Глава 19. «И что это за картина маслом?»
1 июля 2026 г., 01:34
Прошло три дня. Три долгих, душных, наполненных тревогой и недосказанностью дня. Май в том году стоял невыносимо жаркий — асфальт плавился, источая горьковатый запах разогретого гудрона, листья на тополях поникли, и даже воробьи, обычно шумные и драчливые, сидели на карнизах, распахнув клювы, и не подавали признаков жизни. В квартире Тихоновых окна были открыты настежь, но сквозняка не было, и воздух стоял густой и неподвижный, как кисель.
Миронов сидел у себя и отлёживался. Врачи сказали — ничего серьёзного, сотрясения нет, но синяк на скуле наливался всеми оттенками фиолетового, а рассечённая губа заживала медленно. Спектакль с его участием перенесли на неделю — режиссёр, увидев лицо ведущего актёра, сначала схватился за сердце, а потом долго и витиевато матерился, но в итоге махнул рукой и сказал: «Ладно, Миронов, считай, что у тебя отпуск по ранению». Андрей не спорил. Он вообще в эти дни был непривычно тихим: не курил в подъезде, не отпускал шуточек, не слушал свой джаз. Просто сидел дома, читал какие-то потрёпанные сценарии и изредка выходил на кухню, чтобы сварить кофе.
Катя заходила к нему каждый день. Сначала под предлогом «проверить, не загноилась ли рана», потом — «папа передал вам тут из булочной пирожки», потом уже без всяких предлогов. Просто садилась на край дивана, ставила на колени книгу и делала вид, что читает, а сама то и дело косилась на Миронова. Впрочем, он, не без удовольствия и ухмылки, делал вид, что не замечает всего этого.
На третий день Катя пришла с твёрдым намерением — поговорить о Янике.
— Андрей Александрович, — начала она, отложив книгу в сторону.
— М? — он оторвался от сценария и поднял на неё глаза. Синяк на скуле уже начал желтеть по краям, и выглядел теперь не так страшно, но всё ещё внушительно.
— Мне нужно с вами кое-что обсудить.
— Валяй, бандитка.
— Это насчёт Яника, — она замялась, подбирая слова. — Вернее, не насчёт него самого, а насчёт того, что он… В общем, он видел нас тогда. В машине. Когда вы мне цепочку поправляли. И теперь думает, что между нами что-то есть.
Миронов отложил сценарий и уставился на Катю непонимающими глазами. Потом медленно его губы — ещё не до конца зажившие — растянулись в улыбку.
— Погоди, — сказал он. — То есть этот твой кавалер решил, что мы с тобой… — он замолчал и покрутил пальцем в воздухе. — Ну, это самое?
Катя кивнула, чувствуя, как заливаются краской щёки.
Миронов откинулся на спинку дивана и расхохотался. Смеялся он долго, от души, запрокинув голову и хлопая себя по колену. Катя сначала обиженно насупилась, но потом и сама невольно улыбнулась — уж очень заразительным был его смех.
— Да-а, бандитка, — выдохнул он наконец, вытирая выступившую слезу. — Значит, я, по его версии, этакий старый развратник, соблазняющий невинных школьниц?
— Андрей Александрович!
— Всё-всё, молчу, — он поднял руки в примирительном жесте. — Но серьёзно, Кать. Если хочешь, я с ним поговорю, объясню, что к чему. Мужской разговор, так сказать.
Катя покачала головой.
— Нет. Он сейчас на взводе. Если вы к нему придёте, будет только хуже.
— Тогда что ты предлагаешь?
— Я сама должна объяснить. Только… — она замялась. — Я не знаю как. Он мне не верит. Я пыталась — он просто ушёл.
Миронов посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, потом вздохнул и потёр переносицу.
— Слушай сюда, бандитка. Я в этих делах, конечно, не специалист, но кое-что понимаю. Парень он молодой, горячий. Да и ревность — штука страшная. Особенно когда тебе семнадцать и гормоны пляшут. Но если он тебя действительно любит — он остынет и выслушает. Просто дай ему время и не дави. Придёт сам.
— А если не придёт?
— Тогда он дурак, — пожал плечами Андрей. — И ты найдёшь себе другого. Получше.
— Я не хочу другого, — тихо сказала Катя.
— Тогда тем более придёт, — Миронов улыбнулся краешком рта и снова взялся за сценарий. — Ты кстати Лермонтова-то сегодня дочитаешь? Или опять будешь полночи с книжкой сидеть?
— Дочитаю, — ответила Катя и крепче взялась за небольшой томик. — В вашей компании книги вообще читаются удивительно быстро.
Андрей отмахнулся, не поднимая глаз от сценария, но Катя заметила, что уголки его губ дрогнули в тёплой, совсем не мироновской улыбке.
***
В школе всё оставалось по-прежнему. Яник сидел на своей парте, демонстративно глядя в окно, и не отвечал на взгляды Тихоновой. Катя пыталась подойти к нему на переменах, но он всякий раз находил повод улизнуть: то к доске вызывали, то в столовую спешил, то просто разворачивался и уходил, не сказав ни слова. К концу недели Катя почти отчаялась. Но однажды, в пятницу, когда уроки уже закончились и школьный двор наполнился гомоном спешащих домой учеников, она вдруг заметила знакомую фигуру у ворот. Филипп стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё. Не уходил, не отворачивался — просто стоял и ждал. Она медленно подошла к нему, словно боясь спугнуть. — Привет, — сказала она осторожно. — Привет, — ответил он. Голос был глухой, но уже не злой. Повисла пауза. Потом Яник глубоко вздохнул и, глядя куда-то в сторону, произнёс: — Я это… перебесился, в общем. Мне Толик Борзов сказал, что у Миронова лицо разбито и что на него напали из-за какой-то бабы. Ну, из-за чужой жены. И я понял, что ты тут вообще ни при чём. Что я себе напридумывал чёрт знает что, а ты просто… — он запнулся и наконец поднял на неё глаза. — В общем, прости меня, Кать. Я дурак. Катя смотрела на него — на его виноватое лицо, на покрасневшие уши, на то, как он теребит лямку портфеля, — и чувствовала, как внутри отпускает. Медленно, но верно. — Ты не дурак, — сказала она. — Ты балбес, который просто не разобрался. Он моргнул. Потом усмехнулся, изогнув губы — сначала неуверенно, потом улыбка стала шире. — Ну да, есть такое. — Но я на тебя не злюсь, — продолжила она. — Я бы, наверное, тоже разозлилась, если бы увидела тебя в машине с какой-нибудь девушкой. — Правда? — он приподнял бровь. — Правда, — она улыбнулась. — Только в следующий раз, пожалуйста, сначала спроси, а потом уже делай выводы. Хорошо? — Хорошо, — кивнул он и неожиданно для самого себя шагнул вперёд и обнял её. Неуклюже, сжав плечи, уткнувшись носом куда-то в макушку. Катя замерла на секунду, а потом обняла его в ответ, чувствуя, как колотится его сердце — точь-в-точь как в тот вечер, когда она впервые поцеловала его в щёку. — Я больше не буду, — пробормотал он ей в волосы. — Посмотрим, — ответила она и, сама того не ожидая, рассмеялась. Они ещё немного постояли так, посреди школьного двора, а потом Филипп отстранился и сказал, стараясь придать голосу деловитость: — Ну что, проводить тебя? — Проводи, — кивнула она. — А по дороге расскажешь, как у тебя с химией. МарьИванна мне вчера сказала, что если ты ещё раз завалишь контрольную, она тебя лично четвертует. — Ой, тоже мне, — Яник поморщился. — Не переживай, все будет в ажуре! Тогда они пошли через двор — мимо гаражей, мимо булочной, мимо сквера с покосившейся скамейкой. Они держались за руки и всё было почти как раньше. Только теперь — ещё лучше.***
Учёба закончилась. Последняя контрольная по химии осталась позади, и Катя, выходя из школы в тот день, чувствовала себя так, словно с плеч свалился огромный, неподъёмный груз. Впереди лежали три месяца свободы: июнь, июль, август — длинные, жаркие, наполненные обещанием чего-то нового и неизведанного. Они с Яником уже строили планы: съездить на ВДНХ, выбраться на пляж, сходить в кинотеатр на новый фильм, который как раз должны были привезти в их район. Филипп, окрылённый примирением, ходил за ней хвостом и тараторил без умолку, а она слушала его, улыбалась и думала, что жизнь, кажется, действительно налаживается. Но жизнь, как это часто бывает, решила иначе. Началось всё с телефонного звонка. Катя была дома одна — отец уехал на студию, Олег пропадал на репетициях — когда в прихожей раздалась трель. Она сняла трубку и услышала голос Вячеслава Васильевича. Голос был странный — сдержанный, но какой-то надтреснутый, словно он говорил через силу. — Катюнь, я сегодня задержусь. Буду поздно. Ужинайте без меня. — Что-то случилось? — спросила она, чувствуя неладное. — Нет, — ответил он слишком быстро. — Просто… дела. Не переживай. И положил трубку. Катя переживала. Она знала отца слишком хорошо, чтобы поверить в это «просто дела». Весь оставшийся день она проходила сама не своя, а вечером, когда Олег вернулся домой, её тревога только усилилась. Брат был хмурый, неразговорчивый и на все расспросы отвечал односложно: «Не знаю», «Не спрашивай», «Батя сам расскажет». Вячеслав Васильевич вернулся заполночь. Катя не спала — сидела на кухне, завернувшись в плед, и ждала. Когда щёлкнул замок, она выскочила в прихожую и замерла. Отец выглядел так, словно постарел на десять лет. Пиджак перекинут через руку, галстук ослаблен, под глазами — тёмные круги, а взгляд — пустой, устремлённый куда-то внутрь себя. Таким она его никогда не видела. — Пап? — тихо позвала она. Он поднял на неё глаза и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой и жалкой. — Катюнь… Не спишь. — Что случилось? Он прошёл на кухню, тяжело опустился на стул и потянулся к пачке сигарет. Закурил, выпустил дым в потолок и только потом заговорил. — Помнишь дядю Лёшу? Мы с ним уже лет пятнадцать вместе работаем. — Конечно, помню, — Катя села напротив. — Он ещё мне в детстве шоколадки приносил. — Приносил, да… — сказал Вячеслав Васильевич глухо. — Умер. Сегодня утром. Катя замерла. Дядя Лёша — весёлый, круглолицый, с вечными байками про съёмки и неизменной трубкой в зубах — умер. Она не была с ним особенно близка, но он был частью её детства, частью того мира, в котором её отец проводил столько времени. И теперь этого человека не стало. — Пап… — она потянулась к нему, но он поднял руку, останавливая её. — Не надо, Катюнь. Я в порядке. Просто… устал. Пойду я спать, наверное. Он затушил сигарету, поднялся и, тяжело ступая, ушёл в свою комнату. Катя осталась на кухне одна. В пепельнице дотлевал окурок. В голове было пусто и гулко, и только одна мысль билась где-то на краю сознания: «Все умирают. Все. Мама умерла. Дядя Лёша умер. И папа когда-нибудь умрёт. И Олег. И я. И все, кого я люблю». От этой мысли становилось холодно и тошно, и она не знала, что с этим всем делать. Она посмотрела на пачку сигарет, которую отец оставил на столе, потом перевела взгляд на коробок спичек, лежащий у плиты. Рука сама потянулась к пачке. Она вытянула одну сигарету — тонкую, белую, с золотистым ободком, — и, стараясь не думать о том, что делает, сунула её в рот. Взяв коробок, она чиркнула спичкой. Пламя заплясало на кончике, она поднесла его к сигарете и неумело затянулась. Дым обжёг горло, ворвался в лёгкие раскалённой волной, и Катя закашлялась — закашлялась так сильно, что на глазах выступили слёзы, а из горла вырвался сдавленный хрип. Она согнулась пополам, пытаясь отдышаться, и в этот момент дверь в квартиру открылась. На пороге стоял Миронов. Он зашёл без стука — у Тихоновых вообще было не принято запирать дверь, а у него была привычка заходить по-соседски, без церемоний. Зашёл и замер, увидев Катю: скрюченную на табурете, с сигаретой в руке, с красными, слезящимися глазами и каким-то очень бледно выглядящим лицом. — Так, — произнёс Андрей медленно, закрывая за собой дверь. — И что это за картина маслом? Катя подняла на него испуганный взгляд и тут же снова зашлась кашлем. Миронов в два шага пересёк кухню, выхватил у неё сигарету, затушил в пепельнице и, скрестив руки на груди, уставился на неё сверху вниз. — Ты с каких пор куришь, бандитка? — Я… — она попыталась заговорить, но голос сорвался на хрип. — Понятно, — он вздохнул и, придвинув табурет, сел напротив неё. — Давай-ка рассказывай, что стряслось. Только без вот этого вот «всё хорошо». Я тебя знаю, ты просто так не стала бы сигареты у отца тырить. Катя молчала. Потом, глядя в стол, произнесла глухо: — У папы друг умер. Дядя Лёша. Они вместе пятнадцать лет работали. Папа пришёл домой и… я никогда его таким не видела. Он как будто… сломался. Миронов молчал. Катя продолжила, и слова полились из неё сами, как вода из прорванной трубы: — Я подумала, что все умирают. Мама умерла, теперь дядя Лёша. И папа когда-нибудь… и Олежка… и я… и все. И я не могу перестать об этом думать. Это как будто в голове застряло и не вытаскивается. И я не знаю, что делать. Мне страшно, понимаете? Она замолчала, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Миронов смотрел на неё, лицо его было непривычно серьёзным. Потом он медленно взял из пачки сигарету, закурил сам — спокойно, привычно, — и заговорил. — Кать, — произнёс он, выдыхая дым в сторону, чтобы тот не летел ей в лицо. — Послушай меня. Я тебе сейчас скажу кое-что, что обычно таким малявкам, как ты, не говорят. Но ты, по-моему, уже достаточно взрослая. Она подняла на него мокрые глаза. — Все правда умирают, — сказал он просто. — Это факт. И твоя мама умерла, и дядя Лёша этот умер, и я когда-нибудь умру, и Олежка, и даже твой отец, хотя он, по-моему, вообще из стали сделан. Это, знаешь ли, неизбежно. Как дождь в октябре. Как очереди в сберкассе. Это часть жизни. — Утешили, — горько усмехнулась Катя. — А я не утешать тут пришел, — он покачал головой. — Я правду говорю. Потому что правда — она лучше, чем сладкая ложь. Да, все умрут. И ты не можешь это изменить. Но ты можешь изменить кое-что другое. — Что? — То, как ты живёшь сейчас, — он затянулся и продолжил. — Пока твой отец жив — ты можешь быть с ним. Говорить с ним, обнимать его, пить с ним чай на кухне и слушать его дурацкие байки про съёмки. Пока твой дурак-брат жив — ты можешь с ним ссориться и мириться, и воровать у него футболки, и слушать, как он репетирует очередной этюд в своей комнате. Пока твой Яник жив — ты можешь его любить. Вот это всё — оно в твоих руках. А смерти всё равно, что ты о ней думаешь. Она придёт, когда захочет. Но если ты будешь только о ней и думать — ты пропустишь всё то, что происходит до неё. Катя молчала. Слёзы всё ещё текли по щекам, но она уже не всхлипывала. Она смотрела на Миронова — на его разбитое, ещё не до конца зажившее лицо, на его спокойные глаза, на сигарету в его пальцах, — и чувствовала, как внутри что-то медленно, осторожно отпускает. — А курение? — спросила она вдруг. — Что «курение»? — Вы же сами курите. И папа курит. Если вы все знаете про жизнь и смерть, почему вы тогда курите? Миронов усмехнулся и покачал головой. — Потому что мы дураки, бандитка. Взрослые дураки. Курить — это вредно, и ты, пожалуйста, не начинай. А я курю, потому что привык. Потому что иногда хочется занять чем-то руки и рот, чтобы не сказать глупость. Или чтобы подумать. Или чтобы просто помолчать. Но тебе это ни к чему. Ты пока ещё умная. — Пока ещё? — Ну, — он ухмыльнулся краешком рта. — Если ты и дальше будешь воровать у отца сигареты, есть шанс поглупеть. Так что давай-ка договоримся: ты эту дрянь не трогаешь, а я, если тебе захочется поговорить о чём-то таком… страшном и взрослом, всегда готов. Идёт? Катя кивнула и вытерла щёки ладонью. — Идёт. — Вот и славно, — он затушил сигарету и поднялся. — А теперь иди спать, бандитка. Завтра новый день. И дядя Лёша этот, — он на секунду замялся, подбирая слова. — Он бы, наверное, не хотел, чтобы из-за него такая красивая девчонка сидела на кухне и травилась табаком. — Вы его даже не знали, — заметила Катя. — Не знал, — согласился Миронов. — Но я знаю твоего отца. А у него плохих друзей не бывает. Так что иди спать. Он направился к двери, но на пороге обернулся и добавил: — И сигареты верни на место. А то Вячеслав Васильевич заметит пропажу и будет меня подозревать. А я, если ещё один синяк получу, точно вылечу из театра к черту. Катя слабо улыбнулась. Когда дверь за Мироновым закрылась, она ещё немного посидела на кухне, глядя на остывшую пепельницу, потом поднялась, положила украденную пачку обратно, а коробок спичек вернула на место. Затем прошла в свою комнату, легла в постель и, сама того не ожидая, почти сразу уснула.
