Все началось с красных кед

      Катя стояла на лестничной клетке, не в силах отвести взгляд от закрытой двери квартиры Миронова. В ушах всё ещё звенел звук захлопнувшегося замка — сухой, металлический, какой-то бесповоротно окончательный. Она прижимала к груди гвоздики, тонкий стебелёк одного из цветков надломился с тихим хрустом, но она этого даже не заметила. В голове сидела одна и та же фраза, прокручиваясь, как заевшая пластинка: «Вы мне никто». Она это сказала. Она. Своими собственными губами, своим собственным голосом. И теперь слова не заберёшь обратно, не притворишься, что они не прозвучали. Они уже повисли в воздухе, уже ударили, уже сделали своё чёртово дело. Внутри у неё всё кипело. Злость — та, что только что пылала в ней жарким, безжалостным костром, — вдруг начала остывать, и на её месте проступило что-то совсем другое. Стыд. Липкий, холодный, противный. Он поднимался откуда-то из живота, затапливал грудь, сдавливал горло. Она перегнула. Сорвалась. Накричала на человека, который за этот год ни разу не сделал ей ничего плохого, который таскал её на заброшенную гимназию и учил орать «Союз Аполлон» во всё горло, который подарил ей цепочку на день рождения, пусть и дурацким способом, который сидел с ней в парке, покупал мороженое, учил танцевать и подтягиваться, называл бандиткой, и никогда, ни разу не дал повода усомниться в том, что он на её стороне. А она ему — «вы мне никто». Катя зажмурилась и с силой прикусила губу. Слёзы подступали, но она держалась из последних сил. Ей было шестнадцать, а в шестнадцать лет стыд ощущается особенно остро — он жжёт, как кислота, и кажется, что весь мир сейчас смотрит на тебя и видит, какая ты дура. Ей хотелось тут же, немедленно забарабанить в его дверь и закричать: «Я не это имела в виду! Я не хотела!» — но ноги словно приросли к полу. Юношеский максимализм, который ещё минуту назад толкал её в бой, теперь повернулся против неё же. «Он взрослый мужик, — зашептал в голове какой-то злой, упрямый голос. — Сам виноват. Нечего было лезть со своими шутками. Пусть первый извиняется». Она тряхнула головой, отгоняя этот голос, но он не уходил. Он был удобный, этот голос. Он позволял ей не чувствовать себя виноватой. Но правда заключалась в том, что виноватой она себя всё равно чувствовала. Потому что знала: Миронов извиняться не придёт. Не в этот раз. Она медленно, одеревенелыми пальцами, отперла дверь своей квартиры и вошла внутрь. В прихожей было темно, Тихонова не стала зажигать свет. Прислонилась спиной к стене, сползла вниз по обоям, уселась прямо на половик и заплакала. Беззвучно, уткнувшись лицом в колени. Гвоздики упали рядом, рассыпав по полу сухие лепестки. Она ревела от стыда, от обиды на саму себя, от того, что всё испортила. И от того, что ей, если честно, было очень страшно. Страшно, что Миронов теперь и правда станет ей никем. Что он больше не постучится в дверь, не позовёт гулять, не будет курить в подъезде и травить свои дурацкие шутки. Что та непринуждённость, которая образовалась между ними за год, исчезнет в один момент — и всё из-за её поганого языка. Где-то в глубине души она понимала, что рано или поздно придётся извиниться. Но пока — пока она сидела на полу в тёмной прихожей и позволяла себе просто плакать. Потому что быть взрослой и разумной прямо сейчас не получалось. Потому что ей было всего шестнадцать, и она впервые в жизни так по-настоящему, так больно разругалась с человеком, который был ей по-настоящему дорог.

***

      Андрей закрыл за собой дверь и замер в прихожей, не снимая обуви. В квартире было темно и тихо, только холодильник гудел на кухне, да в открытую форточку задувал вечерний ветер, шевеля занавеску. Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и смотрел в одну точку — на собственное отражение в зеркале, которое висело в коридоре. Отражение смотрело на него устало и как-то криво. Волосы взъерошены, под глазами тени — сказывались две недели непрерывных съёмок — в уголке рта сидела горькая усмешка. «Вы мне никто». Он повторил эту фразу про себя, беззвучно, одними губами. Потом стянул с плеч пиджак, швырнул его на вешалку, прошёл на кухню и тяжело опустился на табурет. Руки сами потянулись к пачке «Союз Аполлон», щёлкнула зажигалка, и в тишине кухни раздался треск табака. Он сделал затяжку, глубокую, болезненно обжигающую лёгкие, и выпустил дым в потолок. Было больно. Он и не ожидал, что будет так больно. Смешно, ей-богу — взрослый мужик, двадцать семь лет, популярный артист, которого знает вся страна, сидит на кухне и чувствует себя так, будто ему дали под дых. И ведь не в первый раз ему говорили что-то обидное — за годы в театре он наслушался всякого. Но там были чужие люди. А тут — Катя, его бандитка, девчонка, которая за год умудрилась занять в его жизни место, которое он сам для себя не мог толком определить. Нет, он не был в неё влюблён, даже близко. Но она стала ему младшей сестрой — той, которой у него никогда не было. Он отвечал за неё, заботился о ней, пусть и в своей дурацкой манере, с шутками и подколами. Да и переживал он за неё, и даже больше, чем за иных коллег по театру. И когда эта девчонка — его бандитка, его Катенька — бросила ему в лицо «вы мне никто», у него внутри что-то оборвалось. Миронов снова затянулся. Дым обжёг горло, но он даже не поморщился. В голове крутился их разговор. Он ведь и правда не хотел её обидеть. Ну, ляпнул про гвоздики, с кем не бывает. Он вообще привык всё переводить в шутку — так было проще. Проще жить, проще общаться, проще не показывать, что на самом деле у него на душе. А на душе у него было тоскливо. Слава, машина, поклонницы — всё это было хорошо, но всё это было снаружи. А внутри он оставался всё тем же Андреем Мироновым, который курит в подъезде и не знает, как правильно говорить людям о том, что они ему дороги. Может, в этом и была проблема. Может, Катя просто устала от его вечного смеха и шуток. Может, он и правда перегнул. Но «никто»… Он затушил сигарету и тут же закурил новую. Пальцы чуть подрагивали. Андрей Миронов, любимец публики, звезда экрана, человек с обаятельной улыбкой на афишах, сейчас был просто уставшим мужчиной, которого обидела девчонка-подросток. И он не знал, что с этим делать. Идти извиняться? За что? За то, что шутил? Да, наверное, стоило. Но гордость — актёрская, дурацкая, въевшаяся в кости — не позволяла.       «Пусть сначала остынет, — подумал он. — Завтра поговорим. Или послезавтра». Он встал, подошёл к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался прохладный вечерний воздух, пахнущий тополями и бензином. Где-то внизу, во дворе, орали мальчишки, играющие в футбол, где-то далеко лаяла собака. А за стеной, он знал, Катя сидит у себя и, наверное, тоже переживает. Или злится. Или и то, и другое одновременно. Он вспомнил, как год назад она врезалась в него на тропинке — маленькая, запыхавшаяся, с красными кедами на ногах. Как потом они стояли на заброшенной крыше, и она, краснея, кричала «Союз Аполлон». Как они танцевали в его квартире, и она всё время сбивалась с ритма. Как на её день рождения он подарил ей цепочку, а она потом сказала, что будет носить её не снимая. И вот теперь — «вы мне никто». Он горько усмехнулся и покачал головой.       — Ну что ж ты, бандитка, — произнёс он в пустоту, голос его прозвучал глухо и сипло. — Что ж ты так-то. За стеной было тихо. Он постоял ещё немного, глядя в темнеющее небо, потом закрыл окно, зашторил его и направился в комнату. На душе было паршиво. Он знал, что рано или поздно они помирятся — не могут не помириться, слишком много между ними накопилось за этот год. Но прямо сейчас ему было больно и он не собирался этого стыдиться. Просто лёг на диван, не раздеваясь, закинул руки за голову и уставился в потолок. В квартире стояла тишина. Только за стеной едва слышно, приглушённо, всхлипывала Катя. Андрей прикрыл глаза и вздохнул.       — Завтра, — сказал он сам себе. — Всё завтра.

***

      Ночь вышла отвратительная. Катя лежала в постели, уставившись в потолок, и слушала, как за окном ветер гоняет тополиный пух. Глаза жгло от слёз, но она уже не плакала — просто лежала, сухая и пустая, и перебирала в голове каждое слово, которое сказала Миронову. «Вы мне никто». Фраза всплывала снова и снова, как дохлая рыба в пруду, и каждый раз внутри всё сжималось до тошноты. Она пыталась убедить себя, что была права, что он сам виноват, что нечего лезть со своим сарказмом. Но убеждение не работало. Потому что правда была проще и гаже: она сорвалась на человека, который ей дорог, и сделала ему больно, а теперь лежит и не знает, как это исправить. Она ворочалась с боку на бок, сминая простыню. Подушка казалась слишком горячей, одеяло — слишком тяжёлым. Она скидывала его, потом снова натягивала до подбородка. Смотрела на часы: полночь. Час ночи. Половина второго. Сон не шёл. В голове крутились обрывки вчерашнего дня: сияющий бок машины, довольное лицо Миронова, гвоздики на подоконнике, его застывший взгляд. И тишина. Та тишина, которая повисла между ними после её слов. Где-то около трёх ночи она всё-таки провалилась в тяжёлое, душное забытьё. Но и там её преследовали сны: ей снилось, что она стоит на лестничной клетке, а дверь квартиры Миронова открыта настежь, но внутри — пустота. Ни мебели, ни вещей, ни его самого. Только пахнет табаком и одеколоном. Она заходит внутрь, зовёт его по имени, но голос не слушается, и звука нет. А потом дверь за спиной захлопывается, и она просыпается — в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. За окном уже светало. Часы показывали начало восьмого. Катя чертыхнулась и рывком села в постели — первый урок начинался в восемь, а ей ещё одеваться, завтракать и бежать через всю улицу. Она вскочила, запуталась в одеяле, снова выругалась и принялась метаться по комнате. Юбка, блузка, где колготки? Волосы она расчесала наспех, хвост получился кривой и какой-то взъерошенный, но переделывать было некогда. Учебники полетели в портфель вперемешку с тетрадями, а затем она выскочила в коридор, на ходу натягивая свои красные кеды. На кухне сидел отец. Он, как всегда, читал газету, но при виде дочери, вылетевшей из комнаты, как пробка из бутылки, отложил ее в сторону. Катя метнулась к раковине, ополоснула лицо холодной водой, не забыв почистить зубы, схватила с вешалки сумку и уже рванула к двери, когда её остановил спокойный голос:       — Кать. Она замерла, не оборачиваясь. Пальцы уже лежали на дверной ручке.       — У тебя всё в порядке?       — Да, пап. Всё хорошо. Ответ прозвучал слишком быстро, слишком скомканно. Вячеслав Васильевич внимательно посмотрел на дочь — на её покрасневшие глаза, на неровный хвост, на дёрганые, нервные движения. Он всё понял. Как всегда, всё понял без слов, но выпытывать не стал. Он давно усвоил: если Катя захочет — расскажет сама. А если нет — никакими расспросами её не проймёшь. Особенно сейчас, когда она стоит на пороге и всем своим видом показывает, что вот-вот убежит.       — Ну, я так и понял, — сказал он спокойно, с долей лёгкого сарказма. — Удачного дня, Катюнь! Катя благодарно кивнула и выскочила за дверь. В подъезде она на секунду задержалась, бросила взгляд на дверь квартиры Миронова. Тихо. Ни звука. Она сглотнула и побежала вниз по лестнице. В школу она влетела за минуту до звонка. Коридоры уже опустели, только опоздавшие вроде неё спешили к кабинетам. Она быстрым шагом направилась к своему классу и уже на подходе заметила Филиппа. Он стоял у подоконника, засунув руки в карманы, и смотрел в окно с таким видом, будто всё вокруг ему было глубоко безразлично.       — Яник! — окликнула она, подходя ближе. — Привет. Ты как, поправился? Он не обернулся. Только плечи чуть напряглись, и Катя заметила, как дёрнулся его кадык.       — Нормально, — ответил он сухо, всё так же не поворачиваясь.       — Что случилось? — она подошла ближе и попыталась заглянуть ему в лицо. — Ты вчера не пришёл, я переживала.       — Ага, конечно, — Филипп наконец повернулся, и Катя опешила от его взгляда. Обычно тёплые, смешливые глаза сейчас были холодными, прищуренными, и в них плескалось что-то, что было ей вовсе не знакомо. — Переживала, как же.       — Яник, ты о чём?       — Ни о чём, — он оттолкнулся от подоконника и зашагал по коридору. — Всё нормально. Урок скоро. Катя догнала его и схватила за рукав.       — Подожди! Ты можешь нормально объяснить, что происходит? Ты вчера цветы оставил и даже не зашёл. А теперь ведёшь себя так, будто я тебе что-то сделала! Филипп вырвал руку и резко остановился. В коридоре уже никого не было, только они двое стояли друг напротив друга, воздух между ними звенел.       — Ты правда не понимаешь? — в голосе его было столько горечи, что Катя невольно отступила на шаг. — Или прикидываешься?       — Да что прикидываюсь?! — она почти кричала. — Объясни нормально!       — Хорошо! — он тоже повысил голос. — Хорошо, я объясню! Я вчера вышел из дома, хотя мне было хреново, потому что хотел тебя увидеть! Пошёл к твоему дому, а тебя нет! Потом пошёл к набережной и вижу: ты сидишь в машине с Мироновым! И он к тебе тянется, а ты к нему поворачиваешься, и вы там… Катя открыла рот. До неё наконец дошло. Набережная, машина, цепочка — он всё видел.       — Яник, — она прижала пальцы к переносице. — Это не то, что ты подумал! У меня цепочка расстегнулась, которую он подарил, и он просто помог мне её поправить! Там вообще ничего не было!       — Ну да, конечно, — он горько усмехнулся. — Так я и поверил. Ты весь год с ним проводишь больше времени, чем со мной! Он тебя на прогулки таскает, подарки дарит, теперь вот в машине катает. И я должен верить, что между вами ничего нет?       — Да! — крикнула она в отчаянии. — Должен! Потому что это правда!       — Правда? — Филипп шагнул к ней, голос его сорвался. — А то, что он на тебя смотрит, как… как не знаю кто — это тоже правда? А то, что ты с ним всё время, а мне — «Яник, давай завтра»? Это тоже?       — Он мне как брат! — она чувствовала, как слёзы подступают к горлу, и ненавидела себя за это. — Старший брат, понимаешь? У меня никогда не было такого человека, Олежка ведь всё время где-то… ну, где-то не со мной, а он появился и… да, я к нему привязалась! Но это не то! Совсем не то! Филипп смотрел на неё, в его глазах дрогнуло что-то живое, но тут же погасло.       — Знаешь, Кать, — сказал он тихо, но очень отчётливо. — Я, может, и дурак, но не настолько. Я видел то, что видел. И ты можешь сколько угодно рассказывать про цепочки и братские отношения. Только меня этим не обманешь. Он развернулся и пошёл по коридору. Катя стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.       — Яник! — крикнула она в отчаянии. — Ну пожалуйста! Он не обернулся. Только бросил через плечо, не сбавляя шага:       — Опаздываем на урок. Звонок прозвенел, когда она всё ещё стояла в коридоре, прижав ладони к лицу, и пыталась понять, как всё могло разрушиться так быстро и так глупо. За одну ночь она умудрилась потерять двух самых важных для неё мужчин. И если с Мироновым ещё был шанс помириться — она знала, что будет тяжело, но шанс был — то Яник сейчас уходил от неё с такой уверенностью в своей правоте, что у Кати опускались руки. Она медленно побрела в класс, села за свою парту и весь урок невидящим взглядом смотрела в доску. Учитель что-то объяснял, кто-то отвечал, а она сидела и прокручивала в голове их разговор. Яник ревнует. Он видел то, чего не было, и теперь уверен в том, чего нет. И как ему доказать? Как объяснить то, чего он упрямо не хочет слышать? С задней парты, где сидел Яник, не доносилось ни звука. Она не оборачивалась. Банально боялась увидеть его лицо, боялась, что если увидит — расплачется прямо на уроке. А Катя Тихонова не плакала при всех. Никогда.