Все началось с красных кед

      В замке провернулся ключ, дверь мягко отворилась, и Катя, стараясь не шуметь, проскользнула в тёмную прихожую. Она сбросила туфли, которые за вечер успели натереть ноги до мозолей, и на цыпочках двинулась к своей комнате. В голове всё ещё шумело, перед глазами плыли хрустальные люстры «Праги», а губы помнили вкус красного вина и поцелуев. Она уже почти добралась до спасительной двери, когда в прихожей вспыхнул свет.       — Катерина. Голос отца прозвучал негромко, но от неожиданности Катя вздрогнула и едва не потеряла равновесие — пришлось ухватиться за вешалку. Вячеслав Васильевич стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Он был в домашней рубашке, но было видно, что он не ложился — на столе за его спиной стояла пепельница, полная окурков, и остывшая чашка кофе. Значит, ждал.       — Пап, — выдохнула Катя, пытаясь придать голосу трезвость. Получилось не очень. — Ты чего не спишь?       — Я ждал тебя, — ответил он, и в его голосе послышались те стальные нотки, которые Катя успела невзлюбить ещё с детства. — Ты вообще знаешь, который час?       — Ну… поздно, — она опустила глаза.       — Поздно, — повторил он и шагнул ближе. — И от тебя пахнет спиртным. Она хотела оправдаться, хоть что-то соврать, но поняла, что бесполезно. Отец всегда знал, когда она врёт. Поэтому она просто кивнула.       — Пап, я правда, совсем немного. Буквально полбокала. Ну, может, чуть больше. Но это было вкусно! И Яник сказал, что красное вино полезно для сердца, и…       — Яник сказал, — Вячеслав Васильевич нахмурился, и Катя поняла, что сейчас грянет гроза. — Значит, этот твой Янковский не только водит тебя неизвестно куда, но ещё и поит алкоголем? Я правильно понимаю?       — Пап, ну ты не так понял! — она всплеснула руками и снова едва не потеряла равновесие. — Мы были в ресторане! В «Праге»! Представляешь? Там были люстры, и музыка, и официанты в белых перчатках… Вячеслав Васильевич слушал её, и по мере того, как она говорила, его лицо медленно менялось. Нахмуренные брови постепенно разгладились, складка у рта — та, что появлялась в моменты, когда он сердился, — исчезла, и в уголках губ прорезалось что-то очень похожее на улыбку. К концу её сбивчивого, восторженного монолога он уже смотрел на неё не как строгий отец на провинившуюся дочь, а как человек, который узнаёт в ее эмоциях что-то очень знакомое и очень дорогое.       — «Прага», значит, — произнёс он задумчиво, едва сдерживая улыбку. — Мы туда с твоей мамой ходили на нашу пятую годовщину. Она тоже потом стояла в прихожей и не могла перестать улыбаться. Катя замолчала и подняла на него глаза. Он редко говорил о маме — особенно так, без боли, просто как о чём-то хорошем, что было в его жизни. И сейчас в его голосе звучала не грусть, а что-то другое. Ностальгия, смешанная с нежностью.       — Иди спать, Катюнь, — сказал он мягко. — Завтра поговорим. Когда ты будешь в состоянии связывать слова в предложения.       — Я и сейчас могу! — запротестовала она, но зевок предательски перебил её на полуслове.       — Конечно, можешь, — он усмехнулся, подошёл и легонько поцеловал её в макушку. — Но лучше иди. И туфли эти завтра убери, а то споткнёшься. Катя кивнула и, всё ещё улыбаясь, поплелась в свою комнату. Она рухнула на кровать, не раздеваясь, и провалилась в сон раньше, чем голова коснулась подушки.

***

      Утро наступило внезапно и безжалостно. Солнце било в окно, как прожектор, и Катя, открыв глаза, тут же зажмурилась от боли. Голова гудела, во рту было сухо и гадко, а тело казалось ватным и совершенно чужим. Она застонала и перевернулась на другой бок, но легче не стало. Наоборот — в висках застучало с такой силой, будто там поселился маленький злой барабанщик. С кухни доносились звуки: булькал чайник, гремела посуда, тихо работало радио. Катя полежала ещё немного, собираясь с силами, потом всё-таки заставила себя подняться. В зеркале отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами. Она выглядела ровно так, как себя чувствовала — то есть ужасно. На кухню она вышла еле живая. Отец уже сидел за столом с газетой и чашкой кофе. Увидев дочь, он отложил газету и внимательно посмотрел на неё.       — Доброе утро, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Как спалось?       — Плохо, — честно ответила Катя, опускаясь на стул и закрывая лицо ладонями. — Пап, кажется, я умираю.       — Не умираешь, — спокойно ответил он. — Это называется похмелье. С непривычки всегда так. Сейчас. Он поднялся, открыл холодильник и достал банку с огуречным рассолом. Налив полный стакан, Тихонов поставил его перед дочерью.       — Пей.       — Что это? — она с подозрением уставилась на мутную жидкость.       — Лучшее средство, проверено годами. Пей, не бойся. Катя поморщилась, но послушалась. Рассол оказался солёным и кислым одновременно, и на вкус сейчас казался отвратительным, но уже через минуту ей действительно стало немного легче. Она вытерла губы тыльной стороной ладони и виновато посмотрела на отца.       — Ну, — произнёс он, усаживаясь напротив. — Рассказывай. Как вчерашний вечер с сыном Олега? Я так понимаю, он удался. При упоминании Филиппа Катя невольно улыбнулась. Несмотря на головную боль и общее разбитое состояние, воспоминания о вчерашнем вечере все же оставались яркими и тёплыми.       — Очень удался, пап, — сказала она. — Я даже не ожидала, что всё будет так… так красиво. Ресторан, музыка, свечи. Да и Яник был такой… такой взрослый. Он забронировал столик заранее, и когда метрдотель нас не хотел пускать, Яник назвал свою фамилию, и его сразу пропустили. А потом он заказал вино, и официант сначала не хотел нести, но Яник дал ему чаевые, и всё решилось. Он вообще вёл себя как настоящий джентльмен. Я даже не знала, что он так умеет. Вячеслав Васильевич слушал, кивая, и на его лице проступало выражение одобрения.       — Молодец, — сказал он, когда она закончила. — Весь в отца. Я Олега Ивановича знаю, мы с ним пересекались пару раз. Тот еще франт, умеет себя подать. И сына, видно, выучил.       — Ты знаешь его отца? — Катя удивилась.       — Конечно, знаю. Олег Янковский — человек видный. И актёр отличный. Мы с ним как-то на одном фестивале сидели в жюри. Он тогда ещё без конца шутил и угощал всех папиросами. Так что твой Яник — он породистый. Это сразу видно. И то, что он тебя в «Прагу» сводил и вёл себя как подобает — это хорошо. Значит, серьёзно к тебе относится. Катя просияла, но тут же поморщилась — улыбка отозвалась болью в висках. Отец заметил это и снова подвинул к ней стакан с рассолом.       — Допивай. И запомни, Катюнь, — он посмотрел на неё серьёзно. — Алкоголь — это не игрушка. Ты вчера выпила немного, и тебе уже плохо. А бывает так, что люди не знают меры, и заканчивается это куда хуже, чем головная боль. Поэтому давай договоримся: вчерашний вечер был исключением. Ты попробовала, ты поняла, что это такое, и больше — ни-ни. По крайней мере, до совершеннолетия. Договорились? Катя смущённо кивнула, чувствуя, как краснеют щёки.       — Договорились. Честное слово. Это было в первый и последний раз.       — Вот и умница, — он потрепал её по плечу и поднялся. — А теперь завтракай. Я омлет сделал. Тебе нужно поесть, чтобы окончательно прийти в себя.       — Спасибо, пап, — она благодарно улыбнулась и потянулась за вилкой. Вячеслав Васильевич сел напротив, развернул газету, но перед этим бросил на дочь короткий, тёплый взгляд. Он видел её — взрослеющую, красивую, влюблённую, — и где-то в глубине души понимал, что вчерашний вечер был для неё важен. Так же важен, как когда-то для них с Анной был важен тот ужин в «Праге» на пятую годовщину…