичу на незваного гостя в его комнате. Мысли Израэля вдруг совершенно опустели. Он не знал, что делать. Не мог вмешаться, не мог прогнать… Для этого не было весомых причин. Но тело, мгновенно лишившееся голоса рассудка, сделало всё само. Развернувшись в беспокойной спешке, Иззи без единого шороха выскользнул из комнаты, закрыв за собой дверь. На этот раз надёжно. На следующее утро Джек исчез из таверны раньше, чем взошло солнце. Никто из экипажа не заметил его ухода, даже Хэндс, всю ночь в беспокойстве просидевший спиной к двери собственной комнаты в страхе услышать очередной стон или, не дай Бог, вскрик. Вопреки привычке подниматься с рассветом, он нашёл в себе силы спуститься на первый этаж только к самому концу завтрака, чтобы обнаружить там совершенно обычный в своих разговорах и заботах экипаж. Эдвард практически мгновенно отыскался за столом под одним из дальних окон. Нехарактерную обыкновенно энергичному и пылкому капитану вялость легко можно было списать на минувшую попойку, его неказистую, напряжённую позу — на затёкшие за столом ноги. Сидя на скамье напротив Фэнга и подогнув под себя левую голень, он держал перед матросом разложенную на столе руку. У Фэнга в пальцах было тоненькое стило. Рядом стояла плашка с мерцающими на свету, жидкими чернилами. Кончиком иглы Фэнг чеканил на кисти Эдварда впивающиеся под кожу крошечные точки, растекающиеся в контур небольшой звезды. На Тиче подобных было много, но прежде Хэндсу не доводилось видеть, как они появлялись. — Капитан? — всё же осмелился обратиться он, осторожным шагом соскользнув с лестницы и устремившись прямиком к столу, где сидел Эдвард. На зов тот повернулся отвлечённо и заторможено, но всё же сумел выдавить из себя бледное подобие обыкновенной улыбки, прежде чем разразиться неказистым зевком. — Иззи, приятель, — как-то невразумительно наивно и добродушно признал Тич. Чёрные глаза его впервые показались Хэндсу не бездонно просторными, а бездонно пустыми. — Надеюсь, ты выспался. Мы отплывём к полудню, и ты нужен на Приключении… Боцман, — при этом слове Иззи застыл на месте и нервно сглотнул. Он был рядовым матросом, когда сошёл в порт. Отчего Эдвард вдруг повысил его? Был ли он признателен за проделанную Хэндсом работу со шпагой? Или попросту каким-то чудом разделил его тоску от безжалостно подступившего расставания, решив сгладить чужой самонадеянный траур? Но сказать Иззи ничего не смог. Только кивнул, растерянный, разочарованный и бесконечно признательный. Тич, по всей видимости не упустивший его замешательства, кивком указал на стило в руках Фэнга. — Хочешь себе чего-нибудь? У тебя на шее отличная ласточка, я заметил. Пять тысяч морских миль… Ты славный матрос. А я каждый раз, как высаживаюсь на знакомую сушу, оставляю звезду на удачу, — без предупреждения Эдвард выдернул кисть из-под иглы и поднял на свет, продемонстрировав Хэндсу. В пятне первого красноватого отёка и впрямь была выведена новая крошечная звёздочка, одна из тех, какие целой россыпью забивались между прочих рисунков у Эда на коже. Тич покинул таверну сразу, как закончил завтрак, чтобы отправиться готовить свою бесценную Месть Королевы Анны к отплытию. И только через полтора часа после него на пристани появился Хэндс. Он не стал подниматься на флагман или искать общества своего капитана, а вместо этого сразу направился к трапу Приключения, величественно протянувшего обновлённые мачты к безбрежному небу. Матросы встретили его дружным подбадривающим галдежом, пропустив мимо внимания как удручённую тень, окрасившую лицо Хэндса, так и бледно-алую гематому, растёкшуюся небольшим пятнышком под внешним уголком его левого глаза. За натянутой свежим отёком кожей был выбит несмываемый, угольно-чёрный крестик. Если Хэндс что-то и понял за последние недели, проведённые под началом Эдварда, так это то, что энтер-дреки были благом жизни на море. Они утянули корму Мести Королевы Анны в воду, воплотив задуманный Эдвардом манёвр и тем самым столкнув Израэля с его благословенным, настоящим капитаном. Они долгие дни тащили за флагманом лишённое одной мачты и рулевой оснастки Приключение. Они не были якорем, и всё же помогали не затеряться в течении, они не были парусом, и всё же держали суда на воде. В какой бы форме ни воплотилась необходимая матросу возможность, они цеплялись за неё мертвой хваткой и не выпускали до последнего. Острые, крепкие, надёжные… Эдвард мог признать мателота в Джеке Рэкхэме или ком угодно другом, но Иззи твёрдо вознамерился стать его энтер-дреком.