Все началось с красных кед

      Вечер опустился на Москву душный и тяжёлый, как мокрое одеяло. С реки тянуло сыростью, и небо на западе подёрнулось сизой дымкой — собиралась гроза. В квартире Тихоновых окна были распахнуты настежь, но сквозняка всё равно не было, и воздух стоял густой и неподвижный. Катя сидела у себя в комнате и читала, когда услышала, как хлопнула входная дверь, а затем послышался голос Олега, резкий и злой, каким она его никогда раньше не слышала.       — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказал?! Она отложила книгу и прислушалась. Сердце забилось быстрее. Разговор шёл сначала из прихожей, потом переместился на кухню, голоса звучали всё громче и громче.       — Я сказал то, что думаю, — ответил отец. Голос его был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение, как в натянутой струне. — Ты не готов. Твой мастер мне вчера звонил. Сказал, что ты срываешь репетиции, что ты позволяешь себе хамить, что ты считаешь себя звездой, хотя ещё даже не доучился. И этот твой этюд, который ты мне вчера показывал — это сыро. Это не уровень. Тебе нужно ещё минимум год работать, прежде чем…       — Прежде чем что? — перебил Олег. В его голосе зазвенела такая обида, что Катя поёжилась. — Прежде чем я стану достоин твоей фамилии? Так я её и не ношу! Я Меньшиков, забыл? Я специально взял псевдоним, чтобы ты не говорил, что я твоими заслугами пользуюсь!       — Олег, успокойся.       — Нет, это ты успокойся! — он почти кричал. — Ты всю жизнь только и делаешь, что говоришь мне, что я не дотягиваю! «Сыро», «не уровень», «не готов»! А ты мне хоть раз сказал, что я молодец, что ты гордишься мной? Никогда! Ты только и умеешь, что критиковать! Как будто я тебе не сын, а какой-то бесталанный студент, которого ты по ошибке пустил в свой дом! Катя замерла. Она слышала, как скрипнул стул — видимо, отец поднялся. И тут раздался голос Вячеслава Васильевича — глухой, низкий, полный сдерживаемой ярости:       — Ты закончил?       — Нет, не закончил! — Олег явно вошёл в раж. — Ты думаешь, я не знаю, почему ты меня всё время гнобишь? Потому что я не такой, как ты! Потому что у меня свой путь, свой стиль, свой взгляд! А тебе надо, чтобы всё было по-твоему, чтобы я был твоей копией, твоим продолжением! Но я — это я! И если ты этого не можешь принять, то, может, тебе вообще не стоило заводить детей! Именно в этот момент входная дверь открылась — Миронов, услышавший шум за соседской дверью, решил войти и застал всю эту сцену едва ли не целиком. Он замер на пороге гостиной, переводя взгляд с Олега на Вячеслава Васильевича и обратно.       — Что за шум? — как обычно решил начать с шутки Миронов.       — Не лезь, Андрюха! — рявкнул Олег. — Это не твоё дело! Это семейное!       — Олег, — Вячеслав Васильевич повысил голос.       — Что «Олег», пап?! Что «Олег»? Может, мне вообще уйти?! Может, я тебе не сын, а так, недоразумение?!       — Олег, прекрати, — в голосе отца зазвучала сталь.       — А то что?! — Олег шагнул к нему, сжимая кулаки. — Что ты мне сделаешь? Ударишь? Ну давай! Покажи, какой ты мужик! Ты же на больше и не способен! И вот тут Миронов, до этого стоявший в дверях, сорвался с места. Он пересёк комнату в три шага, схватил Олега за плечо, развернул к себе и — без замаха, коротко и хлёстко — ударил его в скулу. Олег пошатнулся, схватился за лицо и уставился на друга ошарашенными глазами. В комнате повисла мёртвая тишина. Катя в дверях ахнула и зажала рот ладонью. Вячеслав Васильевич не шелохнулся, но в его глазах что-то мелькнуло — то ли одобрение, то ли удивление.       — Ты… ты меня ударил? — произнёс Олег, всё ещё держась за скулу. — Андрюха, ты… ты охренел?!       — Заткнись, — голос Миронова прозвучал глухо и очень серьёзно. — Просто заткнись на минуту. И послушай. Андрей отпустил его плечо и отступил на шаг. Руки у него дрожали, но он сунул их в карманы, чтобы скрыть это.       — Пошли, — сказал он Олегу. — Выйдем.       — Куда?       — В подъезд. Или ты хочешь продолжать этот цирк при сестре и отце? Олег бросил взгляд на Катю, которая всё ещё стояла в дверях, бледная и испуганная, потом на отца, который не двинулся с места и смотрел на него с тем непроницаемым выражением лица, что так бесило Олега всю жизнь. Он ничего не сказал, только кивнул и вышел вслед за Мироновым. В подъезде было темно и пахло сыростью. Лампочка на их этаже опять перегорела, и только тусклый свет из окна падал на выщербленные ступени. Олег прислонился к стене, потирая ушибленную скулу, и молча смотрел на Миронова. Тот, в своей обычной манере, закурил и сделал несколько глубоких затяжек, прежде чем заговорить.       — Дай сигарету, — произнёс Олег глухо.       — Нет, — отрезал Миронов. — Ты сейчас не курить должен, а слушать. И ты будешь слушать. Или, я тебе клянусь, ещё раз получишь в морду. Олег хмыкнул, но промолчал.       — У тебя хороший отец, Меньшиков, — произнёс Андрей, нервно сжимая сигарету пальцами. — Очень.       — Это всё? — усмехнулся Олег. — Тогда я пошёл! Но Миронов его не отпустил, лишь крепче взялся за его руку.       — Ты знаешь, я в детстве мечтал стать актёром, — начал Андрей негромко, глядя куда-то в стену. — Не просто мечтал, как все дети мечтают стать космонавтами или пожарными. Я бредил этим. Я в шесть лет уже знал, что пойду на сцену. У меня и кумиры были — Яхонтов, Жаров, Бабочкин. Я часами мог сидеть у радиоприёмника и слушать спектакли. А потом, когда чуть подрос, начал бегать во МХАТ, смотреть всё подряд, пробираться на галёрку. Я жил этим, понимаешь? Дышал. Он замолчал, сделал затяжку и продолжил:       — И вот однажды, когда мне было лет пятнадцать, я собрался с духом и решил сообщить об этом отцу. Представляешь, так и подошёл к нему и сказал: «Папа, я хочу быть актёром. Я уже всё решил. Я буду поступать в театральный». Знаешь, что он мне ответил? Олег покачал головой.       — Он сказал: «Если будешь этим клоуном, то не сын ты мне больше. Видеть тебя, паскуду, не хочу». Миронов проговорил это ровно, даже спокойно, но Олег услышал, как дрогнул его голос на последнем слове.       — И всё? — спросил он тихо.       — И всё, — Андрей пожал плечами. — С тех пор прошло больше десяти лет. Я стал актёром. Я играю в Театре сатиры. Я снялся в фильме, который посмотрела вся страна. Меня узнают на улице. Мне пишут письма поклонницы. А мой отец — он ни разу не пришёл на мой спектакль. Ни разу. Он не видел меня на сцене. Он не знает, кем я стал. И знаешь, что самое поганое? Олег молчал.       — Самое поганое — что мне до сих пор больно, — Миронов затушил сигарету о подоконник и резко, зло выбросил окурок в окно. — Мне двадцать семь лет. Я взрослый мужик. Я всего добился сам. Но каждый раз, когда я выхожу на сцену, я думаю: «А что бы он сказал? Понравилось бы ему? Или он по-прежнему считает меня клоуном?» Это не проходит, Олежка. Это сидит внутри и жрёт тебя всего. Он повернулся к другу и посмотрел ему прямо в глаза.       — А теперь послушай меня внимательно, — произнёс он серьёзно. — У тебя есть отец. Он здесь. Он рядом. Он переживает за тебя и хвалит тебя — может, не теми словами, которые ты хотел услышать, но он хвалит. Я сам слышал, как он говорил про тебя: «У Олежки талант. Весь в меня, но лучше». Ты слышишь? «Лучше». Он так сказал. А ты сейчас стоишь и орёшь на него, что он тебя не ценит. Да ты просто не знаешь, что такое — когда тебя действительно не ценят. Когда от тебя отказываются. Когда тебе говорят: «Ты мне больше не сын». Олег опустил голову. Руки его всё ещё подрагивали, но злость уже ушла, уступив место чему-то другому — то ли стыду, то ли растерянности.       — Андрюха, я… — начал он, но Миронов его перебил.       — Ты дурак, Меньшиков. Талантливый, но дурак. Ты сейчас стоишь и плюёшь в колодец, из которого тебе ещё пить и пить. Твой отец — он тебя любит. Он не умеет этого показывать, он такой человек — сдержанный, закрытый. Но он за тебя любого порвёт. И ты должен ценить это. Потому что не у всех есть такой отец. Далеко не у всех… В подъезде повисла тишина. Олег стоял, привалившись спиной к стене, и смотрел в пол. Скула у него горела от удара, но он уже не чувствовал этой боли. Ему было стыдно.       — Я поговорю с ним, — сказал он наконец. — Извинюсь.       — Правильно, — кивнул Миронов. — По крайней мере, он тебя действительно ждёт. Олег медленно, словно преодолевая сопротивление, двинулся к двери. У порога остановился и, не оборачиваясь, спросил:       — Андрюх. А ты со своим отцом… Ты пробовал помириться? Миронов горько усмехнулся и достал из пачки новую сигарету.       — Пробовал. Несколько раз. Он трубку бросает, когда слышит мой голос. Так что… — он щёлкнул зажигалкой и выпустил дым в потолок. — Иди уже. Тебе повезло больше, чем мне. Не потеряй это из-за своей дурости. Олег кивнул и скрылся за дверью квартиры. Вскоре, спустя пару минут, дверь квартиры мягко приоткрылась, и в щель просунулась катина голова. Она огляделась, заметила Миронова, стоявшего у окна с неизменной сигаретой, и выскользнула в подъезд, аккуратно притворив за собой дверь. Несколько секунд она просто стояла, прислонившись спиной к дверному косяку, и смотрела на Андрея. Он не оборачивался, но она знала, что он её заметил — уши у него всегда были как локаторы.       — Там Олег с папой разговаривают, — сказала она негромко. — Я решила, что им лучше не мешать.       — Правильно решила, — отозвался Миронов, выдыхая дым в приоткрытое окно. — Семейные разборки — это такое дело, тут всегда кто-то третий лишний. Даже если этот третий — родная сестра. Катя подошла ближе и встала рядом, опираясь локтями на подоконник. За окном шумел дождь, косые струи хлестали по стеклу, и где-то вдалеке всё ещё громыхал гром, но гроза уже уходила — раскаты становились всё тише и реже. В подъезде пахло табаком и мокрой листвой, и этот запах был странно успокаивающим.       — Андрей Александрович, — позвала Катя.       — М?       — Я слышала. Всё, что вы Олегу сказали. Про вашего отца. Про то, что он вам сказал, что вы ему больше не сын. Я… — она запнулась, подбирая слова. — Я не должна была, наверное. Но я стояла за дверью и слышала. И мне очень жаль. Правда. Миронов глубоко затянулся и медленно выпустил дым. Он всё ещё смотрел в окно, и Катя не видела его лица, но заметила, как напряглись его плечи.       — Да ладно, бандитка, — голос его звучал нарочито легко, даже слишком. — Чего уж теперь. Подумаешь, семейная драма. У каждого артиста должна быть душещипательная история. Иначе какая из него звезда?       — Андрей Александрович.       — Что? Ну правда, — он наконец повернулся к ней и нацепил свою обычную ухмылку. — Ты посмотри на меня: красивый, талантливый, машина есть, поклонницы у подъезда дежурят. А в анамнезе — трагическая фигура отца-тирана. Ну разве не идеальный портрет? Прямо хоть сейчас в романе описывай. «Герой нашего времени», часть вторая. Катя покачала головой.       — Вы опять прячетесь.       — Чего?       — Вы всегда так делаете. Когда вам больно или неловко, вы начинаете шутить. Я уже выучила. Это у вас такая… броня. Миронов открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Он смотрел на Катю — на эту шестнадцатилетнюю девчонку в джинсах и растянутой футболке брата, с растрёпанным хвостом и красными кедами, — и вдруг понял, что она видит его насквозь. И это было странно. И немного страшно. И в то же время — удивительно приятно.       — Ладно, бандитка, — сказал он, сдаваясь. — Поймала. Шутки — это моя защита. Ну, знаешь, как у ежа иголки. Только я не ёж, а немного другое животное. На какую букву — сам догадаешься.       — На букву «д», — немедленно отреагировала Катя. — Дурак.       — Ого, — он приподнял бровь. — А вот это уже оскорбление. Между прочим, я мог бы обидеться.       — Но не обидетесь.       — Не обижусь, — согласился он и затушил сигарету. — Потому что ты права. Я дурак. И я прячусь. Но знаешь, это не самая плохая стратегия. По крайней мере, она работает.       — До тех пор, пока рядом не оказывается кто-то, кто вас знает слишком хорошо, — заметила Катя.       — Типа тебя?       — Типа меня. Ну, или Олега с папой.       — Да уж, — он усмехнулся. — С вами, Тихоновыми, не соскучишься. Вы как спецназ: окружаете, обезоруживаете и заставляете говорить о чувствах. Прямо террор какой-то. Катя улыбнулась и снова отвернулась к окну. Дождь начал стихать, и сквозь тучи робко пробивались первые лучи заходящего солнца. В лужах на асфальте отражалось небо — серое, с розовыми проблесками. Где-то внизу, во дворе, залаяла собака, и ей ответила другая.       — Андрей Александрович, — снова позвала Катя.       — Бандитка, — он усмехнулся. — Ты сегодня прямо как моя совесть. Всё зовёшь и зовёшь. Что на этот раз?       — Вы говорили Олегу, что он не знает, как ему повезло с отцом. Это правда. Но знаете… вам тоже повезло.       — Мне? — он поднял бровь. — И в чём же?       — В том, что вы встретили нас. Ну, Тихоновых. И мы вас встретили. И теперь у вас есть… ну, не знаю. Люди, которые за вас переживают, которым вы не безразличны. Это ведь тоже семья. Может, не по крови, но… по сути. Миронов молчал. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то медленно, осторожно оттаивает — то, что он так долго и так старательно замораживал. Он хотел было ответить шуткой, но шутка не шла. Хотел отмахнуться, но не мог. Потому что она была права. Чёрт возьми, эта девчонка в красных кедах была абсолютно, стопроцентно права.       — Знаешь что, бандитка, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал неожиданно мягко. — Ты иногда говоришь такие вещи, от которых у меня дар речи пропадает. А для актёра это, между прочим, профессиональный риск.       — Значит, я хорошо справляюсь, — ответила она и улыбнулась. Он покачал головой и полез в карман за новой сигаретой, но, поколебавшись, убрал пачку обратно.       — Ладно, — сказал он, отлепляясь от подоконника. — Раз уж мы тут стоим и ведём душеспасительные беседы, у меня есть предложение.       — Какое?       — Там, — он кивнул в сторону двери Тихоновых. — Сейчас идёт серьёзный мужской разговор. Олежка извиняется, твой отец, вероятно, молча кивает, и в целом это трогательная сцена, которую не стоит прерывать посторонним. А я в этой квартире — посторонний. Ты, кстати, тоже, хоть и по другим причинам. Поэтому предлагаю тебе временную политическую эмиграцию.       — Куда?       — Ко мне, — он пожал плечами. — У меня есть чай. Кажется, даже печенье где-то завалялось. И джаз. Джаз, кстати, отличный. Я тебе ещё не ставил ту пластинку, которую на прошлой неделе купил. Элла Фицджеральд. Слушаешь — и как будто всё не так уж плохо. Катя на мгновение поколебалась. Она бросила взгляд на дверь своей квартиры, за которой было тихо — слишком тихо, — и перевела взгляд на Миронова. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, но в его глазах она видела другое — он не хотел сейчас оставаться один. Он только что вывернул душу перед лучшим другом и теперь нуждался в ком-то, кто не будет задавать вопросов, а просто посидит рядом.       — Хорошо, — сказала она. — Только если печенье действительно есть. А то я с утра ничего не ела.       — Бандитка, — он прижал руку к сердцу в театральном жесте. — Неужели я похож на человека, который стал бы врать про печенье?       — Похожи, — ответила она без колебаний.       — Всё, — он картинно вздохнул и направился к своей двери. — Никакого печенья тебе не будет. Только чай. В наказание за недоверие.       — Тогда я не пойду.       — Ладно-ладно, — он обернулся и усмехнулся. — Будет тебе печенье. Шантажистка. Он отпер дверь и пропустил Катю вперёд. В его квартире, как всегда, царил лёгкий творческий беспорядок: на стульях лежали какие-то сценарии, на подоконнике стояла пепельница с горой окурков, а на проигрывателе уже лежала пластинка — та самая, с Эллой Фицджеральд. Катя скинула кеды в прихожей и прошла на кухню, где тут же по-хозяйски включила чайник.       — Вы садитесь, — скомандовала она, оборачиваясь к Миронову, который застыл в дверях кухни. — Я сама всё сделаю. А то вы ещё печенье не найдёте.       — Вообще-то это моя квартира, — заметил он.       — А вы все равно садитесь. В конце концов, дайте мне за вами поухаживать! Миронов хмыкнул, но спорить не стал. Он опустился на стул, закинул ногу на ногу и стал смотреть, как Катя деловито роется в его шкафчиках, находит заварку, чашки, сахар и то самое печенье, которое он действительно купил неделю назад и успел про него забыть. В её движениях была какая-то очень домашняя, очень уютная уверенность, и он вдруг поймал себя на мысли, что ему это нравится. Нравится, что в его холостяцкой берлоге кто-то хозяйничает. Нравится, что этот кто-то — Катя. Нравится, что она не боится его, не смотрит как на звезду, а просто говорит «вы дурак» и ищет печенье в его шкафчиках. Чайник закипел. Катя заварила чай, разлила по чашкам и уселась напротив. Миронов взял свою чашку, подул на горячий пар и посмотрел на Катю поверх фарфорового ободка.       — Ну, бандитка, — произнёс он, — давай рассказывай.       — Что рассказывать?       — Всё. Как у тебя с Яником. Как у тебя с отцом. Как у тебя вообще дела. Мы с тобой последние дни только и делали, что разбирались с моими проблемами. А у тебя, между прочим, жизнь тоже не стоит на месте. Катя улыбнулась и обхватила чашку ладонями. Чай был горячий, и пар приятно согревал лицо.       — С Яником мы помирились, — сказала она. — Он извинился. Ну, за ту ревность. Сказал, что дурак и что больше так не будет.       — Правильно сказал, — кивнул Миронов. — Потому что он действительно дурак. Но дурак влюблённый, а это, знаешь ли, особый подвид. Они все такие.       — Вы прямо специалист, — хмыкнула Катя.       — Я артист. Я играю влюблённых дураков на сцене. Так что да, специалист. А с отцом что? Катя пожала плечами.       — С папой тоже всё хорошо. После смерти дяди Лёши он был сам не свой, но сейчас вроде отошёл. Мы же на ВДНХ вот ездили и ему, по-моему, стало легче. Он вообще… — она замялась. —…мне сказал, что гордится нами. Мной и Олегом. Впервые за долгое время. Так прямо и сказал.       — А Олежка, выходит, просто этого не слышал, — заметил Миронов. — Ему бы тоже не помешало.       — Олег много чего не слышит, — вздохнула Катя. — Он вообще такой… он только себя слушает. Но он хороший. Просто вспыльчивый.       — Весь в отца, — хмыкнул Миронов. — Только Вячеслав Васильевич свою вспыльчивость прячет за спокойствием, а Олежка — нет. Но это придёт. С возрастом. Катя кивнула и отпила чай. Они помолчали, слушая, как за окном шумит дождь и как из гостиной доносится тихий, обволакивающий голос Эллы Фицджеральд. Миронов смотрел куда-то в стену, но лицо его было расслабленным и почти умиротворённым.       — Знаете, — сказала Катя вдруг. — А мне нравится у вас. Тут уютно.       — Это потому что ты здесь, — ответил он, не подумав, и тут же осёкся. — В смысле, когда ты приходишь, сразу порядок наводится. Мне бы такую домработницу. С красными кедами и ядовитым языком.       — Обойдётесь, — фыркнула Катя. — Я вам не домработница.       — Жаль, — он улыбнулся. — А то я бы платил тебе печеньем. Они просидели так, наверное, около часа. Пили чай, ели печенье, слушали джаз. Миронов рассказывал какие-то смешные истории из театральной жизни, Катя смеялась, а потом и сама рассказывала про школу, про учителей, про то, как они с Яником каждое утро встречались у подъезда и шли вместе, и как Ленка Ковалёва от зависти чуть не лопнула. Миронов слушал, кивал, улыбался и думал о том, что вот оно — то, чего ему не хватало все эти годы. Не славы, не поклонниц, не машины. А вот этого: тёплой кухни, горячего чая и человека напротив, с которым можно просто поговорить. Обо всём и ни о чём в общем. Когда за стеной, в квартире Тихоновых, послышались шаги и голоса — уже спокойные, без крика — Катя поднялась.       — Кажется, они закончили, — сказала она, прислушиваясь. — Пойду я, наверное.       — Давай, бандитка, — Миронов тоже встал и проводил её до двери. — Спасибо за компанию.       — Вам спасибо, — она обернулась на пороге. — За чай. И за джаз. И за то, что вы есть.       — О, опять началось, — он театрально закатил глаза. — Сейчас я расплачусь.       — Вы не умеете плакать, — парировала Катя.       — Умею. Но только в кадре. И за отдельную плату. Она улыбнулась и вышла в подъезд в одних носках (впрочем, идти ей все равно было от силы два шага). Миронов закрыл за ней дверь и ещё некоторое время стоял в прихожей, глядя на её красные кеды, оставленные у порога.       — Бандитка, — произнёс он в пустоту, усмехаясь. — Ты кеды забыла. Но она уже не слышала.