Все началось с красных кед

      На следующее утро Катя проснулась с ощущением, что вчерашний разговор с Мироновым что-то в ней переставил. Как будто внутри был какой-то тумблер, который долгое время находился в неправильном положении, а теперь его наконец переключили — мягко, но решительно. Она лежала в постели, глядя в потолок, и прислушивалась к звукам квартиры. На кухне гремел чайник — значит, отец уже встал. Всё было как обычно. И от этой обычности становилось почему-то чуточку легче. Она встала, умылась, оделась и вышла на кухню. Вячеслав Васильевич сидел за столом с газетой, но, в отличие от вчерашнего вечера, выглядел он уже не таким разбитым. Под глазами всё ещё лежали тени, но взгляд был ясный, и чашку он держал твёрдой рукой.       — Доброе утро, пап, — сказала Катя, усаживаясь напротив.       — Доброе, Катюнь. Она налила себе чай, отломила кусок хлеба и некоторое время молча ела, поглядывая на отца. Потом решилась.       — Пап, я вчера видела, как ты пришёл. Ты был… ну, сам не свой. Я переживала. Вячеслав Васильевич отложил газету и внимательно посмотрел на дочь. Потом вздохнул и потёр переносицу — привычный жест, который Катя знала с детства.       — Прости, что напугал тебя, — сказал он. — Просто дядь Лёша… Он был не просто коллега. Мы с ним начинали вместе, ещё когда ты даже не родилась. Он был на нашей с мамой свадьбе. Он тебя на руках держал, когда тебе было три дня от роду. И вот теперь его нет… Катя слушала, затаив дыхание. Отец редко говорил о таких вещах. Он вообще редко говорил о чувствах. И если уж он начал — значит, это действительно важно.       — Ты знаешь, что я понял за эти сутки? — продолжил он, глядя куда-то в окно. — Что мы всё время откладываем. Встретиться с друзьями — потом. Съездить куда-то — потом. Сказать близким что-то важное — потом. А потом может и не быть. Он замолчал. Катя протянула руку и накрыла его ладонь своей. Отец взглянул на неё и улыбнулся — устало, но тепло.       — В общем, я вот что хочу сказать, Катюнь. Я тобой и Олежкой очень горжусь. Вы у меня хорошие. И я, наверное, слишком редко вам это говорю. Но это так.       — Пап… — у Кати защипало в глазах, но она сдержалась. — Мы тебя тоже любим. Очень. Он кивнул и легонько сжал её пальцы.       — Ладно, — сказал он, возвращаясь к своему обычному тону. — Не будем разводить лишнюю мелодраму. У меня сегодня выходной. Может, съездим куда-нибудь? Все вместе. Ты, я, Олежка. Давно никуда не выбирались.       — Давай, — улыбнулась Катя. — Я — за.       — Вот и славно. Буди брата, а то он такими темпами до обеда проспит. Катя кивнула и направилась в его комнату. Правда, растолкать Олега действительно оказалось задачей не из лёгких. Он ворчал, натягивал одеяло на голову и бормотал что-то про «бессовестных сестёр, которым неймётся». Но когда Катя сообщила, что отец предлагает семейную вылазку, он тут же высунул из-под одеяла взъерошенную голову и прищурился.       — Серьёзно? А куда?       — Пока не знаю. Папа сказал — куда захотим.       — Тогда на ВДНХ, — тут же заявил Олег. — Там кафе-мороженое новое открыли, и ещё выставка будет. Я читал.       — Ты читал? — Катя приподняла бровь. — Ты же кроме сценариев ничего в руки не берёшь последнее время.       — Обижаешь, сестрёнка, — он выбрался из постели и потянулся. — Я, между прочим, разносторонняя личность. Ладно, дай пять минут — я буду готов.

***

      Через час они втроём вышли из подъезда. День был солнечный и ясный, и на душе у Кати было удивительно хорошо. Она шагала рядом с отцом, слушала, как Олег что-то рассказывает про свой институт, и думала о том, что вчерашний вечер, при всей его тяжести, действительно принёс кое-что хорошее. Как будто после грозы воздух и впрямь становился чище. Возле выхода со двора их ждал сюрприз. У тротуара стояла знакомая тёмно-синяя машина, а рядом с ней, облокотившись на капот и покуривая, стоял Миронов. Завидев Тихоновых, он выпрямился и       широко улыбнулся. Синяк на его скуле уже почти сошёл, только желтоватое пятнышко напоминало о недавних событиях.       — Вячеслав Васильевич! Олежка! Катерина! — он театрально развёл руками. — Какие люди! И куда это вы таким составом?       — На ВДНХ, — ответил Олег, подходя ближе. — А ты чего тут стоишь, как памятник? У тебя же вроде выходной.       — Выходной, — подтвердил Миронов. — И я как раз думал, чем бы заняться. А тут вы. Может, и меня с собой возьмёте? Я, между прочим, на машине. Довезу с ветерком. Тихонов-старший хмыкнул, но возражать не стал. Олег тут же залез на переднее сиденье, объявив, что должен контролировать маршрут. Катя с отцом устроились сзади. Машина мягко тронулась с места и выехала со двора. До ВДНХ добрались быстро. Миронов действительно вёл с ветерком, но при этом аккуратно, без лихачества, и Катя про себя отметила, что он, оказывается, умеет быть серьёзным, когда это необходимо. По дороге Олег без умолку болтал о каком-то новом большом этюде, который они готовили в институте, Вячеслав Васильевич изредка вставлял комментарии, а Миронов подкалывал обоих, не забывая при этом поглядывать в зеркало заднего вида и адресовывать Кате короткие, понимающие улыбки. На ВДНХ было людно. Июньская жара разогнала москвичей по паркам и фонтанам, и здесь, среди павильонов и клумб, яблоку было негде упасть. Олег тут же потащил всех к новому кафе-мороженому, где они простояли в очереди минут пятнадцать, но результат того стоил: мороженое оказалось вкусным, холодным, с настоящей клубникой. Катя ела его, сидя на скамейке в тени огромного дуба, и чувствовала себя абсолютно счастливой. Потом они гуляли по территории, заходили в павильоны, смотрели выставку достижений народного хозяйства, и Олег с Мироновым устроили шуточный спор о том, какой трактор лучше. Вячеслав Васильевич слушал их перепалку с непроницаемым лицом, но Катя заметила, что в уголках его губ прячется усмешка. В какой-то момент они разделились: Олег уговорил отца пойти с ним в павильон космонавтики, а Катя и Андрей остались ждать их у фонтана. Они сидели у фонтана «Дружба народов», и Катя, сама того не замечая, болтала босыми ногами, скинув кеды. Миронов курил, выпуская дым в сторону, чтобы не летел на неё, и щурился от солнца. Вокруг шумела толпа, кричали дети, где-то играла музыка из репродуктора, но они оба словно выпали из этого шума в свой собственный тихий уголок.       — Андрей Александрович, — сказала Катя, провожая взглядом стайку воробьёв. — А можно вопрос? Только вы обещайте ответить честно.       — Смотря какой вопрос, — он приподнял бровь. — Если опять про мою личную жизнь, то я пас.       — Нет, не про неё, — она поколебалась, подбирая слова. — Просто… вот вы сейчас знаменитый. Вас узнают на улице. Девушки у служебного входа дежурят. А год назад ничего этого не было. И вам как — легче стало или тяжелее? Миронов затянулся и задумался. Молчал он долго, и Катя уже решила, что он не ответит, но он вдруг заговорил — тихо, без обычной своей ёрнической интонации.       — Знаешь, бандитка, слава — это странная штука. Когда ты молодой и никто тебя не знает, ты мечтаешь, чтобы тебя узнавали, чтобы на афишах твоё лицо было, чтобы в ресторане столик без очереди давали. А когда это всё случается — ты вдруг понимаешь, что вместе со славой ты получаешь такую прорву чужих ожиданий, что сам себе перестаёшь принадлежать. Он вздохнул и покачал головой.       — Понимаешь, Кать, — продолжил он, глядя на струи фонтана. — Я ведь актёр. Я люблю свою работу. Я кайфую от того, что делаю на сцене и в кадре. Но я не хочу быть «Мироновым» двадцать четыре часа в сутки. Иногда я хочу быть просто Андреем, который может стоять в подъезде и курить, и никто ему не скажет: «Ой, вы же артист, вам нельзя!» Иногда я хочу, чтобы меня не узнавали. Чтобы можно было просто побыть собой, не играть никого. Понимаешь? Катя кивнула.       — Понимаю. Я, когда с Яником гуляю, тоже иногда ловлю себя на мысли, что играю кого-то. Какую-то «правильную» Катю. Которая не злится, не ругается, не говорит глупостей. А на самом деле я и злюсь, и ругаюсь, и глупости говорю. Особенно когда меня выводят.       — Как я тебя на днях вывел, — усмехнулся Миронов.       — Ну… да, — она опустила глаза. — Андрей Александрович, я хотела ещё раз извиниться. За то, что я вам сказала. Что вы мне «никто». Это неправда. Вы мне очень даже «кто». Вы… — она запнулась. — Вы — единственный человек, с которым я могу говорить вот так, как сейчас. Кроме папы, наверное. Но с папой по-другому. А с вами — вот так. Миронов смотрел на неё. В его глазах было что-то тёплое и грустное одновременно. Он затушил сигарету и повернулся к ней всем корпусом.       — Я тебе сейчас одну историю расскажу, — сказал он. — Только ты слушай и не перебивай, ладно? Катя кивнула.       — Когда я был чуть постарше тебя, лет восемнадцать мне было, у меня была девушка. Хорошая такая, мы вместе в театральный поступали. И вот однажды мы сильно поругались. Из-за ерунды какой-то, я уже и не помню из-за чего. И она мне сказала: «Ты никто. Ты пустое место. Из тебя никогда ничего не выйдет». И ушла. Он замолчал, глядя куда-то вдаль. Катя затаила дыхание.       — И знаешь, что самое смешное? — продолжил он. — Я потом поступил. И в театр меня взяли. И в кино стали снимать. И сейчас меня знает вся страна. А она — она, наверное, тоже знает. Но дело не в этом. Дело в том, что я до сих пор помню эти её слова. «Ты никто». Они во мне засели, как заноза. И каждый раз, когда у меня что-то не получается, когда режиссёр орёт, когда роль не идёт, когда меня критикуют в газетах — я вспоминаю это «ты никто». И мне становится страшно. Страшно, что она была права. Он перевёл взгляд на Катю и улыбнулся — кривовато, но искренне.       — Поэтому, когда ты мне вчера сказала то же самое — я честно тебе скажу, я испугался. Потому что ты — ты, бандитка, — ты один из немногих людей, чьё мнение для меня действительно важно. И если уж ты считаешь меня никем, то, может, так оно и есть. Катя смотрела на него, в горле у неё стоял ком. Она не знала, что сказать. Потом, неожиданно для самой себя, подалась вперёд и обняла его — неуклюже ткнувшись лицом куда-то в его плечо. Миронов замер от неожиданности, а потом осторожно, почти невесомо, положил ладонь ей на спину.       — Вы не никто, — сказала она глухо, уткнувшись в его рубашку. — Вы — самый талантливый человек из всех, кого я знаю. И самый добрый. И самый… дурацкий. Но вы не никто. И та ваша девушка — она просто дура. Миронов тихо рассмеялся и легонько похлопал её по спине.       — Ну, спасибо, бандитка. Утешила. А то я уж думал, придётся идти топиться в этом фонтане. Представляешь заголовки в газетах? «Звезда «Бриллиантовой руки» утопилась в фонтане на ВДНХ». Нет, такой славы мне не надо. Катя отстранилась и шмыгнула носом. Глаза у неё были мокрые, но она улыбалась.       — Вы опять со своими шутками. Я серьёзно вообще-то.       — А я всегда серьёзно, — ответил он. — Просто серьёзность у меня такая. Смешная. Они помолчали. Фонтан журчал, голуби ворковали, дети кричали. Потом Катя вдруг сказала:       — Андрей Александрович, а вы не жалеете?       — О чём?       — О том, что не женились. Что у вас нет детей. Что вы один. Он вздохнул и потянулся за новой сигаретой, но, поколебавшись, убрал пачку обратно.       — Иногда жалею, — признался он. — Особенно когда вижу вас, Тихоновых. У вас семья — это прямо… ну, настоящая семья. Где друг за друга горой. Где отец может одним взглядом двух амбалов разогнать. Где сестра за брата переживает, а брат за сестру. И даже когда вы ругаетесь — вы всё равно вместе. У меня такого никогда не было.       — Но у вас есть мы, — сказала Катя.       — Что? — он повернулся к ней.       — Мы — ваша семья, — повторила она, глядя ему в глаза. — Папа, Олег, я. И не надо говорить, что это не так. Миронов смотрел на неё, и лицо его вдруг поменялось. Обычная усмешка исчезла, уступив место чему-то беззащитному и очень настоящему. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент к фонтану, запыхавшись, подбежал Олег.       — Вот вы где! — выпалил он, упираясь руками в колени и переводя дух. — Я вас по всему парку ищу! Там такое! В павильоне космонавтики настоящий спутник показывают! И тренажёр есть, на котором космонавты тренируются! Андрюха, пошли, тебе понравится! Миронов моргнул и, словно проснувшись, снова нацепил свою привычную ухмылку.       — Ну, раз спутник — тогда конечно. Бандитка, ты с нами?       — Идите, — она улыбнулась и махнула рукой. — Я вас догоню. Только кеды надену. Олег схватил Миронова за рукав и потащил к павильону, на ходу что-то возбуждённо рассказывая. Андрей, увлекаемый этим вихрем, обернулся на мгновение и встретился с Катей взглядом. Она кивнула ему — мол, идите, всё в порядке. И он улыбнулся в ответ — не своей обычной улыбкой, а другой, тёплой, почти смущённой. Той, которую видели только те, кого он действительно считал своими.