Глава 22. «Ты здесь самая красивая, остальное не важно»
3 июля 2026 г., 13:29
Вечер обещал быть особенным. Катя поняла это ещё днём, когда Яник, позвонив ей, вдруг стал каким-то непривычно серьёзным и, запинаясь, сказал, что хочет пригласить её не просто погулять, а «сходить кое-куда». Куда именно — он не уточнил, но по тому, как он тщательно подбирал слова и как — Катя уверена — отводил глаза, было ясно: планируется что-то более взрослое, чем их обычные посиделки в парке или поедание пирожков на скамейке у булочной. Катя, разумеется, сделала вид, что ничего особенного не происходит, но, оставшись одна, тут же бросилась к шкафу.
Выбор пал на платье. Светлое, аккуратное, в котором она была на своём дне рождения — оно висело в шкафу почти нетронутое, и Катя, прикладывая его к себе перед зеркалом, вдруг поняла, что с апреля успела немного повзрослеть. Платье сидело теперь иначе: чуть свободнее в талии, зато в груди стало тесновато. Но в целом — вполне себе. Она покрутилась перед зеркалом, осталась довольна и, повинуясь какому-то внезапному порыву, полезла на верхнюю полку шкафа, где у неё хранились туфли.
Туфли были мамины. Старые, ещё до автомобильной аварии, в которой она и погибла, — бежевые лодочки на небольшом, но всё-таки каблуке. Катя нашла их случайно, когда разбирала мамины вещи год назад, и тогда просто не смогла выбросить. Они пахли пылью и духами «Красная Москва», и когда Катя их надела, у неё на мгновение перехватило дыхание. А ведь мама носила их в театр, мама в них танцевала с отцом, мама в них была красивой — такой, какой Катя её и запомнила.
— Ну что, мам, — прошептала она, глядя в зеркало. — Давай сегодня я в них погуляю, хорошо? Надеюсь, ты не будешь против…
Туфли были чуть великоваты, но Катя решила, что это не страшно. Она сделала несколько неуверенных шагов по комнате, покачнулась, едва не упала, но всё же удержала равновесие. Ходить на каблуках оказалось той ещё задачкой — совсем не то, что бегать в кедах. Но ничего. Ради такого вечера она была готова потерпеть.
Она как раз заканчивала подкрашивать губы перед зеркалом в прихожей, когда дверь без стука распахнулась, и на пороге возник Миронов. В одной руке он держал её красные кеды, в другой — неизменную сигарету. Увидев Катю при полном параде, он замер на пороге, присвистнул и медленно, с расстановкой, оглядел её с головы до ног.
— Та-а-ак, — протянул он, прищуриваясь и стряхивая пепел прямо на лестничную клетку. — Это что за явление Христа народу?
— Андрей Александрович! — Катя вспыхнула и резко обернулась. — Вы бы хоть стучались!
— Я стучался. Ты не слышала, — он шагнул в прихожую и демонстративно потряс кедами в воздухе. — Я, между прочим, как добрый сосед, принёс тебе твою обувь, которую ты вчера забыла у меня в квартире. А ты, вместо того чтобы зайти и забрать, решила перейти на более тяжёлую артиллерию? Настолько гордость не позволяла ко мне за кедами зайти?
Катя упёрла руки в боки.
— Ничего я не переходила! Просто… у меня сегодня планы. Важные. А кеды к этому платью не подходят.
— Гляди-ка, — проговорил Миронов с усмешкой. — Планы у неё. Ну-ну. И что же это за планы, ради которых ты нарядилась, как на приём к английской королеве?
— Не ваше дело, — отрезала она, но щёки предательски порозовели.
— А-а-а, — он ухмыльнулся и скрестил руки на груди. — Ну тут всё понятно — у девчонки нашей опять свидание. И куда на этот раз? На ВДНХ? В парк? Или, может, в ресторан?
— Не знаю, — честно ответила Катя. — Он сказал, что это сюрприз.
— Сюрприз, — Миронов хмыкнул. — Ну, тогда понятно, почему ты на каблуках. Хочешь произвести впечатление. Это правильно. Но ты на них вообще ходить-то умеешь?
— Умею, — солгала она.
— Ага, конечно, — он кивнул на её ноги. — Ты сейчас стоишь, вцепившись в спинку стула. А ну, пройдись.
— Андрей Александрович!
— Пройдись-пройдись. Я должен убедиться, что ты не свернёшь себе шею на первом же бордюре. А то потом твой отец меня опять будет подозревать во всех смертных грехах. Мол, «Андрей, куда ты смотрел? Почему не уберег?» А я ему: «Вячеслав Васильевич, она сама». А он мне: «Ты старше, ты должен был предвидеть». Ну и так далее. Кошмар, в общем.
Катя закатила глаза, но всё же отпустила стул и сделала несколько шагов. Получилось не очень — она покачнулась на повороте, — но Миронов не засмеялся. Он смотрел на неё внимательно и даже, кажется, одобрительно.
— Нормально, — вынес он вердикт. — Для первого раза. Главное — не беги в них. И по лестнице спускайся боком, держась за перила. Поняла?
— Поняла, — буркнула она.
— Да и вообще, — он сунул кеды на обувную полку и, выпрямившись, вдруг стал серьёзным. — Бандитка, ты красивая. Очень. Платье хорошее, туфли эти… они, по-моему, твоей мамы, да?
Катя вздрогнула и опустила глаза.
— Да.
— Я так и подумал. Они тебе идут. Но ты помни: если этот твой Яник не оценит — я ему лично выскажу. У меня как раз кулаки чешутся после той драки.
— Андрей Александрович!
— Шучу, шучу, — он примирительно поднял руки. — Не буду я его бить. По крайней мере, без веской на то причины.
Катя покачала головой и невольно улыбнулась. С Мироновым невозможно было долго оставаться серьёзной. Он словно специально делал всё, чтобы вывести её из задумчивости — и у него это отлично получалось.
— Вы невыносимы, — сказала она.
— Есть такое, — охотно согласился он. — Но ты всё равно меня любишь.
— С чего вы взяли?
— Потому что я очаровательный. И потому что я принёс тебе кеды. И потому что я сейчас уйду и не буду мешать твоему свиданию, — он театрально поклонился. — Разрешите откланяться, Катерина Вячеславовна. Желаю вам приятного вечера. И помните про лестницу. Боком. За перила.
— Уйдите уже, а, — Катя замахнулась на него расчёской, но Миронов ловко увернулся и уже шагнул к двери, когда в прихожей раздался звонок.
Они замерли. Катя перевела взгляд на дверь, потом на Миронова. Тот пожал плечами, развернулся и, прежде чем она успела его остановить, открыл дверь.
На пороге стоял Яник.
Он был одет с явной претензией на элегантность: отглаженная рубашка, тёмные брюки, начищенные до блеска туфли, а в руках — небольшой букет полевых ромашек. Увидев вместо Кати Миронова, он на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки. Лицо его сделалось чуть более настороженным, но не испуганным — он не отступил и не отвёл взгляда.
— Здрасьте, — сказал он спокойно.
— Здрасьте-здрасьте, — Миронов, ничуть не смутившись, оглядел его с головы до ног и одобрительно хмыкнул. — Не иначе как кавалер к нам тут пожаловал.
Он протянул руку. Филипп, чуть помедлив, пожал её. Рукопожатие вышло крепким, мужским — ни одна сторона не собиралась уступать.
— Пожаловал, — ответил Яник вполне уверенно. — А вы тут каким ветром? Опять цепочку с кулоном решили проверить? — в его глазах сверкнула ревность.
— Боже упаси, — улыбнулся мужчина в ответ.
В этот момент из комнаты вышла Катя и замерла, увидев эту картину: Миронов и Яник стояли в прихожей, пожимали друг другу руки. Никакого напряжения, никакой ревности — по крайней мере, внешне. Она выдохнула с облегчением.
— О, а вот и виновница торжества, — Миронов обернулся к ней и подмигнул. — Ну, бандитка, я пошёл. А ты, молодой человек, — он снова повернулся к Янику. — Береги её, как зеницу ока, понял?
— Разберусь как-нибудь, — ответил Филипп, и в его голосе прозвучала нотка вызова, но очень мягкая, почти незаметная.
— Ну-ну, — Миронов усмехнулся и вышеёл в подъезд. Уже закрывая дверь, он бросил через плечо: — Кать, помни про лестницу. Боком. За перила.
— Идите уже! — крикнула она, и дверь захлопнулась.
Оставшись вдвоём, Катя и Яник некоторое время смотрели друг на друга, словно не зная, что сказать. Потом Филипп протянул ей ромашки и произнёс:
— Ты красивая.
— Спасибо, — она взяла букет и улыбнулась. — Ты тоже ничего. Рубашка новая?
— Ага, — он смущённо поправил ворот. — Мать опять сказала, что я должен выглядеть «прилично». Куда мы идём, кстати, она не знает. Я ей сказал, что просто гулять.
— А на самом деле?
— На самом деле… — он загадочно улыбнулся. — Это сюрприз. Пойдём.
Он взял её за руку, и они вышли в подъезд. На лестничной клетке Миронова уже не было, но запах его сигарет ещё витал в воздухе, и Катя невольно улыбнулась. Сегодняшний вечер обещал быть хорошим. А всё остальное — подождёт.
***
Ресторан, куда привёл её Яник, назывался «Прага» — Катя слышала это название от отца, который пару раз бывал там с коллегами после премьер. Место считалось солидным, почти легендарным: белые скатерти, тяжёлые портьеры, официанты в накрахмаленных рубашках и меню без цен — это Катя заметила сразу, потому что цен не было ни на одной странице, а это могло означать только одно: если ты спрашиваешь, сколько стоит, значит, тебе здесь не место. У входа их встретил метрдотель — высокий, сухопарый мужчина с зализанными назад волосами и таким выражением лица, будто он только что съел лимон и остался крайне недоволен вкусом. Он окинул парочку быстрым, оценивающим взглядом, и Катя физически почувствовала, как он мысленно подводит итог: платье простое, туфли старые, рубашка на парне хоть и отглаженная, но явно с чужого плеча. Слишком молоды. Слишком явно не из тех, кто обычно ужинает в «Праге». — Молодые люди, — произнёс он с той интонацией, какой говорят с теми, кого собираются выставить за дверь. — Боюсь, у нас сегодня все столики… — Янковский, — спокойно перебил его Филипп. — Столик на фамилию Янковский. Я бронировал вчера днём. — Янковский? — Это мой отец. Метрдотель моргнул. Что-то в его лице неуловимо изменилось — не то чтобы он испугался, но стал заметно собраннее. Фамилия Янковского в театральных и кинематографических кругах Москвы звучала весомо, и этого оказалось достаточно. — Одну минуту, — произнёс он уже совсем другим тоном и принялся листать журнал бронирований. — Да, действительно. Янковский. Прошу прощения за задержку. Проходите, пожалуйста. Ваш столик у окна. Их проводили в зал. Катя шла, стараясь не споткнуться на каблуках и не выдать своего волнения. Внутри «Прага» оказалась именно такой, какой она её себе и представляла: огромные хрустальные люстры, живая музыка — где-то в углу негромко играл небольшой оркестр — белоснежные скатерти, тяжёлые серебряные приборы, официанты, двигающиеся бесшумно и почтительно. Пахло дорогим табаком, духами и чем-то вкусным, что доносилось из кухни. Публика была соответствующая: мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях и драгоценностях. Катя на мгновение почувствовала себя Золушкой, случайно попавшей на королевский бал, но Филипп, заметив её замешательство, легонько сжал её ладонь. — Всё нормально, — шепнул он. — Ты здесь самая красивая. Остальное не важно. Она улыбнулась и позволила усадить себя за столик. Официант — молодой парень с приятным лицом — подал меню, и Катя, открыв его, с облегчением увидела, что цен всё-таки нет только в том экземпляре, который лежал перед Филиппом. В её меню цены были, и она, быстро пробежавшись по цифрам, едва не ахнула. Но виду не подала. — Ты что будешь? — спросил Яник, не поднимая глаз от меню. — Честно говоря, я не очень голодна, — ответила она. — Может, что-нибудь лёгкое. — Тогда салат и горячее на ваш вкус, — он кивнул официанту. — А мне — бифштекс и картофельное пюре. Официант записал заказ и уже собирался уходить, когда Филипп вдруг добавил — небрежно, но с той особой интонацией, которая выдавала, что он явно репетировал этот момент перед зеркалом: — И бутылку красного вина. Сухого. Что-нибудь хорошее. На ваше усмотрение. Официант замер. Перевёл взгляд с Филиппа на Катю, потом обратно. — Простите, — произнёс он осторожно. — Но молодым людям вашего возраста… Яник молча вынул из кармана купюру и положил её на край столика. Движение было таким естественным, таким отточенным, что Катя на мгновение увидела в нём не того неуклюжего парня, который месяц назад стоял в прихожей с веником пожухлых гвоздик, а совсем другого человека — взрослого, уверенного, знающего себе цену. — Мы празднуем, — сказал он спокойно. — Никаких проблем не будет. Официант взял купюру, и она исчезла в его кармане так быстро, словно её там и не было. — Как скажете, — ответил он и удалился. Катя приподняла бровь. — Чаевые? Ты дал ему чаевые? — А что такого? — Филипп пожал плечами. — Отец говорит, что хорошие чаевые решают половину проблем. — Твой отец, похоже, знает толк в жизни, — заметила Катя. — Он актёр, — просто ответил Яник. — Актёры знают всё. Или делают вид, что знают. Это примерно одно и то же. Вино принесли через несколько минут. Официант откупорил бутылку, налил немного в бокал Филиппа и замер в ожидании. Яник, ничуть не смутившись, взял бокал, покрутил его в пальцах, вдохнул аромат и сделал крошечный глоток. Потом кивнул. — Хорошее. Спасибо. Катя смотрела на него, не в силах сдержать улыбку. Он явно копировал отца — она это видела, — но копировал так старательно и так трогательно, что ей хотелось его расцеловать прямо здесь, при всех этих чопорных официантах и дамах в бриллиантах. Когда бокалы были наполнены, Яник поднял свой и посмотрел на неё. — За что пьём? — спросила Катя. — За тебя, — просто ответил он. — За то, что ты есть. Она чокнулась с ним и сделала глоток. Вино оказалось терпким, чуть вяжущим, с привкусом вишни и чего-то ещё, что она не могла определить. Оно обожгло горло и тут же разлилось теплом по всему телу. Катя, никогда раньше не пившая ничего крепче кефира — тот треклятый коньяк, выпитый из горла, можно и вовсе не считать, к тому же, тот раз закончился обмороком, — почувствовала, как по телу пробежала лёгкая, приятная дрожь. — Вкусно, — призналась она. — Согласен, — кивнул Яник. Они выпили ещё по глотку, потом ещё. К тому моменту, как принесли горячее, бутылка опустела наполовину, и Катя чувствовала, как мир вокруг становится чуть более мягким и расплывчатым. Звуки оркестра сделались объёмнее, свет люстр — теплее, а лицо Яника напротив — ещё более родным и любимым. Они ели, разговаривали, смеялись. Филипп рассказывал про отца, про его съёмки, про то, как однажды тот пришёл домой в костюме своего персонажа из щита и меча и забыл переодеться, и соседи потом неделю шарахались от него, как от прокаженного. Катя слушала и чувствовала, как напряжение последних дней — ссора с Мироновым, примирение, разговор о смерти, драка, олежкина истерика, — всё это отступает, тает, уходит куда-то далеко-далеко. Сейчас были только она и он, и вино, и музыка, и вокруг них словно больше ничего не существовало. Когда оркестр заиграл что-то медленное и тягучее, Яник вдруг поднялся и протянул ей руку. — Потанцуем? — Здесь? — она огляделась. На небольшой площадке перед сценой уже танцевало несколько пар — взрослых, солидных, — и никто не смотрел на них с осуждением. — Здесь, — подтвердил он. — Ты же умеешь танцевать. Ты сама говорила. — Это Миронов меня учил, — призналась она. — Вот и отлично, — он улыбнулся. — Значит, я ему благодарен. Пошли. Она вложила свою ладонь в его, и они вышли на танцпол. Катя положила руку ему на плечо, он обнял её за талию, и они закружились — медленно, немного неуклюже, но удивительно слаженно. Катя смотрела на него и не могла поверить, что это всё происходит с ней. Что она — шестнадцатилетняя Катя Тихонова — танцует в «Праге» со своим Яником, пьёт красное вино и чувствует себя героиней какого-то невероятного, почти сказочного фильма. — Ты сегодня потрясающе выглядишь, — голос его прозвучал хрипло. — Ты тоже, — ответила она. — Особенно когда давал официанту чаевые. Это было очень… по-взрослому. — Я старался, — он усмехнулся. — Отец говорит, что мужчина должен уметь три вещи: зарабатывать деньги, заказывать вино и вести женщину в танце. Деньги я пока не зарабатываю, но остальное — пытаюсь. — Получается, — сказала Катя и вдруг, сама не ожидая от себя такой смелости, привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Прямо там, на танцполе, при всех. Яник моргнул и улыбнулся — широко, открыто, совершенно по-мальчишески. — За это надо выпить. — Обязательно. Они вернулись за столик и допили вино. К тому моменту, как они вышли из ресторана, на Москву уже опустилась ночь — тёплая, звёздная, полная летних запахов. Такси они поймали быстро. В машине Катя прижалась к плечу Филиппа и закрыла глаза. Ей было хорошо. Так хорошо, как не было уже давно. Вино мягко гудело в голове, в ушах всё ещё звучала музыка из ресторана, а тёплая ладонь Яника лежала на её руке, и она чувствовала на своей коже его дыхание — ровное, спокойное, родное. У подъезда они остановились. Поднялись по лестнице — Катя, как и обещала Миронову, держалась за перила, но не из страха упасть, а просто чтобы продлить момент. У двери квартиры она прислонилась спиной к дверному косяку и посмотрела на Филиппа. — Спасибо тебе, — сказала она. — Это был лучший вечер в моей жизни. — Я рад, что тебе понравилось, — ответил он и шагнул ближе. Их губы встретились — на этот раз без той неуклюжести, что была раньше. Вино сделало своё дело: исчезли скованность, стеснение, страх сделать что-то не так. Катя запустила пальцы в его волосы и ответила на поцелуй так, как никогда раньше не отвечала — смело, открыто, не думая о том, что их могут увидеть соседи. Филипп прижал её к двери, и она почувствовала, как его руки скользят по её талии, по спине, как он притягивает её всё ближе, и в какой-то момент она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он. Это длилось, наверное, целую вечность. Потом Яник наконец отстранился, тяжело дыша, и прижался лбом к её лбу. — Мне пора, — прошептал он. — А то, мне кажется, ещё чуть-чуть и я сейчас вообще не уйду, — парень усмехнулся. — Да… — так же шёпотом ответила Катя. — Завтра увидимся. — Обязательно, — он поцеловал её ещё раз — коротко, нежно, — и, отступив на шаг, направился к лестнице. На полпути он с улыбкой обернулся. — Я тебя люблю. — Я…тоже! Она стояла, всё ещё прижимаясь спиной к двери, и смотрела ему вслед, пока его шаги не стихли где-то внизу. Потом закрыла глаза и глубоко вздохнула. Заходить домой не хотелось совершенно. Хотелось стоять вот так, в темноте подъезда, и прокручивать в голове каждый момент этого вечера: ресторан, вино, танец, его руки на её талии, его губы. Алкоголь всё ещё гулял в крови, делая мир мягче, а мысли — путаными и сладкими. Дверь соседней квартиры скрипнула. Катя открыла глаза и увидела Миронова. Он стоял на пороге с сигаретой в одной руке и зажигалкой в другой, и вид у него был такой, словно он только что проснулся — волосы взъерошены, рубашка наполовину расстёгнута. — Бандитка? — он прищурился. — Ты чего тут стоишь в темноте, как привидение? — Я не привиде-ение, — ответила она. Голос прозвучал медленно, чуть растянуто, и Миронов тут же всё понял. — Та-а-ак, — протянул он, выходя в подъезд и прикрывая за собой дверь. — Я смотрю, вечер удался. Он подошёл ближе и внимательно всмотрелся в её лицо. Взгляд его скользнул по раскрасневшимся губам, по блестящим глазам, по припухшим векам — и он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни насмешки, ни осуждения. Скорее, что-то тёплое, почти отеческое. — Ты на себя в зеркало давно смотрела? — спросил он, закуривая. — У тебя сейчас такое лицо, как будто ты не в ресторане была, а как минимум на седьмом небе побывала. И, судя по губам, не одна. Катя смущённо прижала пальцы к губам, но улыбка всё равно пробивалась наружу — глупая, счастливая, совершенно пьяная улыбка. — Мы… Яник меня в «Прагу» водил, — сообщила она Андрею. — Там люстры вот такие, — она попыталась показать размер люстр руками, но потеряла равновесие, и Миронову привычным образом пришлось придержать её за локоть. — И вино было. Красное. Вкусное. И мы танцевали. Прямо там, на сцене. Ну, не на сцене, а рядом. Но всё равно. Это было… Так! Волше-е-ебно…! — Верю, — он улыбнулся, выпуская дым. — Знаешь, бандитка, наблюдать за тобой в таком состоянии — это отдельный вид удовольствия. Ты сейчас похожа на человека, который только что узнал, что мир не серый, а цветной. И это, я тебе скажу, безумно приятно. — Правда? — она посмотрела на него с той искренней, открытой улыбкой, которую он видел у неё только в самые лучшие моменты. — Правда, — кивнул он. — Ты сейчас светишься, как новогодняя ёлка в кремле. И я рад, что у тебя всё так хорошо складывается. Правда рад. Катя хихикнула и прислонилась спиной к стене, всё ещё не в силах перестать улыбаться. — Андрей Александрович, а вы когда-нибудь… ну, вот так же? — Что «так же»? — Ну, стояли в подъезде после свидания и не хотели заходить домой. Потому что внутри всё поёт. Миронов задумчиво затянулся, потом кивнул. — Было. Один раз. Очень давно. Но я в тот раз не в подъезде стоял, а на мосту. И не с девушкой, а с бутылкой портвейна. Но ощущения, думаю, похожие. — Вы невыносимы, — повторила Катя свою коронную фразу. — А ты пьяная, — парировал он. — И, судя по тому, как ты держишься за стену, тебе пора домой. Давай-ка, бандитка, марш в кровать. Завтра расскажешь мне всё в подробностях. — Вы даже не представляете, Андрей Александрович, он был как взрослый, — сказала Катя мечтательно. — Просто… как настоящий мужчина. Я даже не ожидала. — Ну, тогда я за него спокоен, — Миронов затушил сигарету и легонько подтолкнул её к двери. — Иди. И помни: завтра у тебя, скорее всего, будет болеть голова. А у меня есть отличное средство — рассол. Так что ты это, заходи, если что, — он подмигнул ей, вспомнив эту забавную фразу из сказки. Катя кивнула и, всё ещё улыбаясь, скрылась за дверью. Миронов остался в подъезде один. Он ещё немного постоял, глядя на закрытую дверь, потом усмехнулся каким-то своим мыслям и направился обратно к себе в дом. — Растёт бандитка, — пробормотал он с лёгкой усмешкой. — Совсем взрослая стала.
