Все началось с красных кед

      С их знакомства прошёл ровно год. Катя помнила это отчётливо, до мельчайших подробностей, потому что именно в конце мая, когда солнце грело уже совершенно по-летнему и город начинало плавить от духоты, она впервые врезалась в него на узкой тропинке возле дома. Тогда ей было пятнадцать, и она, запыхавшаяся, с красными кедами на ногах, мчалась за тортом для отца — ветер свистел в ушах, а сердце колотилось где-то в горле. Теперь ей шестнадцать, кеды всё те же, но сама она стала старше, спокойнее, и на мир смотрела уже иначе — чуть более пристально, чуть более понимающе. В этом странном, почти родственном калейдоскопе её жизни Миронов занял место где-то между старшим братом и надоедливым соседом, с которым всегда можно поругаться до хрипоты и через минуту помириться. Он так и не перестал называть её бандиткой, а она его — Андреем Александровичем на «вы», хотя за год между ними всё же смогла образоваться та непринуждённость, которая бывает только у людей, слишком хорошо знающих друг друга.

***

      Несмотря на всяческие уговоры и предложения сходить погулять, сегодня Катя возвращалась из школы одна — Яник приболел и остался дома, о чём сообщил ей через приятеля короткой, наспех нацарапанной запиской. Она шла через двор, обмахиваясь учебником по литературе, словно веером, и думала о том, что завтра непременно зайдёт к нему — принесёт пирожков, завёрнутых в чистое полотенце, и, может быть, даже почитает вслух «Героя нашего времени». У них ведь теперь так было принято: она читала, а он слушал, подперев щёку кулаком. Стоило ей зайти во двор своего дома, как взгляд тут же зацепился за нечто очень красивое — у тротуара, поблёскивая тёмно-синим, почти иссиня-чёрным боком, стоял автомобиль. И не какой-нибудь старый «Москвич» с облупленной краской, а новенький, с плавными, стремительными линиями и хромированными деталями, которые ловили солнечный свет и игрались им, превращая его в сотни ослепительных зайчиков. Катя замерла, разглядывая машину, и тут же заметила, что из-за руля, довольно ухмыляясь, выглянул Миронов.       — Бандитка, у тебя лицо такое, будто ты привидение увидела, — произнёс он, высовываясь из открытого окна и щурясь от солнца.       — Андрей Александрович, — она подошла ближе и осторожно, словно боясь обжечься, коснулась ладонью горячего от солнца капота. — Это ваша?       — Ну не Пеньковых же, — хмыкнул он, открывая дверцу и выбираясь наружу. Выглядел он сегодня особенно довольным, и Катя сразу поняла: он ждал её реакции.       — Откуда? — только и спросила она. — То есть… как?       — Заработал, — как-то очень уж просто ответил Миронов, пожимая плечами, будто речь шла о буханке хлеба. — Представляешь, бандитка, оказывается, когда тебя узнаёт вся страна, профессия актёра начинает окупаться. Кто бы мог подумать. В его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая ирония, но за ней пряталось что-то ещё — то ли усталость, то ли облегчение. Катя знала, что ещё год назад он жил куда скромнее, мотался между театром и редкими съёмками, а теперь, после выхода «Бриллиантовой руки», его лицо не сходило с афиш и журнальных обложек. Она сама видела, как у их подъезда порой дежурили поклонницы, и как Миронов, чертыхаясь, пробирался домой едва ли не через окно.       — Поздравляю, — искренне сказала она. — Красивая.       — Не то слово, — он ласково похлопал ладонью по крыше. — Я её, знаешь, как назвал?       — Даже знать не хочу.       — И правильно. Ладно, бандитка, садись.       — Куда? — она удивлённо уставилась на него.       — Покатаю. Чего ты как неродная. Катя на мгновение замерла, но всё же обошла машину и забралась на пассажирское сиденье. Внутри пахло кожей и табаком, и было как-то по-особенному уютно. Миронов уселся за руль, завёл мотор, и машина мягко, почти неслышно тронулась с места. Они ехали по городу, и Катя, приоткрыв окно, смотрела на проплывающие мимо дома, на людей, спешащих по тротуарам, на вывески магазинов и кафе. Миронов что-то рассказывал — про съёмки, про театр, про какого-то режиссёра, который снова сорвал сроки, — но она слушала вполуха, больше наслаждаясь самим ощущением движения.       — Бандитка, ты чего притихла?       — Думаю.       — О чём, если не секрет?       — О том, что год назад вы стояли в подъезде и курили, а я вам чуть не испортила мастерку своим носом. А теперь у вас машина, слава и толпа поклонниц.       — И что, завидуешь? — он по-доброму, словно бы по-отечески усмехнулся.       — Ни капли, — честно ответила она. — Мне моя жизнь нравится.       — А вот это правильно, — согласился он и ненадолго замолчал. Спустя некоторое время они выехали на набережную, где ветер был сильнее и пах рекой. Миронов припарковался у обочины и заглушил мотор. Катя повернулась к нему, собираясь что-то сказать, но в этот момент где-то на уровне её шеи расстегнулась цепочка — та самая, которую Андрей когда-то подарил ей на день рождения. Кулон соскользнул вниз, запутавшись в складках платья. И Миронов заметил это первым.       — Стой, бандитка, сейчас запутается окончательно, — сказал он и, не спрашивая разрешения, потянулся к ней, чтобы помочь. Именно в этот момент всё и произошло. На противоположной стороне набережной, возле ларька с газировкой, стоял Филипп. Катя не знала, что он вообще вышел из дома — ещё утром ему было плохо, — но он, видимо, поправился и теперь шатался по городу в компании своих друзей. Тогда он их и увидел. Увидел тёмно-синюю машину, увидел Катю на пассажирском сиденье, увидел, как Миронов тянется к ней, как она поворачивает к нему голову, — и сложил два плюс два. Получилось, конечно, далеко не четыре, а чёрт знает что, но в семнадцать лет, когда гормоны бурлят, а ревность застилает глаза, математика работает иначе. Катя не заметила его. Она спокойно поправила цепочку, улыбнулась на какую-то шутку Андрея, и они поехали обратно.

***

      Дома, уже под вечер, когда Миронов парковал машину во дворе, девушка всё ещё пребывала в хорошем настроении. Они поднялись на свой этаж, и Катя уже хотела было попрощаться, когда заметила, что на выступе возле окна лежат цветы. Те самые гвоздики. Слегка подвявшие, перехваченные знакомой бечёвкой. Она замерла, не дойдя до двери своей квартиры. Миронов, поднимавшийся следом, тоже это заметил.       — Опа, — произнёс он, закуривая на ходу и кивая на цветы. — Твой Яник, видать, опять караул устроил. Лежат тут уже, наверное, час. Гляди, бандитка, если он начнёт тебе ещё и серенады под балконом петь, я с вас буду брать квартирную плату. Катя не ответила. Она стояла, глядя на гвоздики, и в груди у неё что-то неприятно сжалось.       — Ты чего? — Миронов склонил голову набок, выдыхая дым в приоткрытое окно. — Обиделась, что ли? Так я ж шучу.       — Андрей Александрович, — произнесла она ледяным голосом, не оборачиваясь. — Вас когда-нибудь учили, что не всякая шутка уместна?       — Э-э-э, — он приподнял брови, убирая сигарету от губ. — А вот это уже интересно. Объясни.       — Эти цветы, — она наконец повернулась к нему и ткнула пальцем в букет. — Это не шутка. Это человек переживает. А вы со своим сарказмом лезете туда, куда вас не просят.       — Бандитка, да я ж без задней мысли, — он даже сигарету опустил, явно не ожидая такого напора. — Я думал, он просто…       — Вот именно что вы «просто»! — она шагнула к нему, сверля глазами. — Вы хоть на минуту можете перестать быть клоуном? Все вам лишь бы поржать! А вы подумали, почему он цветы на подоконнике оставил, а не в дверь позвонил? Почему не дождался? Миронов перестал улыбаться. Он снова сжал сигарету губами, глубоко затянулся и выпустил дым в потолок. Взгляд его стал жёстче, но Катя этого не заметила — она завелась настолько сильно, что её было уже не остановить.       — Вы думаете, вы один такой умный? Один всё про всех понимаете? «Яник твой», «кавалер хренов», «караул устроил»… Может, хватит уже?       — Стоп, бандитка, — произнёс он негромко, но с нажимом.       — Нет, не стоп! — она почти кричала. — Я устала от ваших комментариев! Вы лезете в мою жизнь, как будто имеете на это право! Кто вы мне? Отец? Брат? Никто! Вы мне никто, Андрей Александрович! Просто сосед, который слишком много курит и слишком мало думает о том, что говорит! Слова повисли в воздухе. На лестничной клетке стало тихо, только вода где-то в трубах зашипела, да на улице просигналила машина. Миронов стоял, опустив руку с сигаретой. Лицо его застыло. Он несколько раз моргнул, словно не мог до конца поверить в то, что услышал, потом аккуратно, очень медленно затушил окурок о жестянку на подоконнике и убрал руки в карманы брюк.       — Никто, значит, — повторил он ровным, почти спокойным голосом, и от этого спокойствия стало только хуже. — Понял. Принял. Что ж, спасибо за откровенность. Он развернулся и пошёл к своей двери. Катя стояла, чувствуя, как колотится сердце, и как в горле растёт обжигающий ком. Она хотела что-то сказать, окликнуть, но слова не шли. Она смотрела, как он достаёт ключи, как открывает дверь, как заходит внутрь.       — Не буду мешать, Катерина Вячеславовна, простите за излишнее беспокойство, — горько усмехнулся Андрей прежде, чем закрыть наконец свою дверь. Катя осталась в подъезде одна. Она смотрела на закрытую дверь его квартиры и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Злость ещё не ушла, но к ней уже примешивалось что-то другое — стыд? обида? Она сама не понимала. В голове крутились её собственные слова: «Вы мне никто». Чёрт, она всерьез это сказала? И теперь совершенно не знала, что с этим делать…