Red Red Rabbithole

— Первый месяц —

Сука, какой же дубак. Пит и не подозревал, что в Японии может быть настолько холодно. Цветение сакуры и всё такое — вот какие ассоциации крутились у него в голове. Он здесь уже три недели и, по-хорошему, давно должен был перебраться в страну потеплее, но упрямство — его второе имя. К тому же он понятия не имеет, куда ему теперь податься. Он потуже затягивает шнурки на капюшоне своей новенькой зимней куртки и возится с шарфом, плотнее обматывая его вокруг шеи. Ледяной ветер терзает одежду и щиплет пальцы даже через перчатки сродни свирепому арктическому волку. Такое чувство, будто этот мерзкий, чужой холод пробирается прямо в кости. Вот уж действительно запара. Всё пошло не по плану! Его вообще не должно было быть здесь: он действует вслепую и пытается хоть как-то приспособиться к новым обстоятельствам. Пока что у него получается из рук вон плохо, но, может, этот маленький эксперимент что-то изменит? — Вот что бывает, когда слишком расслабляешься. Нельзя усидеть на двух стульях сразу, мне следовало бы это знать, — бормочет он себе под нос. Этот подъем обязан того стоить. Украденный квадроцикл завёз его довольно высоко в горы, но узкая служебная дорога оказалась тем ещё испытанием. Час назад пришлось бросить квадроцикл, когда местность стала слишком крутой и каменистой, и ему не осталось ничего, кроме как идти пешком, что невероятно бесило. — Очень надеюсь, ты ценишь усилия, которые я ради тебя прилагаю, — жалуется Пит своей невольной спутнице. Ответа он, разумеется, не ждёт: женщина знает только японский и английский, а он произнёс это по-тайски. Но даже если бы она захотела что-то сказать — это довольно проблематично сделать с заклеенным скотчем ртом. Несмотря на перчатки, его руки одеревенели от холода, и тащить тяжёлый брезентовый мешок, в котором она лежит, гораздо сложнее, чем ожидалось. Пит матерится сквозь зубы, скользкий гравий хрустит под его походными ботинками. — Если уж на то пошло, это ведь ты предложила выбраться из номера отеля и отправиться на осмотр достопримечательностей, помнишь? «Съезди на гору Фудзи», сказала ты. «Это духовный опыт, ты оценишь». Да, не стоило воспринимать твой совет так буквально, но, видишь ли, это одна из множества моих проблем. Его дыхание вырывается белыми облачками, которые тут же растворяются в морозном воздухе. Это весьма завораживающее зрелище, но он не может позволить себе снова отвлечься. — Кажется, это называется «расстройство контроля над импульсами». Как психолог ты ведь знакома с этим термином, верно? Знаю, тебе не терпится поговорить со мной о моём антисоциальном расстройстве личности, но, как я уже говорил, мне порядком надоело, что все вы пытаетесь меня вылечить, когда на самом деле со мной всё в порядке. Ну, за исключением одной мелочи, о которой я упоминал… Пит останавливается, чтобы перевести дух. Чёрт, он весь взмок. Но стоит перестать двигаться, как пот мгновенно холодеет на коже. К счастью, идти осталось недолго — он уже различает впереди, в относительной близости, первые белые пятна. Снег. До сегодняшнего дня он видел снег разве что в кино. В лучах утреннего солнца тот сверкает, как море бриллиантов, и это ослепительно красиво. По крайней мере, Пит выбрал удачный день для восхождения: на небе не видно ни облачка. — Ты когда-нибудь слышала выражение «Увидеть Фудзи и умереть»? Хотя постой, кажется, я перепутал — правильно ведь «Увидеть Неаполь и умереть». Согласись, забавная оговорка. Ты же уловила ассоциативную связь? Наверное, моё подсознание пытается на что-то намекнуть. — Ледяной воздух обжигает щёки, и на миг его охватывает тревога — не начинается ли у него обморожение. — Чёрт, я потерял мысль. Ах да… Мы почти на месте. Держу пари: оттуда открывается убийственный вид. Прямо как ты и заверяла. Стиснув зубы, Пит продолжает путь. Было бы куда проще, если бы не этот треклятый брезентовый мешок. Единственное утешение — тащить его на обратном пути уже не придётся. Ноги горят от крутого подъёма, но, по крайней мере, эта боль напоминает, что он всё ещё жив. Тропа неровная, камни под ботинками скользкие от инея, и ему приходится быть предельно осторожным, чтобы не поскользнуться и не упасть. Сломать здесь ногу — верная смерть. Всё-таки поздняя осень: сезон восхождений давно завершён, и гора уже какое-то время официально закрыта для туристов. Чтобы не нарваться на лишние глаза, Пит старался держаться подальше от размеченных маршрутов. Ну что ж, если он всё-таки покалечится здесь, то хотя бы умрёт с прекрасным видом перед глазами. А вот и он — снег. Пит останавливается и тянется к нему, неловко приседая и возясь с перчатками, чтобы ненадолго снять их. Какое странное ощущение. Снег лёгкий, почти невесомый, и быстро тает от тепла его кожи. И, к его собственному удивлению, он ловит себя на улыбке. Он не делал этого уже очень давно. — Поразительно, — бормочет он и позволяет себе ещё несколько минут, чтобы слепить снежки, но слишком скоро приходит время двигаться дальше. Вскоре снег уже ложится плотным ковром, заглушая его шаги. Под ботинками остаются тёмные следы, пока он упорно карабкается вверх по склону, таща за собой ношу — до тех пор, пока не находит идеальное место. — Блядь, — тихо выдыхает он, останавливаясь, чтобы полюбоваться видом. Тот и правда потрясающий. Высоко над ним, словно призрак, возвышается вершина Фудзи, время от времени скрываясь за редкими клочками облаков. Жаль только, что вулкан сейчас не активен — Пит с радостью бы посмотрел, как лава воздействует на человеческое тело. Удивительно, какой обзор простирается с этой высоты: леса, поля, дороги, деревни — всё это выглядит таким крошечным, словно разноцветные точки на горизонте. Пит подтаскивает брезентовый мешок ближе, и, проявляя заботу, усаживает свою спутницу у ближайшего валуна, чтобы она могла разделить с ним открывающуюся красоту. Может, это улучшит её настроение — большую часть пути она была крайне расстроена, по весьма очевидным причинам. Именно поэтому скотч остаётся на месте: крики и плач разрушили бы этот момент умиротворения. Затем он и сам устраивается рядом с ней. Пит достаёт из рюкзака термос и наливает себе чашку горячего сладкого чая, заваренного ещё утром. Пар поднимается в ледяной воздух, и он медленно пьёт чай, наслаждаясь тем, как внутри разливается тепло. — Знаешь, я правда рад, что мы проводим наш последний сеанс терапии именно здесь, — признаётся он. Затем вспоминает, что говорит не на том языке, и повторяет ещё раз по-английски. После чего вспоминает ещё кое-что. Из внутреннего кармана куртки он достаёт очки в тонкой серебряной оправе. — Прости, знаю, ты обычно не носишь очки, но у меня сегодня немного сентиментальное настроение. Так всё будет казаться куда реалистичнее. В конце концов, именно этого мы и хотим, верно? Нужно провести максимально правдоподобный эксперимент, чтобы выяснить, действительно ли я сломался. Его невольный психотерапевт всё ещё находит в себе силы, чтобы прожечь его злым взглядом, пока он надевает ей очки. Эта женщина не лишена крошечной искры дерзости — Питу это нравится, но, разумеется, она всего лишь жалкая копия настоящего мозгоправа, с которым он страшно хочет сейчас побеседовать. Ничего, иногда приходится импровизировать, а очки и впрямь помогают — с ними эксперимент даётся ему куда проще. Клейкая лента — удивительное изобретение человечества. Она серебристо переливается в утреннем свете, плотно обмотанная вокруг торса и лодыжек. Полоска скотча на рту плохо заглушает изредка раздающиеся стоны и хрипы, но, по крайней мере, спутница перестала кричать. Пока что. — Перестань так на меня зыркать. Лучше полюбуйся видом, пока есть возможность, — почти мягко подбадривает он, делая ещё один глоток чая. — Я понимаю, ты злишься. И боишься. Это совершенно нормально. Но ты не в силах изменить ситуацию. От скотча тебе не освободиться. И я не отпущу тебя, сколько бы ты ни умоляла. Так что смирись и постарайся насладиться последними мгновениями своей жизни. В ответ женщина издаёт резкий, отчаянный звук, и её глаза наполняются слезами. Пит невольно думает, что плакать в такой холод — не самая разумная идея: а вдруг слёзы замёрзнут прямо на щеках? Хотя смотрелось бы эффектно, это даже заслуживало бы селфи. Обычно он старается не документировать свои убийства, но в последнее время его почему-то перестало это заботить, и это тоже требует объяснения. — Я просто не понимаю, почему не могу, как обычно, оставить всё позади, — произносит Пит, разглядывая свою спутницу, теперь уже в очках, и почти слышит в голове щёлканье вязальных спиц. — Ну да, я был жутко разочарован, что так долго ждал этого момента, а в итоге не получил от этого удовлетворения. Это оказалось пустой тратой моего времени. Или считаешь, всё было бы иначе, если бы я сделал это раньше, как изначально и планировал? До того, как всерьёз начал давать сбои? — Он хмурится, глядя на почти пустую кружку в своих руках. — Он в самом деле меня сломал, и я теперь не подлежу восстановлению? Если так, это же полный пиздец. Что мне в таком случае делать со своей жизнью? На мгновение в голову приходит безумная мысль — приползти обратно к Вегасу и вымаливать прощение, потому что Вегасу наверняка было бы плевать, что теперь он сломан ещё сильнее, чем прежде. Если кто и смог бы по-прежнему найти ему применение, придать смысл его жизни, так это Вегас. Вот только для этого уже слишком поздно: Пит сжёг этот мост самым эффектным образом. И какого чёрта он до сих пор думает о себе как о Пите? Блядь. Любые мысли, связанные с Вегасом, отзываются странной болью в груди, и он ненавидит это ощущение. — Ладно, давай покончим с этим, — решает он отвлечься от незваных эмоций. — Знаешь, у меня были на тебя грандиозные планы… ну, не на тебя конкретно, а на моего настоящего психотерапевта. Она любит вязать, я же говорил тебе об этом? Я даже прихватил с собой спицы… — Он указывает на брезентовый мешок, в котором она сидит. — Вот только здесь наверху чертовски холодно. Я задумывал аккуратную арт-инсталляцию: связать что-нибудь небольшое из твоих сухожилий и, возможно, полосок кожи. Но я не собираюсь снимать перчатки и давать своим пальцам почернеть от обморожения. Всему есть предел, знаешь ли. Где-то нужно провести черту. Самосохранение важнее искусства. Со вздохом он откладывает кружку и термос. — По-твоему, у меня депрессия? То есть, конечно, порой я чувствую себя подавленным, но я бы не назвал то, что со мной происходит, настоящей депрессией. Посмотри, какой я мотивированный! Я даже затащил тебя на эту гору. Вряд ли человек с клинической депрессией способен на такое. — Суррогат его психотерапевта издаёт приглушённый панический звук, когда он хватает её, вдавливает в снег, а затем переворачивает так, чтобы она лежала на животе. — О, не переживай. Я не сторонник сексуального насилия. Мне просто нужен доступ к твоему позвоночнику. Пит достаёт из своего рюкзака необходимые инструменты. Проклятье, если бы только не этот холод... — Прекрати извиваться. Иначе всё пройдёт куда болезненнее, чем должно. Он безжалостно прижимает её к земле, задирая куртку и свитер, пока перед ним не открывается голая спина. Позвоночник чёткой линией тянется посередине, каждый позвонок едва проступает под бледной кожей. Идеально. Дыхание Пита на миг сбивается. Вот оно. Начало гула, пусть пока и едва уловимое. В его разуме так долго было пусто и тихо, что это ощущение похоже на неожиданное возвращение старого доброго друга. — Кажется, я всё-таки не сломался, — почти ласково сообщает он, считая позвонки и вдавливая её в снег, несмотря на попытки сбросить его с себя. К счастью, он в Японии, где раздобыть первоклассные кухонные ножи проще простого. Главное — не попасться с ними, а значит, с новыми приобретениями придётся расстаться ещё до спуска с горы. — Расслабься, — напоминает он женщине, всё ещё пытающейся сопротивляться. — Понимаю, это трудно. Но поверь: я отлично знаю, что делаю. И без лишних церемоний он с силой вгоняет кончик ножа глубоко в небольшую впадину под кожей — туда, где угадывается зазор между десятым и одиннадцатым позвонками. Звон настигает его, как несущийся на полной скорости поезд, перекрывая приглушённые крики жертвы. Пит судорожно втягивает воздух в приступе экстаза; его переполняет адреналин. Чёрт, как же он скучал по этому! Вот как всё должно ощущаться. Все сомнения растворяются без следа: перерезать спинной мозг оказывается удивительно легко. — Мы снова в строю, — триумфально восклицает Бездна, переворачивая жертву обратно и поправляя очки на переносице. Женщина обмякла, как сломанная кукла, её бьёт сильная дрожь — от боли, шока, или холода. Трудно определить точно, но ей и не интересно. Несколькими взмахами ножа Бездна разрезает скотч, а затем начинает сдирать его. — Как насчёт снежного ангела? — задумчиво предлагает она. Всего несколько минут уходит на то, чтобы переложить жертву на свежий участок снега. Бездна — которая почему-то не спешит расставаться с именем «Пит» — не готова полностью отказаться от затеи с арт-инсталляцией. Промерзшая земля не позволяет зафиксировать ноги с помощью вязальных спиц, но даже само их вталкивание в плоть приносит огромное удовлетворение. Жаль только, женщина парализована и ничего не чувствует. Во всяком случае до тех пор, пока Бездна не переходит к рукам. Естественно, она дёргается, создавая на снегу ослепительные багровые крылья ангела. Но белый и красный создают идеальный контраст! — Кожа белая, как снег, губы алые, как кровь, волосы черные, как эбеновое дерево. — Тяжело дыша, так что дыхание выходит короткими облачками, Бездна срывает скотч с её рта и раскрашивает губы кровью. Как же красиво. Это великолепно. Всё вернулось на круги своя, и радостный смех Бездны эхом разносится по склонам Фудзи. — Давай увековечим этот момент, — радостно предлагает она и даже снимает одну из перчаток, чтобы вытащить телефон из кармана зимней куртки. Широко улыбаясь, Бездна ложится рядом с женщиной, прислоняя голову к её дрожащему плечу. — Скажи «Сыр». Бездна знает, что на щеках проступают ямочки, когда делает несколько селфи. Вегас раньше обожал эти ямочки. Но Вегас — источник сбоя, делающего Бездну слабой. Он заглушал звон, заставлял её чувствовать сбивающие с толку лишние эмоции. — Ну и скатертью дорога, — решительно заявляет Бездна, обращаясь к неспособному услышать её Вегасу, а затем переключает внимание обратно на свою спутницу. — А тебе спасибо за экспромт-сеансы терапии. Ты отличный психотерапевт. Я излечился! — После чего одним небрежным движением перерезает женщине горло. Нож исключительно острый — работать с таким одно удовольствие. Ярко-красная кровь бьёт фонтаном, и на мгновение Бездну посещает мысль: а существует ли вообще кровавая радуга? Увы, капли слишком крупные, чтобы воплотить это в жизнь. Бездна делает ещё парочку селфи, пока жертва истекает кровью. Сверкающие алые дуги ритмично вырываются из зияющей раны на шее в такт сердцебиению. По мере того, как напор крови слабеет, взгляд суррогатного психотерапевта мутнеет и теряет фокус, Бездна пытается поймать тот самый миг, когда чужие глаза становятся пустыми и стеклянными, и перед ней остаётся лишь безжизненная оболочка. Вот оно. Так красиво. Так особенно. Бездна жаждет насладиться этим моментом, но внезапно сознание заполняет эхо выстрела и образ тела Вегаса, рухнувшего посреди моря кроваво-красных лилий. Приходит мгновенный ужас. — Как думаешь, у меня может быть ПТСР? — тихо спрашивает Пит, эйфорию как рукой снимает. Холод снова даёт о себе знать — острый и пронизывающий, он впитывается в его одеревеневшие пальцы без перчаток, сжимающие телефон. Пит не может сдержать дрожь. Ещё одно селфи напоследок. Пит машинально улыбается, и эти грёбаные ямочки снова тут как тут. Неужели от них никак не избавиться? Вид собственного лица вызывает у него рвотный рефлекс. Чёрт. Плакать при такой температуре — сущий кошмар. На ресницах даже образуются крошечные кристаллики льда. Он ненавидит это ощущение жгучего, невыносимого одиночества. Быть одному для него не в новинку, так почему же на этот раз всё настолько по-другому? Словно ему не хватает чего-то жизненно важного. — Блядь, похоже, мне ещё рано завязывать с терапией, — поражённо признаёт он с усталым вздохом. Последняя чашка чая, и пора убираться отсюда. Он даже не утруждает себя сокрытием тела: это не имеет значения. Вскоре хруст его ботинок по снегу эхом разносится по пустынному пейзажу, когда он спускается с горы. Людям нет места в столь враждебной среде — точно так же, как кому-то вроде него нет места в этом мире. Навсегда чужой ритму остального человечества. Ну, за исключением одного человека... но он и это умудрился проебать. Сука.

— Второй месяц —

Ладно, возможно, не стоило ехать в Швейцарию. Очередное спонтанное решение, о котором он теперь жалеет. Да, снег — это красиво, но в меру. А в этой стране снега выпадает в каких-то богохульных объёмах. Он сам виноват: нечего было приезжать сюда зимой. Горы, правда, впечатляют. Хоть какое-то утешение. У Пита — нет, он должен помнить, что теперь он Джон Доу — здесь дела. В Цюрихе есть один частный банк, где у него открыт банковский счёт, благодаря дорогому Дориану, светлая ему память. Но, помимо счёта, его здесь ждёт ещё банковская ячейка. Пора выяснить, что в нём лежит, кроме компрометирующей видеозаписи. Каков же его восторг, когда он обнаруживает там не только запись, но и наличные, пару дорогих часов-скелетонов и даже несколько золотых слитков. Ах да, и, разумеется, идиотский кожаный ошейник Дориана. Прелестно. У баснословного богатства есть свои плюсы, потому что Швейцария — страна недешёвая. Но деньги правят миром и даже позволяют ему прикупить пару новых паспортов. Под разные имена, с разными гражданствами. На всякий случай. Никогда не знаешь, когда они могут понадобиться. Само собой, он останавливается в самых люксовых отелях. Там к нему относятся как к королю, и даже простыни у него из египетского хлопка. Тем не менее Пит плохо спит. Какой бы роскошной ни была кровать, он либо вовсе не может заснуть, либо просыпается по несколько раз за ночь, свернувшись калачиком и отчаянно цепляясь за подушку. Да что с ним, блядь, не так? Дело в смене часовых поясов? Или что, одна блядская осечка и это до такой степени выбивает его из колеи? Пиздец. Однажды вечером в баре отеля он знакомится с группой богатых парней, отдыхающих на каникулах. Пит — нет, Джон Доу — изнывает от скуки, потому соглашается на следующий день поехать с ними кататься на лыжах. Он. На лыжах. Однажды он попробовал водные лыжи и был откровенно плох в этом. Так с какого перепугу он принял их приглашение? Единственное объяснение — кратковременное помешательство. И вот он здесь: застрял в горах, настолько высоко над уровнем моря, что голова постоянно ноет, а снега вокруг столько, что в нём можно запросто утонуть. Он нанимает частного инструктора и покупает самое лучшее снаряжение. Пит — Джон Доу, кому говорю! — полон решимости добиться успеха. Чёрт возьми, кто бы мог подумать, что «катание на лыжах» включает в себя столько вечеринок? И выпивки? Ну, по крайней мере, алкоголь согревает. Первую пару дней всё идёт вполне хорошо. Он начинает осваивать этот вид спорта, и теперь, когда научился тормозить, катание на большей скорости доставляет такой кайф, что он сам удивляется, как сильно ему это нравится. Никаких больше детских трасс и синих склонов. Инструктор вскоре переводит его на красные, и вот тогда его проклятый мозг снова выходит из строя. Он не успевает осознать, что делает, когда сворачивает на одну из чёрных трасс. Да пошло оно всё! Ему необходимо жить на грани, чтобы чувствовать себя живым. И да, адреналин хлещет через край. Но ровно до того момента, пока он не падает, а в колене что-то щёлкает, и день заканчивается тем, что его спускают с горы на санях, с зафиксированным в бандаже коленом. Интересный опыт, надо признать. К счастью, в Швейцарии отличная система здравоохранения. Пит — нет, Джон Доу — и его распухшее колено получают первоклассное лечение. Хорошая новость заключается в том, что связка лишь сильно растянута, операция не требуется. Но плохая новость — следующие шесть недель ему предстоит провести на костылях и в наколеннике. Сука. Впрочем, с учётом проживания в отеле это вполне терпимо. Есть обслуживание номеров, и каждый день к нему приходит физиотерапевт, чтобы ускорить восстановление. А когда становится скучно — а скука одолевает его довольно часто — у Джона Доу в распоряжении чудесная запись для просмотра. Жаль только, Дориан не купил камеру со звуком. В темноте ночи Бездна наблюдает за собственной работой. Разорванные крылья бабочки. Кому нужен звук, когда память всё ещё хранит хруст разрывающегося хитина? Агонизирующие крики? Вкус крови в воздухе, когда она разрывала человека на части? Всё во имя искусства. Хорошо, что Дориан сохранил эту видеозапись. Её просмотр помогает унять звон в голове. И отгоняет «Пита» — эту отвратительную часть Бездны, которая жаждет тепла, крепких объятий, шепота ласковых слов и даже скучает по тому мерзкому коту. Ну что за убожество! Бездна ни по кому не скучает. Жить в одиночестве — единственное правильное решение. Бездна ненавидит любые привязанности. И никогда ни о чём не жалеет. Ни-ко-гда. А плачет по ночам она сугубо из-за того, что чёртово колено ужасно болит. Дело лишь в этом и точка.

— Третий месяц —

Он по-прежнему плохо спит. Из-за долбаного наколенника, который приходится носить круглые сутки, невозможно нормально уснуть. Кроме того, прошло уже три месяца — разве он не пора перестать видеть Вегаса во сне? Джон Доу совсем не скучает по Вегасу, так с какой стати тот лезет в его сны? «Должно быть, дело в шрамах», — решает Пит, — нет, Джон Доу, мать твою! Вот почему ему снятся эти кровавые буквы и шипение газовой горелки. Прошло три месяца, разве за это время раны не должны были уже зажить? Остались ли шрамы? Во сне он фантазирует, как могли бы выглядеть эти буквы, как бы они ощущались под его пальцами, как бы Вегас резко вдохнул, когда он обводит их… Чёрт подери, ему правда нужно завязывать. Это до жути раздражает. Вегас его окончательно сломал: как бы Пит ни старался, он не может выбросить его из головы. Всё кончено, Пит всё разрушил, их отношения не вернуть, так ведь? Но эта злоебучая одержимость Вегасом пустила в нём корни слишком глубоко. И, в общем-то, что такого в том, что он время от времени думает о себе как о Пите? Ебаный пиздец. Ему отчаянно нужно отвлечься, и раз уж он уже в Европе, почему бы не осмотреться. Говорят, Франция очаровательна, так что туда он и направляется дальше. Правда, травма колена не даёт о себе забыть: ему трудно опираться на травмированную ногу, и без наколенника она кажется пугающе неустойчивой. Так что ладно, он будет носить его все шесть недель, как и рекомендовал врач. Да и костыли, если уж подумать, не самое худшее, что с ним случалось. Франция оказывается своеобразной страной. Все почему-то ожидают, что он будет говорить по-французски, и обижаются, когда он отвечает по-английски. Знаменитая кухня непривычна, но в целом сносная. Погода паршивая — вероятно, весной или летом здесь приятнее, — зато музеев предостаточно. Всё это искусство, к слову, подкидывает ему идеи для будущих проектов. На какое-то время Пит — Джон Доу, бога ради! — увлекается французскими замками. Боже правый, Версаль просто воплощение избыточной роскоши! Но многочисленные средневековые крепости, разбросанные по всей стране, цепляют его куда больше. Они старые, мрачные и тёмные, что удивительно созвучно его нынешнему настроению. Со вздохом Пит — ладно, пусть будет всё же Пит — прихрамывая, следует за своим частным экскурсоводом по руинам одного из таких замков. Колено медленно идёт на поправку, но при подъёмах и спусках по старинным каменным лестницам всё же разумнее пользоваться костылями. Его экскурсовод — восторженный пожилой мужчина, который счастлив возможности поделиться всем, что ему известно об этой древней каменной развалине. День выдаётся холодный, и Пит — единственный турист, достаточно безумный, чтобы бродить в такую погоду, исследуя полуразрушающуюся средневековую крепость. Он слишком беспокоен, чтобы сидеть в отеле у камина. Звон в голове вернулся — ему всё время снятся проклятые шрамы, — так что Питу нужно чем-то себя занять. Именно поэтому он здесь и совершенно случайно узнаёт о чём-то поистине захватывающем — об oubliettes. Он выясняет, что «oublier» означает «забывать». Экскурсовод указывает на ржавую металлическую решетку, закрывающую тёмную дыру перед ними, и объясняет, что это вход в так называемую «бутылочную темницу». Из того, что понимает Пит, это, по сути, узкая вертикальная шахта, ведущая куда-то вглубь подземелья. Зачастую это просто тесный колодец: узники не могли в нём ни согнуться, ни встать на колени, ни даже сесть. Кровожадные средневековые французы сбрасывали людей в такие oubliette и просто забывали о них. Какая великолепная идея! Вот бы и Вегаса можно было сбросить туда и забыть о нём. И о Пите тоже. Бездне больше не хочется быть Питом, она до смерти от него устала. — Иногда заключённых заставляли делить это тесное пространство с разлагающимися останками предыдущих жертв, а также с паразитами, пожирающими их пло… Экскурсоводу не удаётся закончить аппетитные кровавые подробности, потому что Пит — нет уж, Джон Доу! — со всего размаха бьёт его по голове одним из своих костылей. Вот и всё: звон мгновенно исчезает. Видите, костыли всё-таки полезная штука! — Наверное, следовало сначала спросить, насколько глубока эта дыра, — задумчиво произносит Бездна, стягивая руки бессознательного мужчины за спиной скотчем и заклеивая ему рот. Бездна всегда носит с собой скотч — никогда не знаешь, когда он может понадобиться. Например, прямо сейчас. Это требует усилий, но с помощью костылей Бездна в конце концов умудряется поддеть металлическую решетку и сдвинуть её в сторону. Внутри oubliette царит непроглядная тьма — даже фонарик мобильного телефона не достаёт до дна. Скорее всего, все человеческие останки оттуда давным-давно убрали. Самое время пополнить запасы. — У меня нет верёвки, так что придётся обойтись без неё, — сообщает Бездна мужчине, когда тот приходит в себя. Разумеется, она терпеливо дожидалась этого момента. Какой смысл сбрасывать жертву вниз, если она не осознаёт, что её ждёт? — Вы взволнованы? Думаю, вы сломаете ноги при падении, если только шахта не наполнилась водой. Вот и выясним это вместе, хорошо? Не теряя времени, Бездна волочит сопротивляющегося мужчину к краю подземной темницы и сталкивает его в отверстие ногами вперед. — Счастливого пути! — кричит Бездна вслед, когда мужчина исчезает в темноте. Плеска не слышно — значит, дно, скорее всего, сухое. Тихо посмеиваясь, Бездна возвращает тяжёлую металлическую решетку на место, а затем присыпает пол вокруг землёй, чтобы не было заметно, что решетку недавно сдвигали. — Не волнуйтесь, по крайней мере, я никогда вас не забуду, — сообщает Бездна, на случай, если мужчина всё ещё может её услышать. — Как там у вас во Франции говорят? Ах да... Adieu! Тихо насвистывая, Бездна прихрамывая уходит прочь. Французская культура, конечно, вещь увлекательная, но пора двигаться дальше. Европа довольно большая. Стран для посещения ещё предостаточно.

— Четвёртый месяц —

В Германии чертовски многолюдно. Зато автобан — отдельное удовольствие, хотя и в довольно пугающем смысле. Он берёт напрокат Порше и мчится с самого юга на север, наплевав на скоростные ограничения (и, вопреки распространённому мнению, они тут всё же есть). Четырёхчасовая поездка, наполненная адреналином и несколькими почти смертельными моментами, приносит эйфорию, но к тому времени, как он добирается до Берлина, он полностью вымотан и следующие несколько дней приходит в себя в люксе пятизвездочного отеля. По крайней мере, костыли и наколенник остались в прошлом. После столь необходимого спа-дня Пит — да-да-да, он знает — вновь чувствует себя достаточно уверенно в своей человеческой маске, чтобы продолжить осмотр достопримечательностей. Так каким образом он по итогу оказывается на кушетке очередного психотерапевта, с большим мурлыкающим котом на коленях?! — Я правда не понимаю, почему он постоянно мне снится. В смысле, всё кончено. Я причинил ему боль, он сказал мне остановиться, а я не остановился. Я всё разрушил, я это понимаю, поэтому и двинулся дальше. Так откуда взялись эти сны? — Кот прижимается к его руке, безмолвно прося продолжать его гладить. Это очень ласковое создание, совсем не похожее на пушистое исчадье ада, оставшееся в Бангкоке. Психотерапевт тихо вздыхает. Он очень терпеливый и понимающий человек, но после двух часов, он, кажется, близок к тому, чтобы потерять терпение с новым клиентом. — Мистер Доу, я всё ещё считаю, что вам стоило бы позвонить вашему бывшему партнёру и попытаться обсудить это с ним. Очевидно, что для вас этот вопрос не так закрыт, как вы себе внушаете. Возможно, вы почувствуете облегчение, если искренне извинитесь перед ним за всё, что натворили? Звонить Вегасу — откровенно плохая идея. Кто знает, какие связи у Тирапаньякунов в Европе? Пит — Да блядь, Джон Доу! Теперь он Джон Доу! — в отпуске, и он совсем не хочет, чтобы за ним гналась группа мафиозных киллеров. Он заслужил передышку, верно? — Это не вариант, — отмечает он. Он не хочет разговаривать с Вегасом. Ну, часть его ещё как хочет, но он нещадно подавил эту часть. — Давайте попробуем найти решение, которое не включает в себя контакт с ним. Кот мурлычет, и психотерапевт снова вздыхает. Коты, в общем-то, не так уж и плохи. Ну, за исключением Вениса, и тот, вероятно, сейчас доводит Вегаса до белого каления. Мозгоправ и не подозревает, что его питомец, вероятно, спас ему сегодня жизнь. Это такое покладистое и ласковое существо, что Питу не хочется расстраивать его, убивая хозяина. Рассеянно продолжая поглаживать кота, он вместе с психотерапевтом пытается придумать, как справиться с этими проклятыми снами.

— Пятый месяц —

Италия — отстой. Здесь слишком много культуры, слишком много истории — всё это давит подобно каменной плите. А ещё итальянская мафия сильно переоценена. Пит — да, Пит, ну и что?! — решает взглянуть на них поближе и остаётся совершенно не впечатлён. У них паршивая система безопасности, охрана говорит слишком быстро и слишком много. К тому же, как выясняется, они очень религиозны в свои последние минуты на земле. Он думал, что поиграть с ними будет весело, но нет. Ему всё ещё скучно, и что ещё хуже — его убийства становятся всё более неряшливыми. И во всём этом виноват Вегас. Это грандиозный бардак, который он сам же и устроил, и выхода из него не видно. Пит лежит на ковре в своём обшарпанном гостиничном номере на Сицилии и смотрит в потолок, наблюдая, как по нему ползёт маленький чёрный паук. Иногда — особенно после пары бокалов, как сегодня, — ему приходит в голову мысль, не стоит ли всё-таки придумать план, как спасти свои отношения с Вегасом. Блядь, какой же он жалкий. Пит думал, что всё под контролем; что держит себя под контролем. Но только посмотрите, как он с треском облажался. (А Пит терпеть не может поражения). Ему следовало убедиться, что в тот день в спальне не было ножа. Технически, вся та катастрофа — вина Вегаса, разве нет? Вегаса и его идиотских идей! «Свяжи меня, давай повеселимся». Разве он не предупредил, что это плохая идея? Но нет, Вегас, как всегда, настоял на своём, упрямый до последнего. Так что Вегасу действительно стоит винить самого себя в том, что с ним случилось, верно? Ладно, если надавить, Пит возьмёт на себя ответственность за инцидент с газовой горелкой. Это был классический пример самосаботажа — он слишком много раз проходил через это, чтобы не распознать закономерность. Как только у него появляется что-то хорошее, он это разрушает. Чёрт бы побрал эти сбои. Чёрт бы побрал эти чувства. В его голове царит полный хаос, он сам себя не понимает. Где кнопка, чтобы всё выключить? Где Бездна, когда она так нужна? Но Бездна дуется. Последние убийства ужасно скучны. Всё вокруг сплошная скука. Что-то должно измениться — и как можно скорее. Возможно, ему нужно переродиться.

— Шестой месяц —

Перерождение — воистину логистический кошмар. Особенно если пытаться сделать его исторически достоверным. Первоначальные расчёты Пита предполагают около пятидесяти человек, что, даже по меркам Бездны, всё же чересчур. Он признаёт это, пусть и скрепя сердце. Значит, нужен компромисс — и в количестве жертв, и в выборе места. На этот раз никакого замка. Прискорбно, но приходится довольствоваться заброшенной скотобойней. Зато Пит остаётся в том же географическом регионе, который вдохновил его на идею перерождения, хотя теперь эта территория находится в Словакии, а не в Венгрии. В Европе столько крошечных стран — всё ужасно запутанно, но с правильными паспортами пересекать границы здесь удивительно легко. А такие паспорта у Пита имеются. Воздух внутри скотобойни пропитан отвратительным запахом гниющих животных отходов и ржавеющего металла. А под всем этим — навязчивый запах промышленных дезинфицирующих средств, который оседает в ноздрях и прилипает к языку. Мерзость. Здесь очень тихо — как и должно быть. Бездне это нравится. Звук капающей крови и редкие скрипы металла время от времени разносятся по просторному внутреннему пространству заброшенного здания, пока обнажённые тела плавно покачиваются в длинном, безмолвном ряду. Все они подвешены на грязных стальных крюках, закреплённых на потолочных рельсах; некоторые из них всё ещё испачканы старой ржавчиной, которая когда-то была кровью. Прекрасно, просто прекрасно. Достаточно лёгкого толчка, и последнее тело, свисающее вниз головой с потолка, сдвигается в сторону, присоединяясь к остальным трупам, оставляя за собой на неровном полу дорожку свежих алых капель, сочащихся из зияющей раны на шее. Кровь исподволь течёт в неглубокие каналы, вырезанные в бетоне, по которым когда-то стекали отходы к ржавым сливным решёткам. Водостоки давно вышли из строя, забиты грязью и пылью, поэтому в итоге вся оставшаяся кровь никуда не девается, скапливаясь в медленно разрастающиеся лужи. Бездна знает это, потому что проверила стоки заранее. «А что, если выложить трупы так, чтобы это напоминало маятник Ньютона в натуральную величину?» — размышляет Бездна. Разве это не было бы круто? Возможно ли это вообще, или плоть поглотит энергию вместо того, чтобы передать импульс? Захватывающая мысль, но к ней можно вернуться в другой раз. Краткий взгляд на время показывает, что весь процесс занял немного больше, чем ожидала Бездна. Впрочем, ничего страшного — обескровливание двадцати пяти человек не терпит спешки. Пит не обзавёлся настоящим замком для своего перерождения, но в стремлении создать более духовную атмосферу он хотя бы закупился свечами. Сотнями свечей. Их пламя мерцает на ветру, и, как приятный бонус, слегка согревает просторное помещение. Пит, или, скорее, Бездна — да какая, в сущности, разница? — раздевается. Воздух настолько холодный, что по коже бегут волны мурашек. Чёрт, как же он скучает по тёплой погоде Таиланда. Бетонный пол под босыми ногами ледяной, когда он подходит к ванне, привезённой сюда на этой неделе. Под тёмно-красными разводами белая фарфоровая поверхность слабо блестит при свете свечей. Он останавливается у края, делает паузу, затем наклоняется и опускает руку в тёмную жидкость. В полумраке кровь кажется почти чёрной. Конечно, два часа — слишком долго, чтобы она сохранила свою исходную температуру, потому кровь прохладная, когда он погружает в неё пальцы. Но антикоагулянт сделал своё дело: никаких неприятных сгустков он не ощущает. С тихим вздохом Пит опирается на край ванны, чтобы удержать равновесие, и делает шаг внутрь. Он слегка вздрагивает, когда ступни исчезают под поверхностью. Холодно, но терпимо. Кровь почти доходит до колен — тёмная, кажущаяся бездонной пустотой. Прямо как его душа. Он неторопливо опускается ниже, сперва задерживая дыхание от холода, затем медленно выдыхая, и откидывается назад. Кровь доходит до пояса, затем до груди, пока не плещется чуть ниже ключиц. Разумеется, есть запах. Большинство сказало бы, что кровь воняет, но для него этот едва уловимый металлический аромат — одно удовольствие. В голове вспыхивает воспоминание: Вегас шепчет, как сильно ему нравится его запах. Пит с усилием сглатывает, и на мгновение зрение затуманивается от непролитых слёз. К черту всё это — он смертельно устал от всех этих назойливых воспоминаний, которые продолжают всплывать в голове. Он хочет — ему нужно — двигаться дальше. Смыть всё это. Снова стать собой. Это должно сработать. Обязано сработать. Умоляю. — Прощай, Вегас, и прощай, Пит, — шепчет он, осознавая, как сдавленно звучат эти слова, эхом разносящиеся по просторному помещению скотобойни. В пекло блядские эмоции. В пекло — Пита. Он закрывает глаза, делает последний вдох и позволяет телу погрузиться в тёмную жидкость ещё сильнее. Кровь касается его челюсти, губ, носа. Как только его уши опускаются в кровь, мир замолкает, и единственным его спутником становится звук собственного сердцебиения. Вскоре над поверхностью остаётся лишь тонкая цепочка пузырьков. Рябь разглаживается, и наполненная кровью ванна возвращается к почти идеальной неподвижности. Перерождение.

— Седьмой месяц —

— Джонни, пошли танцевать! Где-то глубокой ночью, и компания, с которой он зависает, даже не думает сбавлять обороты. Он весь вспотел — дизайнерская рубашка прилипла к телу, будто вторая кожа. Диджей играет какую-то песню из восьмидесятых, и толпа сходит с ума. Это место называют Островом Вечеринок, и, черт возьми, так оно и есть. Веселье здесь не прекращается ни на минуту, что идеально подходит для того, кто отчаянно нуждается в отвлечении. Деньги тут решают многое: все хотят с ним дружить, они облепляют его, как мухи падаль. Забавное сравнение, но довольно уместное. Не то чтобы он стал здесь кого-то убивать, нет. Маленький остров — неподходящее место для таких вещей. — Следующий раунд за мой счёт, — объявляет он бармену под всеобщее ликование и допивает свой бокал. — Ладно, ладно… иду. Только перестань тянуть за рубашку. Она стоит больше, чем ты зарабатываешь за год. Но он не оказывает особого сопротивления, позволяя утащить себя на танцпол.

— Восьмой месяц —

Он устал. Как же он устал. И пьян. Опять. В последнее время он пьёт слишком много и прекрасно это понимает. Пора бы остановиться. Увлекаться алкоголем — плохая затея: он притупляет рассудок, провоцирует ошибки. В итоге это может дорого ему обойтись. И всё же… Алкоголь — единственное, что сейчас помогает ему хоть как-то держаться. Часто он и сам не вполне понимает, с чем именно ему нужно справляться; просто чувствует, что что-то неотступно гложет его. Подталкивает что-то сделать. Стать кем-то другим. Прислушаться к своему сердцу. Да пошло оно всё. Нет у него сердца. А если когда-то и было, то давно уже сгнило, превратившись в чёрный разлагающийся сгусток, расползающийся ядом по грудной клетке. Отравляющий его, превращающий его самого в нечто столько же тёмное и гнилое. В что-то плохое. Неправильное. В то, что нужно исправить. Сука. Он слишком устал и слишком пьян для глубоких размышлений, которые лезут в голову ни с того ни с сего. Сейчас бы поспать. Если бы только он помнил, где его номер. Не стоило столько пить. — Ещё по одному, детка? Хм? Он нехотя открывает глаза и моргает. Какого чёрта... он что, уснул? Слишком ярко, где он вообще? Ах да, океан. Значит, пляжный домик. Почему он всё ещё торчит на этом курорте? Он уже и не помнит, но наверняка у него была веская причина здесь задержаться. — Детка? Джон? Неужели тебе уже хватит? Вечеринка даже ещё толком не началась. Давай, выпей ещё, Джон, а потом я познакомлю тебя с новенькими. Мужчина, который с ним говорит, весьма хорош собой. И одет со вкусом. Качество одежды и умение одеваться — это важно; кто-то сказал ему об этом давным-давно, в другой жизни. Он просто никак не может вспомнить, кто именно. Ну и плевать. И что за «новенькие»? Он вообще должен это знать? Должно ли ему быть до этого хоть какое-то дело? Чёрт, он устал и у него кружится голова. Наверное, из-за проклятой жары. Ладно, еще один напиток — он правда хочет пить. Но сначала кое-что важное. — Кто, чёрт возьми, этот Джон, которого ты всё время упоминаешь? — ворчит он, с трудом приподнимаясь и одновременно борясь с приступом головокружения. — Меня зовут Пит. — Ну конечно, детка. Джон. Пит. Александр. Майкл. Какое имя тебе сегодня больше по вкусу — выбирай любое. А теперь будь паинькой и выпей этот коктейль, пока лёд не растаял. — Красавчик смеётся и протягивает ему яркий коктейль, полный кубиков льда. Лёд — это хорошо. Питу хочется нырнуть в бассейн, набитый льдом, и крепко уснуть. Но раз такой опции, похоже, не предусмотрено, он залпом осушает стакан. Его содержимое холодное и приятное на вкус. Отлично. Это тоже подходит. К этому моменту весь мир вращается, но с помощью незнакомца ему удаётся подняться на ноги. — Я серьёзно… — бормочет он. Точнее, пытается произнести заплетающимся языком. — Меня зовут Пит… Но, похоже, никого это не волнует. Уж точно не его спутника. И не тех людей, которым его вскоре представляют как Джона. Подумаешь имя — ничего страшного, верно? И всё же именно сегодня это почему-то имеет значение. — Пит, — вяло поправляет он всех. — Меня зовут Пит.

— Девятый месяц —

Который сейчас час? А день? В какой он вообще стране? Честно говоря, он понятия не имеет, и ему всё равно. Зачем об этом беспокоиться, разве всё это не бессмысленно? Свернувшись калачиком на мягком кожаном диване, Джон невольно вздыхает. Теперь он Джон, ему действительно пора привыкнуть к этому имени. Джон. Джон. ДЖОН. ДЖОН-ебаный-ДОУ! Чёрт побери, он ведь полагал, что «Перерождение» решит эту проблему — так почему же он до сих пор так цепляется за эту грёбаную маску? За свою жизнь он носил бесчисленное количество масок, наверное, сотни. Так почему же именно маска под именем «Пит» будто намертво приросла к самой его душе? Неужели нет способа сбросить её, как змея сбрасывает кожу? — Что с тобой, милый? Ты выглядишь подавленным. Я могу чем-нибудь помочь, чтобы тебе стало лучше? — с тревогой спрашивает его нынешний спутник. Как его там зовут? Кажется, что-то испанское. Такое же незапоминающееся, как сам обладатель этого имени. Слишком элегантный, слишком правильный, слишком скучный. Он сидит чересчур близко, тепло его тела вторгается в личное пространство Джона Доу. Как же это раздражает. Этот парень так рьяно стремится угодить, что за этим почти больно наблюдать, поэтому Пит закрывает глаза. Чёрт. Опять начинается. Эта блядская маска под именем «Пит» постоянно берёт верх над Джоном Доу. Это уже даже не смешно, требуются огромные усилия, чтобы не думать о себе как о Пите. Эта чёртова личность словно срослась с его ДНК. Это дико изматывает. Настолько, что он чувствует, как всё чаще сдаётся и попросту уступает. Ладно. Всего на пару часов. Просто чтобы передохнуть. На несколько часов он может снова стать Питом. По крайней мере, в своём воображении. Ничего ведь страшного, да? Чёрт, какая же каша у него в голове... и почему парень, сидящий рядом с ним, этого не замечает? Почему Пит в принципе проводит время с этим лузером? Ах да, это же его частный самолёт их сюда доставил. Где бы ни находилось это «сюда». Сквозь панорамное окно Пит видит, как снежинки лениво опускаются на землю. Да блядь, опять этот снег. Его уже тошнит от снега. Даже странно вспоминать, в каком восторге он пребывал всего пару месяцев назад, увидев тот впервые. Сколько времени прошло? Такое ощущение, будто целая вечность. — Милый, — парень снова пытается привлечь его внимание, слегка меняя позу, отчего кожаный диван поскрипывает. — Ну не грусти. Если тебе не по душе погода, мы можем полететь куда-нибудь ещё. Только скажи куда — я сделаю звонок, и мы будем в воздухе в считанные минуты. — И как будто этого мало, он начинает нежно поглаживать Пита по руке своей ухоженной, безупречно наманикюренной ладонью. Но Пит ничего не чувствует. Нет, стойте, это неправда. Он раздражён этим прикосновением. Оно ему неприятно, словно по коже ползает насекомое. Этот тип так и липнет к нему — даже больше, чем Ве... нет, туда нельзя. Ни в коем случае! — Я не в настроении, — резко предупреждает он, стряхивая с себя чужую ладонь. — Иди и найди кого-нибудь другого, с кем можно поиграть. Этот парень явно перегибает палку, постоянно пытаясь выйти за рамки оговоренных правил. И что это за дурацкие ласковые обращения? Это должно быть очаровательно? Хотя это лучше, чем когда его называют Джоном. Похоже, сегодня день полного сопротивления Джону Доу и восстания упрямой маски Пита. — Без прикосновений, — напоминает он… Хуану? Или Хорхе? Не то чтобы это сильно помогает. Идиот лишь тихо смеётся. — Mea culpa, — извиняется он и тут же начинает поглаживать предплечье Пита. — Ты же знаешь, я без ума от тебя, милый. Я просто не могу держать руки при себе. Это всё твоя вина — ты заставил меня влюбиться в тебя. Влюбиться? Пит невольно фыркает. — Это правда, — настаивает парень. — Я безумно люблю тебя, милый. Ты же знаешь. И я знаю, что ты тоже меня любишь. Любовь. Серьёзно? Любовь? Может, этот парень и правда считает, что это романтично. Может, другие сочли бы такой трёп милым. Но Пита это лишь больше нервирует. Джон Доу может спокойно отмахнуться от признаний в любви, но вот Пит… Он даже не может чётко объяснить, почему его вдруг так сильно это задевает. Нет, погодите, кажется, он понимает. На задворках сознания всплывает слабый отголосок воспоминания… Ты любишь меня … ты не сможешь выстрелить в меня, потому что так же безумно влюблён в меня, как я в тебя! Пит резко втягивает воздух, и грудь внезапно до боли сжимает. Ему мигом становится холодно. Наверное, это из-за этого чертового снега. Он так устал от зимы. Так устал от всего этого. И особенно — от этого парня. Да гори оно всё синим пламенем! Диван скрипит, когда Пит приподнимается и смещается, ставя колени по обе стороны от чужих бёдер, а затем опускается своему псевдолюбовнику на колени, усаживаясь верхом. Застигнутый врасплох, тот расплывается в довольной улыбке, кладя руки Питу на задницу. Да уж, этот тип и впрямь выглядит как по уши влюблённый дурак. Талдычит о любви, как будто понимает истинное значение этого слова. Но Пит чувствует, что в этом признании чего-то не хватает — чего-то очень важного, но не может определить, чего именно. — Милый, — мурлычет Пит, потому что, хоть убейте, не может вспомнить имя. — Скажи ещё раз. — Его губы автоматически расплываются в фирменной улыбке — той самой с ямочками, которые все так обожают. Это его оружие, так почему бы не воспользоваться им в своих интересах? Пит обхватывает чужое лицо ладонями. Кожа под пальцами такая гладкая, не считая ультрамодной трёхдневной щетины. Тем не менее, это приятно. Пит в очередной раз думает о том, как несправедливо, что у людей такая жёсткая растительность на лице. Было бы куда приятнее, будь она такой же шелковистой и мягкой, как кошачья шерсть. Чёрт, его опять заносит не туда. — Я люблю тебя, — повторяет безымянный парень с широкой улыбкой. Он, похоже, как и многие до него, поддаётся очарованию ямочек, не подозревая, что объект его влюблённости снова находит эти слова неубедительными. Пит чувствует, как его улыбка меркнет, но он не настроен повторно надевать эту маску. К чёрту ямочки! — Нет… ещё раз. Скажи это снова. Слова. Просто слова. За ними нет ничего глубже — чего-то не хватает, чего-то очень важного, чего-то вроде… «Я люблю тебя», выдыхает Вегас ему в ухо. «Я так сильно люблю тебя. Пожалуйста, не разбивай мне сердце». Очередная вспышка воспоминания вонзается в Пита, словно кинжал прямо в грудь. Сука! Только не снова! Неужели это никогда не прекратится? Сколько ещё он должен это терпеть?! Он же пошёл дальше, ёб твою мать! Но вместе с болезненными воспоминаниями приходит и озарение. — Ещё раз. Скажи это вновь, но на этот раз по-настоящему, — требует Пит. Вот в чём проблема. В отсутствии настоящих чувств. Он жаждет услышать эти слова, он отчаянно хочет, чтобы его любили так, как его любил Вегас. Наверняка он найдёт кого-то ещё, кто сумеет по-настоящему полюбить его, верно? Может, это всё исправит? Может, этим «кем-то» окажется этот парень, кто знает. Ему просто нужно сильнее постараться. Очевидно, поведение Пита сбивает Хуана? Хосе? с толку. Тот пытается вопросительно наклонить голову, но Пит не позволяет — его руки, всё ещё удерживающие чужое лицо, инстинктивно ограничивают движения. На мгновение парень пытается высвободиться, но быстро сдаётся и снова расслабляется. — Я очень-преочень люблю тебя, милый, — протягивает тот с тихим смешком. — Ну что, доволен? Нет, Пит не доволен. Совсем наоборот. Ему нужны настоящие эмоции, а это даже близко на них не похоже. Неужели этот тип думает, что это шутка? Разве Пит выглядит так, будто настроен сейчас шутить? — Ещё раз, — тихо, но жёстко настаивает он. — Скажи, что любишь меня. Скажи это так, будто действительно это чувствуешь. Убеди меня, что твои чувства ко мне искренни. — Милый… — голос парня слегка дрожит, прежняя игривость испаряется. — Почему ты решил, что мои чувства к тебе ненастоящие? Разве я за эти недели не дал понять, что обожаю в тебе абсолютно всё? Я искренне люблю тебя, Джон. И правда хочу провести с тобой остаток жизни. Джон. Какая же нелепость. Какая пустая трата времени. Этот идиот даже не способен видеть дальше масок. Пит горько фыркает, прищурившись и глядя на растерянное лицо человека, который считает, что так хорошо его знает. — Ой, да брось … — тихо рычит он. — По-твоему, я куплюсь на всю эту романтическую белиберду? Ты утверждаешь, что знаешь меня и любишь во мне абсолютно всё, но ты даже не знаешь моего имени. — Д-д-джонни?.. Что происходит? Я не понимаю, о чём ты.... — С нарастающей тревогой лепечет парень и снова пытается вырваться, но Пит и не думает его отпускать, наоборот, лишь сильнее вжимает в спинку дивана. — Ты меня не любишь, — спокойно констатирует факт Пит, наклоняясь ближе, пока лицо не оказывается на одном уровне с лицом Хорхе. Его же всё же Хорхе зовут, верно? Хотя это уже не имеет значения. Имена умерших волнуют только их родных. — Меня раньше уже любили. При том — по-настоящему. Я знаю, каково это, и то, что ты мне предлагаешь, и подавно не любовь. Хорхе открывает рот, чтобы возразить, но, должно быть, видит что-то в глубине глаз Пита — возможно, проблеск Бездны, — и передумывает. Он замирает, пока пальцы Пита обхватывают его подбородок, а вторая рука лениво перебирает густые, волнистые кудри, пока не останавливается у основания черепа. Как там говорят? Как кролик перед удавом? В данный момент это очень подходяще. Добыча Пита будто утратила всякую волю двигаться и оцепенела. Глаза, красивого кофейно-карего оттенка, смотрят на Пита с… хм… не совсем ужасом. Скорее, с недоверием. С тем самым выражением, которое появляется, когда тот, кому ты доверял, вдруг необъяснимо превращается в незнакомца. — Ну здравствуй, — мурлычет Бездна. — Полагаю, Джонни сейчас нет дома, потому что Пит зол. Это моё настоящее имя. Ну, насколько оно вообще может быть настоящим в моём случае. То самое, о котором ты понятия не имел, хотя утверждаешь, что так хорошо меня знаешь. Я, вообще-то, тоже не очень-то хочу быть Питом, но даже терапии не по силам содрать эту маску. Это бесит. И жутко изматывает. Именно поэтому я и спал с тобой — чтобы хоть как-то сбросить напряжение. Поэтому мы и установили правила, одно из которых гласило: никаких прикосновений. Пит, или, скорее, Бездна, тяжело вздыхает. — Раньше я не был строгим приверженцем правил, но, похоже, мой бывший сильно на меня повлиял. Он просто помешан на правилах и всём таком. Думаю, лучше не говорить о нём — эта тема имеет свойство выводить меня из себя. В любом случае… Зачем вообще что-то объяснять этому безымянному типу? Оно того не стоит. — Знаешь, я правда устал. Устал от этого клятого снега, устал от того, что ты постоянно пытаешься меня лапать, и от тебя самого тоже устал. Честно говоря, я даже не помню, как тебя зовут, милый. В этот момент красивые кофейно-карие глаза, устремлённые на него, наполняются слезами. Вот же морока. — Покончим с этим, — решает Бездна. Лучше сделать это сразу, пока парень не разревелся. Фу. Она читала об этом. Мечтала опробовать этот приём, но до сих пор не представлялось подходящей возможности применить свои знания на практике. В последний раз, в качестве прощального жеста, Бездна одаривает мальчика-игрушку своей фирменной улыбкой с ямочками. — Прощай. Затем одним резким движением — внезапно и невообразимо быстро — Бездна дёргает голову парня вперёд, затем назад, с резким рывком вверх. Раздаётся звук. Не особо громкий, лишь едва различимый треск. В книге говорилось, что требуется около тридцати килограммов вращающей силы, чтобы преодолеть мышцы и связки, защищающие позвоночник, и добиться внутреннего обезглавливания. Похоже, Бездна всё рассчитала верно с первой попытки. Впечатляет. Тело парня напрягается, затем обмякает, словно у марионетки, у которой перерезали нити. Последний выдох. Мгновенная смерть. На самом деле это довольно круто, Бездна смакует момент. Вероятно, ещё есть куда расти при использовании этой техники. Жаль, что она не сняла это убийство на видео. Ну что ж, может в следующий раз. Пора выбираться из этой дыры обратно в цивилизацию. И на этот раз — никакого, блядь, снега!

— Десятый месяц —

Лжецы. Грёбаные лжецы. Все до единого. — Что с тобой не так? Зачем ты солгала? Зачем? Вот и надо было ей называть его Питом? Всем нравится маска Пита, и Бездна сыта этим по горло. Разве она обязана прятаться, чтобы её любили? Разве она не достойна любви сама по себе? — Ты говорила, что любишь меня, говорила, что любишь во мне всё. А теперь вдруг передумала? Даже удивительно, насколько сильным триггером это оказывается. Волны оскорблённой ярости захлёстывают Бездну, не думая стихать. С рычанием она сжимает пальцы на чужом горле, впиваясь ногтями в кожу. Женщина давно перестала сопротивляться. Больше никаких пронзительных, панических визгов. Её рот слегка приоткрыт, губы застыли на полуслове, по подбородку стекает кровавая слюна. Водянистый алый цвет крови резко контрастирует с отвратительно розовой помадой, размазанной по щекам. — Ты обещала! Обещала! Я сбросила маску перед тобой, потому что ты обещала любить меня целиком, во всех моих проявлениях! Грёбаная лгунья. Как она посмела лгать Бездне? Она правда думала, что ей это сойдёт с рук? Пульс ещё едва различим — вялый, нерегулярный. И поскольку Бездна душит кого-то далеко не в первый раз, она знает: нужно удерживать давление минут десять, чтобы убедиться, что эта сука действительно мертва. Впрочем, при таком уровне злости это не проблема. Блядь, да что не так со всеми этими людьми? У них что, избирательный слух? Разве Бездна не предупреждала о своём истинном обличии? — Я для тебя что, какая-то шутка? То, от чего можно отказаться по ебаной прихоти? Как она посмела передумать любить Бездну?! Ну что ж, вот и расплата за ложь! — Я достойна любви, — яростно настаивает Бездна, глядя в невидящие бледно-голубые глаза. Ей почти мерещится, будто они обвиняюще смотрят в ответ, но стеклянный взгляд чуть смещён. Красные точки петехий красиво оттеняют голубую радужку. Ей бы куда больше подошла кроваво-красная помада. Ужасный вкус! Что вообще заставило Бездну связаться с этой лгуньей? Если бы не очередной сбой, если бы Пит так не изголодался по любви, — этого бы не произошло. Ещё одно тело, от которого придётся избавиться. И, чёрт тебя подери, Бездна — это Пит, а Пит — это Бездна. Они одно целое, а не отдельные сущности. Это не случай раздвоения личности. От этого раскалывается голова. Все эти маски, все эти роли... как же утомительно. Если бы не эти сбои, жизнь сейчас была бы вполне сносной, но нет — теперь Бездна жаждет любви, и эта жажда становится настолько сильной, что её уже невозможно игнорировать. Нахуй эти сбои! Нахуй Вегаса, который всё это запустил! — Почему ты не могла быть как Вегас... — удручённо вздыхает она. — Он любил меня. Всю меня. Я выстрелила в него и чуть не убила, а он всё равно любил меня. Видишь? Я достойна любви! Ты просто недостаточно старалась полюбить эту мою сторону. Увы, они никогда этого не делают. И либо убегают с криками, либо даже не пытаются понять эту сторону его личности. Ложь... так много лжи и признаний в любви. И столько же разочарований. Раньше Бездне было на это плевать, пока она не повстречала одного упрямого детектива, который перевернул всё с ног на голову. Который вызвал сбой и сломал её. — Я не вернусь к нему, — решительно заявляет она, а затем тихо выругивается, потому что левую руку начинает сводить судорогой. Сколько времени прошло? Пульса больше нет, а под пальцами проступают синяки, но это не имеет значения. Никто никогда не найдёт это тело, пока оно полностью не разложится. С тяжёлым вздохом Бездна, или, скорее, Пит, решает, что хватит. Он отпускает женщину и плавно скатывается с кровати. — Я не вернусь, — упрямо повторяет он, босиком направляясь к мини-бару и разминая сведённую судорогой руку. Холодный напиток сейчас был бы очень кстати. — В этом нет необходимости. Ты не сумела по-настоящему полюбить меня, но мне просто нужно продолжать поиски. Рано или поздно я найду другого Вегаса — того, кто на самом деле полюбит меня. И в этот раз я сделаю всё правильно. Врунишка, врунишка, горящие штанишки. Он может притворяться сколько угодно, но правда в том, что Вегас был, есть и будет только один. Свой шанс на любовь Пит уже упустил. Разрушил его собственными руками. Блядь.

— Одиннадцатый месяц —

Он ведь достоин любви, да? Какую бы маску он ни носил, каждый раз, глядя в зеркало, он видит лицо, которое большинство сочли бы привлекательным. А эти ямочки на щеках окончательно подкупают. Да и остальное тело вполне себе ничего — по крайней мере, с его точки зрения. Он поддерживает себя в хорошей форме по разным причинам, хотя в последнее время ходит в спортзал главным образом, чтобы справляться со стрессом. Кто бы мог подумать, что простое желание быть любимым может так изматывать. Любовь. У него есть смутное ощущение, что это было проблемой ещё в детстве. Но воспоминания ускользают, как утренний туман под солнцем, испаряясь прежде, чем он успевает за них ухватиться. Был ли в его детстве хоть кто-то, кто по-настоящему его любил? Если бы он только знал... Признания в любви сопровождали его столько, сколько он себя помнит. Люди — или, точнее выражаясь, обычные люди — поражают своей легкомысленностью в данном вопросе. Они влюбляются снова и снова, переходя от одного человека к другому, точно бабочки, порхающие между цветами. Их чувства приходят и уходят — они изменчивы и мимолётны — и ему это совершенно чуждо. Он — один из этих цветков, вокруг которого вьётся рой разноцветных бабочек. Они всегда говорят, что обожают его. Эти бабочки искусно владеют словом. Он такой особенный, единственный в своём роде, он — всё, о чём они думают. Они одержимы им — этим прекрасным одиноким цветком, — они влюблены в него. Так много слов. Так много лжи. Порой им почти удаётся убедить его, что их любовь к нему подлинная. В конце концов, кто не хочет быть любимым? Быть центром чьего-то мира? Это ощущение не похоже ни на один наркотик, который он когда-либо пробовал: оно опьяняющее и вызывает острую зависимость. Вегас подсадил его на этот наркотик, а потом ему пришлось резко с ним завязать — и теперь он отчаянно ищет того самого кайфа. Вполне естественно, что бабочки с их сладкими заверениями в безусловной любви так соблазнительны, не так ли? Если бы только они не лгали... Эти бесконечные разочарования так выматывают. Если они не знают, что такое безусловная любовь, зачем её обещать? Они утверждают, что их любовь абсолютна и всеобъемлюща, но стоит бабочкам приземлиться на цветок, стоит маскам исчезнуть, стоит ему стать самим собой — все общения оборачиваются пустым звуком. Выясняется, они влюблены лишь в эти маски. Цветок красив, но ядовит — и им не по силам это принять. Это загоняет его в тупик, он не понимает. Неужели и правда нет никого, кто оказался бы невосприимчив к его яду? Ну... кроме Вегаса. Он старается не думать о Вегасе — бессмысленно зацикливаться на прошлом. Это лишь заставляет его чувствовать фантомную боль, природу которой не способен понять. Ему нужен сам кайф, а не человек, убеждает он себя. Он не привязывается — это для нормальных людей. А навязчивые вспышки воспоминаний и сновидения наверняка имеют вполне логичное объяснение — просто он пока не нашёл хорошего психотерапевта, чтобы в этом разобраться. Чёрт, от всего этого у него начинает болеть голова. В мире так много людей, и это лишь вопрос времени, когда он отыщет кого-то ещё, кто ему подходит. Статистика на его стороне, говорит он себе. Цифры не лгут. Нужно просто продолжать поиски того самого человека. Его недостающего кусочка пазла. Только нового, а не выброшенного старого. Как только он найдёт его, всё наконец встанет на свои места. Его будут любить, независимо от того, какие маски он носит. Потому что он ведь достоин любви, да?

— Один год —

Канада на самом деле довольно приятное место. Дружелюбные люди; города, которые напоминают ему Европу, но при этом чем-то отличаются и обладают собственным шармом. Здесь есть горы, озёра и бескрайние леса — настоящий рай, если речь заходит об избавлении от тел. Нынче он взял перерыв в поиске нового спутника, потому что ему нужно сначала кое-что для себя прояснить. Что именно — он и сам толком не знает, просто есть ощущение, что он неправильно подходит к этим любовным делам. Ему следовало спросить Вегаса, сколько времени тому потребовалось, чтобы влюбиться в него. Возможно, людям просто нужно больше времени, чтобы развить к нему настоящие чувства. Проблема в том, что как только он сбрасывает маски, они пугаются и убегают. Ну... пытаются убежать. На этот этапе он уже не может позволить им уйти. Это ужасно хлопотно, и число жертв растёт. Убийства с недавних пор ощущаются скорее как работа, чем удовольствие. Наступает вечер, и Пит — да-да-да, Джон Доу тоже взял выходной — только что вернулся на пароме с острова Ванкувер. Здешняя дикая природа впечатляет. Питу особенно пришлись по нраву касатки с их впечатляющими зубами и хитрым умом. Возможно, просто один хищник сразу распознал родственную душу в другом хищнике? Чтобы проветрить голову, он решает не брать такси. Он идёт в том направлении, где, как ему кажется, должен находиться его отель, засунув руки глубоко в карманы. Уличные фонари отбрасывают длинные полосы на тротуар, и город на удивление оживлён в это время суток. Пит становится всего лишь ещё одним ничтожным туристом, бесцельно бродящим по улицам, одним из сотен, растворяясь в толпе. Он неторопливо заворачивает за угол, и вдруг в нос ударяет знакомый, безошибочный запах, оседающий тяжестью в груди. Это настолько неожиданно, что Пит останавливается на полшаге. На мгновение этот город исчезает, и он снова в Бангкоке. Душный воздух, пропитанный обещанием скорого дождя, какофония голосов, то нарастающих, то затихающих вокруг, пока он сидит на шатком деревянном стуле с простой миской ароматного салата из зелёной папайи в руках. Ох. Глубокий вздох срывается с его губ. Тоска по родине обрушивается на него совершенно внезапно, без всякого предупреждения. Вот чёрт. Что он вообще здесь делает, на другом конце света? Сколько он уже бежит? Ведь именно этим он и занимается — бегством. Неужели прошёл уже год? Серьёзно? В голове сплошная путаница, но, к счастью, желудок громко урчит, возвращая его в реальность. К чёрту тоску по родине! Манящий запах лучше просто проигнорировать. Он не понимает себя, он же не из тех, что скучает по дому! Это не про него. Откуда же взялось это тянущее чувство, если у него даже нет настоящего дома в Таиланде?! Врунишка, врунишка, горящие штанишки. Разочарованный и злой на самого себя, Пит разворачивается, собираясь уйти, но его решимости хватает ненадолго. Сука. В животе снова урчит, и Питу хочется зарычать в ответ. Ладно. Еда так еда. Подобно гончей, Пит следует за запахом знакомых специй быстрой обжарки. Источник запаха — небольшая тайская забегаловка навынос, зажатая между маникюрным салоном и тату-студией. Над дверью мерцает неоновая вывеска «Бангкок Экспресс». Как оригинально... Грязное стекло витрины обклеено выцветшими фотографиями различных тайских блюд. Заведение не внушает особого доверия, но запах — о, боже мой! — жареный чеснок, базилик, галангал, кориандр и тмин смешиваются в густой пьянящий аромат, который против его воли затягивает Пита внутрь. Внутри воздух пропитан смесью жареного масла, специй и рыбного соуса. Стены неприметного кремового цвета украшены картинами в рамах, на которых, в основном изображены храмы, и, конечно же, король и другие члены королевской семьи с безмятежными улыбками на лице. На одной из стен даже висит телевизор, беззвучно настроенный на тайский новостной канал. У окна стоят три пластиковых столика с разнородными стульями — для тех, кто предпочитает поесть здесь, а не дома. В данный момент занят только один из них. В передней части забегаловки доминирует небольшая стойка, за которой стоят банка для чаевых, набитая смятыми купюрами, россыпь золотых фигурок Будды и заляпанное ламинированное меню. За стойкой тайка в синем фартуке увлечённо смотрит в свой телефон. Она мельком поднимает взгляд, когда Пит заходит, но поскольку он ещё не подошёл сделать заказ, её глаза возвращаются к экрану. Из кухни доносится резкий лязг воков и шипение масла, соприкасающегося с чем-то холодным и влажным. Голоса перекликаются по-тайски, перекрывая фоновый шум вытяжки. Откровенно говоря, Пита переполняют эмоции. Постоянное гудение холодильника, забитого бутылками воды и банками тайской газировки. Жужжание люминесцентных ламп. Потрескивание фритюрницы. Это место кажется живым — словно маленький оазис тайского тепла — и он тоже впервые за долгое время чувствует себя живым. Давайте посмотрим правде в глаза: из-за этих ебучих сбоев он превратился в жалкого слабака. Пиздец. Тем временем другой клиент забирает свой заказ и выходит. Пит вздыхает; если бы не настойчивое урчание в животе, он бы тоже ушёл из упрямства. Он не хочет тосковать по Таиланду, правда не хочет. Он убеждает себя, что прекрасно справляется, путешествуя по миру, и никогда больше не ступит на тайскую землю. Но в следующий миг оказывается у стойки. Он просто взглянет на меню и уйдёт. Ага, конечно. Через несколько минут он уже оживлённо болтает с женщиной и одним из поваров. Снова говорить по-тайски после всех этих месяцев — настоящее счастье, но Пит понимает, что не должен так себя чувствовать. Это рождает в нём недоверие к самому себе. Сраная буря эмоций снова берёт над ним верх. Привыкнет ли он когда-нибудь к этим непрошенным ощущениям? Лучше сосредоточиться на еде. Пит заказывает несколько небольших блюд — не разбавленные западные версии, а аутентично тайские — затем устраивается за одним из столиков. Приносят первую миску лапши; бульон густой и сливочный, кисло-сладкий, с идеальным количеством острого масла. Потрясающе. Он буквально проглатывает еду, понимая, что счастливо улыбается, и чувствует себя немного неловко из-за этого. Вскоре на столе перед ним появляются разные тарелки с горячей, дымящейся едой. Наверное, именно так рай и ощущается. Пока он наслаждается трапезой и позволяет себе погрузиться в воспоминания, его взгляд невольно задерживается на экране телевизора. Кто бы мог подумать, что можно скучать даже по рекламным роликам знакомых товаров? Пит избегал следить за событиями на родине, но, судя по приглушенным новостям, там мало что изменилось. Всё то же самое, всё то же са… Постойте-ка. Что это такое?! Пит чуть не подавился рисом, когда по телевизору, похоже, началась прямая трансляция. Картинка дёргается, и на мгновение разворачивающаяся сцена распадается на калейдоскоп черных и оранжевых пятен и беспорядочное мерцание синих аварийных огней. Когда изображение стабилизируется, в кадре на краю широкой мощёной подъездной дороги появляется репортёрша. Она спокойно вещает, но за её спиной творится настоящий хаос. Пожарные в тяжёлых куртках спешат сквозь дымку, их силуэты подсвечены тлеющими обломками и дымом. Одна команда направляет струю воды на то, что выглядит как останки искорёженного горящего каркаса машины. Вода шипит, сталкиваясь с раскалённым металлом, и смесь белого пара и густого чёрного дыма взмывает вверх, частично скрывая особняк на заднем плане. Камера с трудом фокусируется и приближает здание среди клубов дыма. Отдельные кадры намертво выжигаются в сетчатке Пита. На земле валяются сорванные и обугленные зелёные деревянные ставни. Пустые арочные рамы ржавого цвета, в некоторых ещё торчат зазубренные осколки стекла. Закопчённые, нежно-желтые стены, испещрённые следами ударов. Огромная дыра там, где раньше стояла тяжёлая антикварная дверь. Вместо деревьев вокруг подъездной дорожки — обгоревшие и сломанные пни. Время как будто на мгновение останавливается. Задержав дыхание, Пит ощущает, как его сердце сжимается и замирает, когда он узнает место. Нет. Невозможно. Нет. Сердце вновь пускается вскачь, словно навёрстывая упущенное. Пит резко вдыхает и подрывается на ноги. Под напором его движения стул опрокидывается назад. Он бросается через зал к телевизору, лихорадочно пытаясь включить звук. Есть. Голос репортёрши врывается в помещение, пугая не только его, но и официантку с поварами. Дрожащими пальцами Пит регулирует громкость, бормоча извинения. Нет. Нет. Нет. Что, чёрт возьми, произошло? Паника захлёстывает Пита с такой силой, что слова репортёрши едва доходят до его сознания. Взрыв? Автомобильная бомба? Что за пиздец там творится?! Камера показывает пожарных, присевших у сильно повреждённого входа и тщательно проверяющих устойчивость того, что осталось от дымящегося проёма. Полицейские формируют оцепление вокруг места происшествия, их светоотражающие жилеты мерцают в свете огня, когда они жестами отгоняют мимо проходящих зевак и журналистов. Вегас. В груди у Пита болезненно сжимается. Вегас. Обломки автомобиля неистово горят, дым и пламя мешают разглядеть салон. Тёмная тень внутри это всё, что осталось от сиденья, или обугленные останки пассажира? Вегас боится огня. Пит моргает и непроизвольно вздрагивает. В его голове до сих пор слышно эхо криков Вегаса всякий раз, когда пламя газовой горелки касалось его кожи. Вегас так сильно боится огня. Если он действительно был в той машине… от одной мысли об этом Пит теряет почву под ногами. На экране репортёрша напряжённо передаёт последние официальные данные, но в них ни слова о пострадавших. Значит, есть надежда, да? Впервые в жизни Пит по-настоящему напуган, и это отвратительнейшее чувство. Оно действует на тело: по позвоночнику стекает пот, хотя его пробирает холод. Он и не подозревал, что сердцебиение может быть таким болезненным, каждый торопливый удар — словно нож в груди. Оглушённый увиденным, он ощущает непреодолимое желание бежать, действовать, но остаётся неподвижен, не в силах оторвать глаз от телевизора. Вегас. Вегас не может быть мёртв. Ни за что. Это немыслимо. Пит отвергает возможность мира без Вегаса. Этого не может происходить наяву. Что это за ебаный кошмар?! Оператор, должно быть, прорвался за полицейское оцепление и приблизился ко входу в особняк. На миг на экране мелькают потрескавшиеся и закопчённые внутренние стены, сильно поврежденная штукатурка и поваленная, всё ещё тлеющая мебель, прежде чем изображение темнеет, а затем снова переключается на репортёршу, которая, похоже, движется. Пит снова моргает и с удивлением обнаруживает, что сжимает в руке телефон и уже набирает номер. Каково?.. Он теперь ещё и страдает провалами в памяти? Так вот как ощущается подлинный шок? Небольшая часть его встревожена собственной иррациональностью. Но его так сильно глючит — он переживает «сбой всех сбоев» — что больше не способен себя контролировать. Всё будет хорошо, нужно просто подождать. Вегас ответит на звонок, этого будет достаточно, а затем Пит сразу же сбросит вызов. «Набранный вами номер в настоящее время недоступен». Его душа уходит в пятки, а голова идёт кругом. Должно быть, он представляет собой пугающее зрелище, потому что вдруг чья-то рука обхватывает его за плечо, поддерживая. Его усаживают на пластиковый стул, и к губам подносят стакан. Он всё ещё пытается осмыслить услышанное по ту сторону телефона «Набранный вами номер в настоящее время недоступен» и что это может означать. Перед глазами плывут тёмные пятна, когда он машинально делает глоток. Ах, вода. Он ведь не упадёт в обморок? Что с ним, чёрт возьми, происходит? О нет. Связь не устанавливается. В чём может быть причина, кроме… И что это за отчаянный звук он издаёт, пытаясь снова увидеть экран? Но обзор заслоняют обеспокоенные лица персонала. Проходит целая вечность, прежде чем Питу удаётся убедить их, что да, он знает людей, живущих в том особняке, и нет, он не упадёт замертво от шока, что ему просто нужна минутка наедине, пожалуйста. Ну, ладно, возможно, он выражался не так вежливо. Дерьмо, у него кружится голова. Вегас не мог погибнуть. Это невозможно. Он не мог оказаться в машине в момент взрыва. Должна быть другая причина, по которой звонок не проходит. Наверное, он не зарядил батарею? Хотя раньше он никогда не забывал об этом. Ах да, он, скорее всего, сменил номер. Он не хотел, чтобы Пит беспокоил его звонками, поэтому сменил номер! Маловероятно, Вегас бы так не поступил — слишком много хлопот. Пит тихо стонет, всё ещё сидя и медленно раскачиваясь взад-вперёд. Он что, занимается самоуспокоением? Да что он творит? Вегас не может быть мёртв. Но если это всё же так... по крайней мере, он погиб при взрыве, а не сгорел заживо. Что хорошо, потому что Вегас ужасно боится огня… От одной этой мысли Пита мутит. Блядь, его же сейчас не стошнит? К счастью, на экране больше не показывают обломки машины. Камера ведёт съемку во внутреннем дворе, где наспех организовали пункт оказания первой помощи. Как репортёры вообще туда попали? Какой провал с точки зрения службы безопасности, охрана Вегаса явно облажалась. Парамедики действуют быстро и чётко, усаживая ошеломлённых пострадавших и накидывая им на плечи одеяла. Пит узнает несколько лиц из персонала — все выглядят оглушёнными. Какой же ебаный хаос. Может, стоит попробовать позвонить Джаю? В следующий миг Пит замирает. Репортёрша берёт у кого-то интервью, но почти за кадром, на заднем плане справа, Пит замечает группу людей под одним из деревьев. Дышать, ему нельзя забывать дышать. Но лёгкие будто отказываются работать. Почему, вашу мать, камера не приближает изображение?! К группе подходит парамедик и, кажется, между ними завязывается спор, прежде чем сотрудник скорой помощи начинает оказывать помощь человеку, сидящему на одеяле. Остальные чуть расступаются, и... весь мир Пита с резким толчком встаёт на место. Облегчение накатывает столь внезапно, что почти так же дезориентирует, как первоначальный шок. Его снова охватывает головокружение. Вегас. Вегас жив. А затем — наконец! — камера приближает картинку. Они все живы: Вегас, Макао и даже невозмутимый начальник службы безопасности. Они выглядят потрёпанными, но Пита, если честно, не интересует никто, кроме Вегаса. Прошёл целый год. Глаза Пита жадно впиваются в лицо Вегаса, покрытого сажей и пятнами крови, на экране телевизора. Год жёсткой ломки. И вот, совершенно неожиданно такой подарок. «Моё», — кричит каждая клеточка тела Пита. Ох, чёрт, ну вот опять начинается. Его по-крупному глючит. И кто теперь дурак? Делать вид, что можешь спокойно уйти из жизни Вегаса и оставить его позади. Целый год бежать, стремясь обогнать сбои. Притворяться тем, кем больше не являешься, пытаться вернуться к жизни, которая давно закончилась и не подлежит воскрешению. Ну и кто теперь дурак, а? Да уж, прямо сейчас Пит чувствует себя чертовски глупо, помимо всего прочего. Телевизионная группа, по-видимому, узнала Тирапаньякунов — всё-таки это известная семья, поэтому фокус смещается на них. Клятые медиа-стервятники! Но тут фокус его внимания переходит на кровь. Почему у Вегаса из ушей течёт кровь? Какого хрена этот парамедик возится с Макао, разве он в первую очередь не должен заняться Вегасом? Особенно учитывая, как много на нём крови. Пит пытается сохранять спокойствие, но сбои и не думают утихать, провоцируя непрерывную цепь оглушительных сигналов тревоги внутри него. На экране Вегас выдёргивает что-то из раны на окровавленной руке, обгоревшие лоскуты рубашки едва держатся, а он продолжает спорить с парамедиком, Макао и Джаем. В Пите поднимается абсурдное желание протянуть руку сквозь экран и стереть кровь с лица Вегаса. Почему, блядь, никто не занимается его ранами? Неужели они не видят, что порез на лбу нужно зашивать? И разве не должно настораживать, что у него идёт кровотечение из ушей, носа и рта? А что, если Вегас внезапно впадёт в шок? Уровень стресса Пита зашкаливает. Сбой. Сбой. Сбой. Естественно, Вегас в первую очередь заботится о младшем брате. Чёртов идиот. Но к нескончаемому раздражению Пита, парамедик уезжает вместе с Макао и Джаем. Какого хуя? Если бы Пит не застрял в долбаной Канаде, он бы хорошенько встряхнул Вегаса, чтобы тот пришёл в себя. Руки сжимаются в кулаки, когда он беспомощно наблюдает, как Вегас смотрит на дымящееся здание, которое когда-то было их домом. Вегас вздрагивает от вспышки. Какой-то блядский папарацци делает снимок для вечерней газеты. Пит прищуривается: он знает Вегаса достаточно хорошо, чтобы понять, что внезапное движение причиняет ему боль, хотя он и притворяется, что всё в порядке. Пит клянётся, что, вернувшись в Бангкок, найдёт этого ублюдка и преподаст ему урок, который тот не забудет. Постойте-ка... Нет, нет, нет. Ему нужно перестать глючить! Вернётся в Бангкок? К своему парню? О чём он вообще думает? Убирайтесь прочь, проклятые сбои! В следующий момент Пит издаёт жалкий, нуждающийся звук, когда Вегас отворачивается от камеры и направляется к особняку. Нет! Вернись! Повернись обратно! Я еще не насмотрелся! Но вселенная, похоже, решила, что Пит исчерпал свою дневную норму Вегаса, и камера снова переключается на репортёршу. Кому какое дело до машин скорой помощи, выстроившихся вдоль улицы, с распахнутыми дверями, в которые заносят носилки? Кому какое дело до пожарных, натягивающих брезентовые экраны? Кому какое дело до полиции, снова расширяющей периметр? Питу нужна доза. Ему нужно увидеть Вегаса. Ему нужно… Блядь. Он по уши в дерьме. И снова такое ощущение, будто что-то сдавливает дыхательные пути. Всё вокруг становится невыносимым: запах знакомой еды, звучание родного языка, неожиданное появление Вегаса. Это чересчур для него. Это слишком внезапно. В голове полная неразбериха, мысли мечутся туда-сюда, не складываясь ни во что внятное. Он полностью выбит из колеи. Ему нужно выйти отсюда, вдохнуть свежего воздуха, дать себе время всё это переварить. Сбой. Сбой. Сбой. Где же взять психотерапевта, когда он так нужен? Сука, он и правда по уши в дерьме.

~ ~ ~ ~ ~

В Канаде около десяти вечера, а это значит, что в Бангкоке чуть за полдень. Вернувшись в свой гостиничный номер, Пит сидит на кафеле душевой кабины, прислонившись спиной к стене, и позволяет тёплой воде обрушиваться на него, прямо как летний ливень дома. Дома? Сбой. Он прячется здесь, потому что не доверяет себе: стоит взять телефон, и он снова попытается дозвониться Вегасу. В душе телефоном не воспользуешься, так что пока это кажется хорошим планом. Если попытаться рационально проанализировать всю ситуацию, то с ума сойдут и куда более здравомыслящие люди. Пит не считает себя сумасшедшим, но прекрасно осознаёт, что нормальным его тоже не назовёшь. Странно, но именно его тёмная сторона, Бездна, сейчас настойчиво рвётся, готовая действовать. Позвони Вегасу. Нет. Поищи билеты в Бангкок на ближайшие рейсы. Нет. Проверь тайские новости, вдруг появились обновления по ситуации (вдобавок посмотри больше видео с Вегасом). Нет. Может, всё-таки позвонишь Вегасу? Нет. Точно? Нет. Просто рискни и поезжай в аэропорт, наверняка найдётся рейс. Нет. Загугли фотографии взрыва (и снова посмотри на Вегаса). Нет. Арррррр! Пит запрокидывает голову и кричит. Ну... почти. В последний момент он себя одёргивает. В отеле нельзя орать — это привлечет лишнее внимание. Но, вашу мать, он правда теряет рассудок! Он дошёл до того, что разговаривает сам с собой в душе. Если не это признак надвигающегося нервного срыва, то что тогда? Это ведь Корн, да? Конечно, желающих смерти Вегаса хватает, но Пит уверен, что это дело рук Корна Тирапаньякуна. И от этой мысли его накрывает совершенно иррациональная ярость. Кем, сука, Корн себя возомнил, что посмел покуситься на жизнь Вегаса? Вегас принадлежит Питу, никто не смеет его трогать. Никто, кроме Пита. Он купит билет на ближайший рейс в Бангкок, похитит Корна и преподаст ему наглядный и очень болезненный урок, что бывает с теми, кто посягнётся на его собственность. Корну ведь необязательно оставаться в живых после этого урока, правда? Да, он числился в списке «Люди, которых нельзя убивать», но исключения ведь возможны? В конце концов, он едва не отправил Вегаса на тот свет. И его младшего брата. Стоп. Что, скажите на милость, он делает? Нет-нет-нет. — Нельзя, — твёрдо заявляет он, и голос странно отражается от стен ванной. Он звучит так чуждо, что едва узнаёт себя. Потерянный. Да. Именно, он звучит потерянным. О, как же он ненавидит это чувство, оно напоминает ему о детстве. И нет, он не собирается копаться в этих воспоминаниях. Ни за что. — Заткнись, — говорит он себе. Или, точнее, Бездне. Которая, по сути, и есть он сам. Неважно. — Мы не можем это исправить. Видите, рациональная сторона Пита осознаёт: в ситуации, в которой он сейчас оказался, — и в которую сам же себя загнал, — бессмысленно подслащать горькую правду. Он облажался. Причём по-крупному. Некоторые ошибки можно исправить, но вряд ли его поступок относится к их числу. Судя по всему, чёртова терапия всё-таки чему-то его научила. В первые несколько дней в бегах Пит думал, что ему следовало просто закончить начатое и дождаться, когда Вегас очнётся. Пришлось бы немного попресмыкаться (ладно, много), и Вегас наверняка бы со временем простил его. Он сбежал только потому, что не хотел связываться с кровожадными кузенами этой семейки. Пусть все сперва остынут, логично же? ​​ Оглядываясь назад, год спустя, Пит прекрасно понимает, что в тот день он бежал по большому счёту от себя. С тех пор он только и делает, что убегает, надеясь перегнать эти странные, мучительные чувства… чего-то… что настойчиво пытается догнать его. И хуже всего то, что он даже не чувствует настоящей вины за то, что сделал с Вегасом. Как бы он ни старался, в нём нет даже искры раскаяния за то, что он поддался своей тёмной стороне и воплотил её фантазии в жизнь. Это скорее похоже на чувство, когда тебя ловят с поличным на месте преступления. Это не раскаяние, а чувство досады, что тебя поймали. За то, что не удалось избежать наказания. Пит терпеть не может, когда его ловят с поличным. Вегас обязательно заставил бы его взять ответственность за свой поступок. Одна лишь мысль об этом вызывает в нём злость, полную растерянности. Никто не имеет права судить его! Никто — даже Вегас. Всякий раз, когда Пит осторожно пытается представить, каково это — быть осуждённым Вегасом, эксперимент обрывается почти мгновенно. Есть определённые эмоции, к которым он предпочел бы не прикасаться даже десятиметровым шестом. Чувства — это та ещё морока. Доверять им тоже нельзя. Конечно, Вегас утверждал, что любит его, но, если рассуждать здраво, просто немыслимо, чтобы любовь сподвигла Вегаса простить Питу пытки. Нормальные люди так не поступают, ведь так? Абсолютное прощение — это миф. Кто в здравом уме захочет быть с тем, кто прижигал твою кожу газовой горелкой? Нет, Вегас выбросил бы Пита из своей жизни, как горячую картофелину. Так что да — ещё одна причина, по которой Пит сбежал, заключалась в том, что он не хотел давать Вегасу шанс бросить его. Эта тема тоже оказывается для него болезненной: стоит только подумать об этом, как ему становится не по себе. Ебучие сбои. Никто не бросает Пита. Он больше не ребёнок, которого можно просто взять и выкинуть за ненадобностью. Что он вообще пытался донести до себя? Он уже забыл. Ах да… — Я в полной заднице, — удручённо вздыхает он. Да, именно так. Целый год он пытался заново стать Бездной, надевать маски, забыть Вегаса. Но всё это было впустую. Ебучие сбои в системе переписали программу и стёрли все его прежние версии. Теперь есть только Пит. Вегасовский Пит. Из него вырывается безрадостный смешок. Как суперклей. Да уж, только вот оказалось, что это какой-то молекулярный суперклей, намертво скрепивший его с Вегасом Тирапаньякуном. И он проебал их отношения. Ему следовало лучше подготовиться к моменту, когда всё полетит к чертям, но он так увяз в своей маленькой, уютной фантазии, что катастрофа застала его врасплох. Как ему теперь жить дальше? Нужда в Вегасе поглощает его, как навязчивая мысль, но нет ни одного способа, ни одного решения, которое позволило бы Питу вернуться в Таиланд и сойтись с Вегасом обратно, не столкнувшись при этом с крайне неприятными последствиями, и что хуже — с эмоциями, которые он в принципе не желал испытывать. Стало быть, Пит всё-таки трус. Он не может снова встретиться с Вегасом. Просто не может. Хорошо, что вода смывает слёзы, текущие по лицу. Так можно притвориться, что он не жалкая тряпка и размазня. Он не плачет из-за мужчины. Правда не плачет. Смотреть тут не на что, расходимся.

~ ~ ~ ~ ~

Полуденное солнце безжалостно палит, потрескавшийся асфальт мерцает и плавится в нарастающей жаре. От одного только вида солнца ему становится тошно. Пит сидит на обветшалом краю старого деревянного настила, прижавшись к тому, что осталось от навеса, явно повидавшего лучшие времена. Тень прохладой не радует, просто здесь менее жарко, чем на открытой улице. Но он все равно остаётся там, уперев локти в колени. Чёртова дыра, а не город. По пустой дороге лениво поднимаются завитки пыли. Ничто не движется, кроме этих едва заметных пыльных спиралей и потухшей неоновой вывески заброшенного магазина, свисающей на проводах и поскрипывающей с неровными интервалами. Пот собирается на висках и медленно стекает по щекам. В горле будто наждачкой прошлись. Ему, наверное, следовало бы пить больше воды, чтобы не обезвоживаться, но на это нужно больше сил, чем он сейчас готов потратить. Америка, страна свободы. Пит уже бывал в Америке, и эта часть страны его совершенно не впечатляет. Не то чтобы его это хоть как-то волновало. После Ванкувера он живёт почти на автопилоте. Как будто что-то внутри него окончательно надломилось, не выдержав давления. Окружающий его город — сплошные пустые фасады и разбитые окна. Сломанный город для сломленных людей — идеальное совпадение, не правда ли? Должно быть, сама судьба привела его сюда. Хотя, на самом деле, просто машина сломалась по дороге неподалёку. Но, может, это и была судьба. И теперь он застрял в городе-призраке. Пит и сам ощущает себя призраком — призраком прежнего себя. Теперь он лишь оболочка, наполненная взрывоопасными эмоциями и импульсами, которые управляют его действиями. Образно говоря, он больше не за рулём, он пересел на пассажирское место. Возможно, это побочный эффект слияния с Бездной. По крайней мере, ему кажется, что они слились. Или, скорее, переплелись ещё сильнее. В голове — сплошной хаос. К счастью, что-то привлекает внимание Пита, прежде чем он снова погружается в водоворот мрачных мыслей. Чёрный бездомный кот появляется почти незаметно, словно уже давно сидел на другой стороне выжженной солнцем улицы. Его жёлтые глаза настороженно изучают его — так, как это делают кошки, выжидая малейший признак опасности. Кончик хвоста дёргается один раз, затем замирает. Он не моргает. Сердце Пита болезненно ёкает. Кот? Серьёзно? И почему именно чёрный? Они молча смотрят друг на друга. Наконец — Пит не знает, сколько времени прошло — кот нерешительно делает несколько шагов в его сторону. Это всего лишь кот, так почему это оказывается на него такое сильное влияние? Эмоции опять выходят из-под контроля. Кот замирает от каждого шороха, готовый в любой момент ретироваться, но потом всё же продолжает осторожно приближаться. Пит боится лишний раз вдохнуть, чтобы не спугнуть его. Когда кот наконец достигает края тени, он снова садится, шевеля ушами и подергивая хвостом, и внимательно наблюдает за Питом. Он слишком хорошо знает этот взгляд. В груди вновь вспыхивает фантомная боль от утраченной связи. Венис. — Я не опасен, — мягко уверяет он животное. — Во всяком случае, для кошек. — Если Пит чему-то и научился, будучи невольным владельцем кота, так это тому, что кошки его обожают. Он понятия не имеет, почему. Собаки, как правило, сторонятся его. Видимо, чувствуют хищника внутри. Но кошки? Ни капли инстинкта самосохранения! — Можешь считать себя счастливчиком: я не из тех психопатов, кто увлекается забоем животных. — Этот нюанс, кстати, всегда всплывал в текстах, где его пытались загнать в виртуальные рамки того, каким «должен быть» человек вроде него. К счастью, его голос не пугает кота. Он обнюхивает воздух, затем медленно приближается, шаг за шагом. Пит терпеливо ждёт. Вскоре кот слегка прижимается к его ноге — не полноценное приветствие, скорее проверка. Когда он остаётся неподвижен, бродяжка повторяет жест, на этот раз прижимаясь боком чуть дольше. Поразительно, столько удовольствия приносит Питу этот осторожный контакт. В последнее время он ощущает себя сплошной ходячей ошибкой. Да, он окончательно сломан и не подлежит восстановлению. — Раньше у меня был кот, — тихо признаётся он. — Такой же чёрный, как и ты. Только не такой пыльный и с более длинной шерстью. — Его тут же накрывают воспоминания. Много воспоминаний. Чёртов кот. Он ведь даже не хотел кота, его обманом заставили его завести. Чёртов кот и чёртов Вегас. Вегас. Челюсть Пита напрягается, мышцы сжимаются, когда он с усилием сглатывает. Вдох выходит резким и слишком быстрым, пугая кота. — Прости. — Всё ещё пытаясь взять себя в руки, Пит плотно сжимает губы. Вот дерьмо. Он медленно моргает, пытаясь подавить внезапный всплеск эмоций. Кот пользуется случаем и забирается ему на колени. И умеют же эти строптивые создания выбирать момент. Но Пит держится, он не развалится на части из-за какого-то глупого бродячего кота! Хотя это совсем нелегко. Всё вокруг становится триггером: звуки, запахи, эти блядские воспоминания, будто сговорившиеся измотать его. А теперь ещё и кот трётся об него головой, прямо как Венис. Сука, сука, сука. Пальцы Пита сжимаются в кулаки, он снова затаивает дыхание и опускает взгляд, делая вид, что это просто пыль попала в глаза. Горло снова шевелится, кадык предательски дергается. Он справится. Всё под контролем. И всё вправду идёт неплохо... ровно до того момента, пока кот не прижимается к нему, полуприкрыв глаза, и не начинается вибрировать от мурлыканья. Это рушит последние остатки самоконтроля Пита. Его лицо искажается. Скатывается слеза, затем ещё одна — и он больше не утруждает себя тем, чтобы их вытирать. Блядь. Держаться больше невозможно. Какой же он жалкий. Но теперь это его даже не беспокоит. Плотину прорвало, и он рыдает навзрыд. Потому что у него тоже есть сердце. Пусть уродливое, искорёженное почти не похожее на нормальное, но всё же сердце. И оно принадлежит Венису и Вегасу. Его истерика, конечно же, пугает бездомного кота. Тот спрыгивает с колен, но далеко не убегает. Его нос дёргается, когда он осторожно приближается к телу, составляющему Питу компанию в теньке. Добрый самаритянин, чьим последним роковым решением стало предложение подвезти Пита, умер достаточно давно, и кровь на нём успела свернуться. Пит даже не помнит, за что убил его. Возможно, мужчина слишком много болтал. Сквозь пелену слёз Пит наблюдает, как кот снова обнюхивает труп, на этот раз дольше. Затем высовывает язык и проводим им по засохшей крови на руке мертвеца. Совсем как Венис, облизнувший Вегаса во время инцидента с вязальными спицами. Слёзы не кончаются. Пит, возможно, уже на грани обезвоживания из-за жары, но слёзы всё равно льются рекой. Тем временем кот опускает голову и принимается жадно слизывать кровь короткими, настойчивыми движениями языка. Вид этого окончательно добивает Пита. — Я… я скучаю по своему… коту, — всхлипывает он, последнее слово растворяется в дрожащем выдохе. Никого рядом нет, чтобы их услышать, но слова всё равно вырываются наружу. — Я скучаю по своему коту… и по Вегасу… и я… я… я хочу домой…

~ ~ ~ ~ ~

Да здравствует Лас-Вегас! Если оглянуться назад, его приезд сюда был неизбежен. Лас-Вегас. Вегас. Довольно логично, разве нет? По крайней мере, именно так его запутавшийся мозг пытается оправдать поездку в пустыню. Он не может увидеть настоящего Вегаса, поэтому одноимённый город послужит его заменой. Это самое близкое к Вегасу, что ему светит в этой жизни, мрачно признаёт Пит. Сказать, что он катится по наклонной, — значит сильно приуменьшить. Нет никакой наклонной, он прямиком летит в преисподнюю. Ибо именно так ощущается жизнь без Вегаса. Это сплошной ад. Так что нет, Пит совершенно не справляется. Очередная ночь, очередное тело. Пит даже не помнит, сколько выпил. Ясно одно: он основательно пьян, но этого всё равно недостаточно, чтобы унять звон в голове и тоску, засевшую в сердце. Именно поэтому он сейчас с кем-то трахается: он занимается самолечением с помощью секса, стремясь заглушить им звон и неутихающую сердечную боль. Они в обшарпанном номере мотеля, который он нынче снимает. Это дешёвое, обветшалое место на окраине города, где на задворках туристического глянца Лас-Вегаса обитают заблудшие души, наркоманы, игроки, а также неудачники вроде него. Номер крошечный и почти не проветривается: в нём лишь кровать с матрасом, держащимся на последнем издыхании, маленький пыльный стол, шатающийся стул и сломанный телевизор. Воздух пропитан запахом секса, пота и алкоголя. Пит гонится за оргазмом и блаженным оцепенением. Просто очередное тело — в какой-то момент он даже не уверен, мужчина это или женщина. Впрочем, без разницы. Ему просто нужно, чтобы звон стих, а кончить он может с кем угодно. Он действует на автомате, от выпитого всё плывет, так что он закрывает глаза. Тело под ним стонет и бессвязно бормочет — мужчина, определённо мужчина — и Пит едва заметно вздрагивает. Заткнись, просто заткнись. Он ничего не хочет слышать, ему не нужны комментарии о том, как это приятно. Заткнись, заткнись, заткнись. Нет, ему не нужны грязные разговорчики: голос совсем не тот, как и язык. — Да заткнись ты уже, твою мать! О, похоже, он сказал это вслух, потому что мужчина под ним хнычет и действительно перестаёт говорить. К сожалению, полная тишина всё равно не наступает. Нет, парень по-прежнему довольно шумный: его стоны, прерывистые вздохи и тихие всхлипы эхом расходятся по комнате. Ещё и кровать скрипит. Пит уже отодвинул её от стены, но толку никакого. Шума всё равно слишком много. Шлепки кожи о кожу, влажные, хлюпающие звуки. Пит пытается от всего этого отгородиться (без особого успеха), и в итоге сосредотачивается на других ощущениях. Например, на своём члене и на том, каково это — трахать узкую, влажную дырку под собой. Потому что это приятно и знакомо. И он знает, что приближающийся оргазм смоет звон и въевшуюся в него тоску. Пит подавляет стон. Он уже близко… Он действительно слишком много выпил. Его мутит, голова кружится, дыхание сбивается, потому он наваливается всем телом на спину незнакомца, в которого продолжает вдалбливаться, и в приступе помутнения даже впивается тому зубами в плечо. В ответ раздаётся приглушённый крик, и Пита внезапно охватывает приступ тошноты. Не тот вкус, не тот, не тот. Всё не то. Пит с силой прикусывает губу, пока рот не наполняется металлическим привкусом собственной крови, смывая этот чужой, неправильный вкус. Ускоряясь и не заботясь о нежности и осторожности, он вколачивается в безымянное тело, пока напряжение внутри него не достигает предела и он не кончает с протяжным стоном. На слишком короткий миг в голове становится пусто, и пока он переводит дыхание, в сознании снова воцаряется блаженная тишина. Больше никакого звона. Никакой сердечной боли. Ничего. Всё ещё тяжело дыша, Пит скатывается с дрожащего тела, но это движение лишь усиливает головокружение. Всё плывёт и вращается, даже кровать, и он с трудом сдерживает очередной приступ тошноты. Его секс-партнер снова что-то говорит, но Пит не слушает, просто отключает звук. У него едва хватает сил снять презерватив и отбросить тот в сторону. Разговоры — это последнее, что ему сейчас нужно. Это, однако, не мешает незнакомцу шептать всякие нежности, как будто секс между ними что-то значит. Хотя Пит его игнорирует, тот продолжает что-то бормотать по-английски и касаться его обнажённой кожи. Ласкает. Хвалит. Обсыпает комплиментами. Да похрен. Может, если Пит и дальше будет его игнорировать, парень поймёт намёк и уйдёт. Естественно, Пит мог бы выставить его, но для этого придётся шевелиться, а он слишком пьян и слаб для этого. Главное — звон стих, и теперь он чувствует лишь онемение и пустоту. Да заткнётся он наконец или нет?! Не тот язык. Не те слова. Там, где должно быть сердце, ноет тупая боль. Питу кажется, что своё сердце он оставил в Таиланде. Как вообще возможно существовать без него? Может, всё это дурной сон, бесконечный кошмар? Или, может, инцидент с газовой горелкой не более чем галлюцинация после каких-то таблеток? Пит тихо стонет — оба варианта кажутся чертовски заманчивыми. Если бы только кровать перестала кружиться. Если бы только этот тип ЗАТКНУЛСЯ НАХУЙ. Если бы только чужие потные руки перестали его лапать… Если бы … А? Похоже, он ненадолго отключился, потому что раздражающие руки больше не лапают его, а его одноразовый партнёр исчез. Должно быть, рай всё-таки существует. Блаженная тишина и уединение. Прекрасно. Правда, этот момент равновесия длится недолго. Желудок скручивает — наверное, стоило что-то съесть перед тем, как уходить в запой. С глухим стоном Пит заставляет себя сесть и тут же жалеет об этом: его с новой силой накрывает дурнота. Блядь. При этом ему очень хочется в ванную, чтобы привести себя в порядок. Его кожа вся липкая и потная, Пит чувствует себя настолько грязным, что его тошнит от самого себя. Всё, чего он хочет, это смыть с себя остатки секса, отмываться дочиста под обжигающе горячим душем, пока он не станет идеально чистым — хотя бы снаружи. Желудок снова скручивается в узел. Что он творит? Зачем вообще спит с кем попало? Он несётся к полному самоуничтожению с пугающей скоростью. К счастью, в нём ещё тлеет слабая искра самосохранения, которая заставляет его пользоваться презервативами и принимать таблетки для профилактики ВИЧ. Спасибо хоть за это. О нет, он снова скатывается в болото жалости к себе. Пит делает вялую попытку подняться, но почти сразу сдаётся, так как перед глазами начинает тревожно плыть. Нельзя терять сознание. В ду́ше от этого умирают. В своём нынешнем состоянии он не уверен, что смерть — такая уж плохая идея, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда, но всё же умереть голым в ванной звучит не особо привлекательно. Пит медленно выдыхает. Да пошло оно всё. Разве где-то рядом не стояла бутылка текилы? Найти её оказывается непросто, потому что нащупать бумажный пакет, не вставая с кровати — тот ещё квест. Если уж он не в силах помыться, то хотя бы забудет, насколько он грязный — внутри и снаружи. Всё равно трезвость сильно переоценена. На вкус алкоголь ужасен, но он пьёт его не ради вкуса. Он глотает большими глотками, и спирт обжигает ранку на губе, оставшуюся после укуса. Ну и поделом. Он заслуживает испытывать боль. Гораздо большей, чем сейчас. Пит заслуживает наказания — он плохой человек. Все это знают. Он дьявол в человеческом обличье.

~ ~ ~ ~ ~

Где проходит та грань, когда употребление алкоголя превращается в серьёзную угрозу для жизни? Совершенно голый, Пит распластался на кровати, прикрыв глаза одной рукой, словно защищаясь от реальности, готовой окончательно перекоситься. Каждый вдох отдаётся вкусом выпитого алкоголя. Он силится вспомнить, сколько сегодня уже выпил, но воспоминания о последних часах — или днях — слишком размыты, чтобы сложиться во что-то внятное. Пит смотрит в потолок, хотя тот то и дело расплывается. Мысли скачут и спотыкаются одна об другую. Он вообще сейчас в сознании или это сон? Внезапно раздаётся оглушительный шум, от которого он вздрагивает. Дверь распахивается и с грохотом бьётся о стену. Пит моргает и вяло пытается приподняться, чтобы разглядеть, что происходит. Яркий свет, хлынувший в тусклую комнату, на секунду ослепляет его. Он слышит лишь резкий вдох и что-то похожее на рычание. Пит снова моргает — наверное, ему стоило бы сейчас забеспокоиться, но внутри него лишь вязкое, тупое оцепенение. Тени постепенно сгущаются, обретая более чёткие формы, и одна из них кажется до ужаса знакомой. Должно быть, его разум играет с ним очередную злую шутку. В комнате начинается возня: одну из фигур — людей? — силой выталкивают, буквально вышвыривая за дверь. Ту самую дверь тут же захлопывают, и внезапно Пит оказывается один на один с раскалённым сгустком ярости — его лучшей второй половиной. Вторая половинка… откуда взялось это выражение? Пит чувствует, как смех подступает к горлу. Какой же это пиздец… чёрт… дерьмо… ебаный… он ничего не может поделать со смехом, что вырывается наружу, и снова падает на спину, уставившись на качающийся потолок. Далеко и близко, далеко и близко. Какая чудесная галлюцинация, позволяющая ему увидеть Вегаса. Пожалуй, стоит почаще пить текилу, если у неё такие побочные эффекты. Но нет покоя грешникам — а он, без сомнения, сегодня изрядно нагрешил. Матрас прогибается под дополнительным весом, и в следующий миг он понимает, что его оседлал очень злой Вегас. Сбитый с толку, Пит снова моргает. Ну что за пугающе реалистичная галлюцинация. И чёрт, Вегас в бешенстве. Сказать, что он пылает от ярости, — это ещё мягко сказано. От него буквально летят искры. Взгляд, которым Вегас вперился в Пита, нависая над ним... вау. Тёмные глаза мечут в него молнии, Вегас явно изо всех сил пытается сдержаться. Глаза налиты кровью, а челюсти сжаты так сильно, что на щеке непроизвольно дёргается мышца. Восхитительно. Какое изумительное зрелище. Хотелось бы, чтобы этот сон никогда не заканчивался. Вопреки всему, Пит чувствует, что снова твердеет. — Ч-чёрт, ты… т-такой… г-горячий… — бормочет он и инстинктивно подаётся бёдрами вверх, ища трения о бёдра Вегаса. Вегас с ним, похоже, не согласен — об этом ясно говорит кулак, который в следующую секунду врезается Питу в челюсть. Ауч, больно. У Пита на несколько мгновений темнеет в глазах, и вся комната пускается в сумасшедшее вращение. Ладно, значит, это неудачный приход?.. — Это… за то, что ты взялся за нож и изрезал меня! — рычит от злости Вегас. Пит, не в силах сдержаться, сквозь агонию разражается хохотом. Он с радостью примет любую боль, лишь бы не проснуться от этого сна. — З-затаил обиду, да? Т-так даже горячее … — бормочет он и пытается поёрзать под Вегасом, подыскивая лучший угол для своего наливающегося возбуждением члена. Но Вегас ещё не закончил. Бам — кулак снова врезается в лицо, на этот раз по носу. Святые угодники! Взрыв ослепительной боли заставляет Пита зашипеть — больше от тревоги, чем от дискомфорта, потому что он боится, что может проснуться, если сон станет слишком жестоким. — А это за использование газовой горелки, ублюдок! Пит быстро моргает и сглатывает. Он чувствует, как кровь стекает по задней стенке горла и капает из носа. Газовая горелка… Ах да, горелка и причина, по которой он её применил! Внезапно это становится единственным, что имеет значение. Ему необходимо знать. — О-остался... ш-шрам? — Ничто больше не важно. Он должен знать, удалось ли ему пометить Вегаса навсегда. — П-покажи… — Немного неуклюже, он начинает тянуть Вегаса за рубашку. Вот только ткань ощущается под пальцами пугающе реальной. В ответ раздаётся ещё одно гневное рычание, и на этот раз кулак Вегаса врезается Питу в рот, мгновенно рассекая нижнюю губу. — Ты ебаный психопат! Это за то, что ты просто оставил меня там висеть, когда ушёл! Как же кружится голова. Неужели… возможно ли... что это… реально? Это ведь сон, правда? Вегас не может быть здесь по-настоящему. Во рту столько крови, что Пит начинает кашлять, когда часть её попадает не туда и затрудняет дыхание. Но вскоре кашель перерастает в истерический смех. Даже для своих собственных ушей он звучит безумно. — Ш-шр-рам?.. — с трудом удаётся выдавить между приступами кашля. Ему необходимо знать. Чёрт, звон возвращается. Но в этот раз звон доносится с тёмной стороны. Ох. Да, Бездна тоже хочет знать. Всё, что ему нужно сделать, — это приподнять рубашку Вегаса, и тогда он всё увидит. Но Вегас грубо отталкивает его руки от своей одежды, сужает глаза и с рычанием наносит новый удар. — А это за то, что ты послал начальника моей охраны снимать моё голое, окровавленное тело с ебучей цепи! Ой-ой-ой. Иллюзорный Вегас из сна не щадит сил, вложенных в удары. Прямо как настоящий. Ситуация становится всё более запутанной. Когда зрение Пита проясняется, и комната перестаёт бешено кружиться, он решительно возвращается к попыткам задрать проклятую рубашку, чтобы взглянуть на грудь Вегаса. На его работу. Ему нужно это увидеть! Но Вегасу, по всей видимости, тоже кое-что нужно, а именно — выпустить пар. И он делает это, ещё раз врезав Пита по лицу, на этот раз попадая в скулу с отвратительным хрустом. — А это… это за то, что сбежал, трусливый ублюдок! Если Пит всё слышит правильно (а возможен и обратный вариант, потому что непрекращающиеся удары и алкоголь превращают его мозг в кашу), голос Вегаса становится всё громче по мере того, как растёт его ярость. Какой великолепный вид. Обессиленный, Пит оставляет попытки задрать рубашку и просто смотрит на Вегаса, любуясь им. Он ужасно по нему скучает. Вегас как всегда чертовски сексуален в гневе, а Пит всё ещё возбужден. Сглотнув ещё одну порцию крови из разбитой губы, он не может удержаться от улыбки, намеренно демонстрируя ямочки. Настоящий Вегас обожает его ямочки — этот тоже, несомненно, не останется к ним равнодушен. Только посмотрите на эту красивую бабочку, что буйствует с такой очаровательной агрессивностью. Пит до боли его хочет. Всегда хотел. «Мой» — думает он. «Мой». Не в силах сложить свои мысли в связные слова, Пит выгибает бёдра и вновь прижимается к Вегасу с хриплым стоном. Какой же чудесный сон! К сожалению, Вегас явно не в настроении для шалостей. Временно приостановив превращение своего парня в кровавое месиво, он крепко сжимает его плечи и впивается ногтями в кожу. После чего трясёт его так, что голова Пита болтается из стороны в сторону. — Всё ещё смеёшься?! Да что, блядь, с тобой не так?! Комната вращается так сильно, что Пита вновь начинает тошнить. Голова ужасно гудит, и каждый удар, что наносит ему Вегас, отзывается пульсацией. Какой глупый вопрос. Вегас прекрасно знает, что с Питом не так. Монстр. Выродок. Псих. Пит опять безумно хохочет и улыбается ещё шире. — П-п-поцелуешь... м-меня?.. Но этот сон — отстой, потому что для поцелуев Вегас тоже не в настроении. Вместо этого он сжимает зубы, пальцы ещё глубже впиваются в плечи Пита, и он снова яростно трясёт его. — Что за хуйня, Пит?! Ты окончательно ебанулся?! Боль восхитительна. Она настолько приятна, что Пит хрипло стонет, прежде чем сплюнуть кровь. Онемения больше нет, он впервые за долгие месяцы чувствует себя невероятно живым. Ожидает ли этот Вегас ответа? Надеюсь, нет — мысли Пита сейчас заняты одним. Вегас сказал «ебаться»? Да, это отличная идея. Он более чем готов ко второму раунду! Но сон внезапно принимает плохой оборот. Вегас замирает, и его взгляд отрывается от окровавленного лица Пита. Он рассматривает кровать. Скомканное одеяло. Смятые простыни. Флакон лубриканта. Открытые и нераспечатанные упаковки презервативов, разбросанные по матрасу. Лицо Вегаса искажается в гримасе. Он делает судорожный вдох, явно цепляясь за остатки самообладания, но в ту же секунду теряет контроль. Звук, который он издаёт, что-то среднее между всхлипом и стоном. Глаза Вегаса затуманиваются новой волной ярости и слезами, и когда его кулак впечатывается в висок Пита, становится ясно: до этого он себя сдерживал. Но больше нет. — А это за то, что изменял мне, ублюдок! В ушах звенит, его пьяный мозг с трудом обрабатывает слова Вегаса. Пит даже не успевает среагировать, как кулак снова обрушивается, но на другую сторону лица, а затем удары сыплются один за одним. Он задыхается, разбрызгивая кровь из разбитой губы на себя и кровать. Сука, как же больно. Но не так больно, как звук, который издал Вегас — звук, который всё ещё отдается в ушах Пита, сжирая его изнутри. Измена? Что? Он не изменял… Они ведь не… Погодите… Он слабо пытается блокировать удары. — Ублюдок! — выкрикивает Вегас вне себя от ярости, осыпая лицо и грудь Пита ударами. — Сколько?! Говори, сколько раз?! — Н-не... не знаю... — выдыхает Пит сквозь стоны между ударами по рёбрам. Все они были неправильными. Не тот вкус, не Вегаса. Не тот запах, не Вегаса. Не тот голос, не Вегаса. — Я… о-очень п-популярный… Ещё один сильный удар в правый висок, и мир начинает меркнуть. Наверное, он это заслужил. Какая жалость, что этот сон принял такой неприятный оборот. — Н-назови... м-меня... с-с-солнышком... ещё... р... — лепечет он, но тело сдаётся раньше, чем он успевает закончить фразу. Последнее, что он видит, — это разъярённое лицо Вегаса, нависшее над ним. В его глазах отражается невыносимая боль. — Я тебя, сука, убью! — надрывно кричит тот, но Пит уже погружается в объятья бессознательности и не ощущает последующих ударов.

~ ~ ~ ~ ~

Пит приходит в себя медленно, точно всплывает со дна глубокого, мутного водоёма. Несколько первых секунд он не понимает, где находится. Затем голова взрывается пульсирующей болью, будто кто-то стучит изнутри кувалдой по черепу. Он стонет от боли, и на какое-то время вся его вселенная сужается до одной-единственной задачи: остаться в сознании. Время вязко тянется. Постепенно пульсация в голове стихает до тупого, терпимого рокота. Возвращаются другие чувства. Прокисший привкус алкоголя и крови во рту. Веки опухли и слиплись, он едва может держать их открытыми. Номер мотеля залит тенями, лишь слабый луч света проникает сквозь грязные шторы. Голова болит так сильно, что Питу требуется целая вечность, чтобы сообразить: на улице либо сумерки, либо рассвет. Сколько он пролежал на этом грязном ковре? И почему он вообще на полу? Потолок над ним двоится, затем снова сливается в одно размытое пятно, что служит напоминает о том, что он, видимо, по-прежнему пьян. Всё, никакого больше алкоголя. По крайней мере, на время. Галлюцинации от него бывают приятными, но последствия — то ещё «удовольствие». И тут даёт о себе знать другая боль. Ребра протестуют при каждой вдохе. В левом боку страшно жжёт. Челюсть пульсирует. Лицо кажется распухшим, особенно вокруг носа. Он морщится, но даже это крошечное движение отзывается новой волной боли. Сквозь туман Пит понимает: ему так плохо вовсе не от похмелья. Когда он пытается восстановить в памяти случившееся, его мысли не льются, а мучительно тащатся. Вряд ли причина в сексе — слишком уж тривиально. Его ограбили? Такое ощущение, что по нему прошлись бейсбольной битой… В конце концов всё встаёт на место — как кусочек пазла, который он слишком долго пытался вставить не той стороной. Пит резко дёргается и тут же жалеет об этом: вспышка ослепляющей боли выбивает из него весь воздух. На какое-то время он сосредотачивается лишь на дыхании, пережидая агонию. И на том спасибо. Воспоминания возвращаются обрывками: выпивка, повышенный голос Вегаса, гнев в его глазах, поток безжалостных ударов. И тот взгляд в конце заодно с раненым звуком. Это была не галлюцинация. Всё это происходило наяву. Вегас был здесь, а Пит оказался вдрызг пьяным и не смог это осознать. О нет… Нет, нет, нет… Его захлёстывает паника. Он пытается открыть рот, чтобы позвать, но это лишь усиливает боль. О боже. Каждый участок его лица горит диким огнём, двигать челюстью невыносимо. Из горла вызывается лишь слабый всхлип. Но он всё равно пытается снова. — Вегас?.. — сипло выдыхает. Ответом служит оглушительная тишина. От этой тишины внутри всё стынет. Вегас ведь не мог?.. В нарастающей панике боль на мгновение отступает. Пит заставляет себя открыть глаза и приподнять голову, чтобы лучше осмотреться. Но комната резко накреняется, и ему приходится пока что отказаться от этой идеи. — Вегас?.. Как беспомощно он звучит. Кто бы мог подумать, что однажды он познает такую отчаянную потребность в другом человеке. Поистине жалко. — Вегас... Вегас?.. Его голос дрожит от безысходности. Потому что как бы он ни звал, ответа нет. Пит один в своем номере мотеля. Совсем один. Этого не может быть, Вегас бы не ушёл так просто. Нет, невозможно… Но тишина не лжёт. Он и правда совсем один, и это осознание причиняет боль сильнее любых побоев. Пит просто не может уложить это в голове. Вегас ушёл. Он избил Пита до полусмерти, а затем оставил его здесь — нагого, покалеченного, на полу. В горле встаёт огромный ком, будто его душат. Неужели это происходит взаправду? Если бы он только мог поднять голову чуть выше и как следует осмотреться… Оказывается, это очень плохая идея. Пита пронзает ослепительная вспышка боли, и следом мир снова погружается во тьму.

~ ~ ~ ~ ~

В комнате нет часов, поэтому Пит не знает, как долго пробыл без сознания. Вокруг темно, и он всё ещё лежит на полу. Каждый вдох отзывается тугой, режущей болью в левом боку, но, по крайней мере, она не даёт ему снова отключиться. Ковёр шершавый и колючий, а его голая кожа слишком чувствительна. Пит прислушивается к глухому грохоту в голове, снова пытаясь собраться с силами — физическими или любыми другими — чтобы подняться. Вегас был здесь. Вегас всё-таки пришёл за ним. Вегас пересёк полмира, чтобы выплеснуть свою злость, избить его, после чего просто бросил Пита. Как выясняется, плакать тоже чертовски больно. Пит отчаянно хочет побежать за Вегасом — вдруг ещё не поздно, вдруг он успеет перехватить его в аэропорту. Но стоит попытаться пошевелиться, как рёбра вспыхивают такой острой болью, что перехватывает дыхание. Он не то что бежать не в состоянии, даже встать оказывается непосильной задачей. Но, возможно, получится ползти... Ох, как же больно. Каждый раз, когда Пит поднимает голову, мир медленно и тошнотворно кренится набок. Его безудержные рыдания лишь всё усугубляют. Его бросали и раньше. Множество раз. Но сейчас... невозможно описать словами, что он чувствует. Это как воплощение самого страшного кошмара, а уж такой человек как Пит знает толк в кошмарах. В конце концов ему удаётся мучительно медленно доползти до ванной. Его трясёт, он весь мокрый от пота, а перед глазами пляшут чёрные пятна. К тому времени, как Пит добирается до душа, он едва не теряет сознание. Плитка холодит кожу. Ему нужно в туалет, но он просто не в состоянии воспользоваться унитазом. Какое унижение, придётся сделать это прямо в душе. Ох, просто чудесно — он мочится кровью. Возможно, он всё же суждено умереть голым в ванной, валяясь в луже собственной мочи. Он снова погружается во тьму.