Все началось с красных кед

      Вячеслав Васильевич скинул пиджак, повесил его на спинку стула и прошёл к плите ставить чайник. Олег, не зажигая свет, подошёл к окну и отдёрнул занавеску. Во дворе горел единственный фонарь, и в его жёлтом, неровном свете было видно, как Яник обнимает Катю — одной рукой за талию, другой бережно, почти невесомо касается её лица. Они целовались, и это был не тот торопливый поцелуй в щёку, которым обычно обмениваются подростки при родителях. Это было что-то совсем другое — взрослое, долгое, полное нежности и какого-то удивительного, почти осязаемого тепла. Олег хмыкнул и покачал головой. Катя стояла, привстав на цыпочки, и её пальцы теребили воротник рубашки Филиппа — Олег узнал этот жест, сестра всегда так делала, когда нервничала или когда была чем-то очень сильно увлечена. Сейчас, судя по всему, имело место второе. Яник наклонился к ней, что-то прошептал — и Катя рассмеялась, запрокинув голову, а потом снова подалась вперёд и поцеловала его сама. Олег усмехнулся и отпустил занавеску.       — Ну что там? — спросил Вячеслав Васильевич, не оборачиваясь от плиты.       — Да ничего особенного, — Олег прошёл к столу и уселся на табурет, закинув ногу на ногу. — Просто твоя дочь целуется с сыном Олега Янковского прямо под фонарём. Ничего такого, о чём стоило бы беспокоиться. Вячеслав Васильевич поставил чайник на плиту и повернулся к сыну. Лицо его было спокойным, но в глазах мелькнуло нечто смешанное — то ли любопытство, то ли лёгкая тревога.       — Чего ж, прямо-таки целуются? — с напряжением спросил он.       — Ну, — Олег почесал затылок — Я бы сказал, что очень даже. Вячеслав Васильевич ничего не ответил. Он снял с плиты закипевший чайник, заварил чай в большом фаянсовом чайнике и разлил вскоре заварку по двум чашкам. Одну подвинул Олегу, другую взял сам и уселся напротив. Некоторое время они сидели молча, прихлёбывая горячий чай и слушая, как за окном ветер шумит молодой листвой.       — Бать, — произнёс Олег, глядя в свою чашку. — А что ты вообще думаешь? Ну, про Катю и Яника. Вячеслав Васильевич отпил чай и задумался. Он всегда думал, прежде чем ответить, — Катя унаследовала от него эту привычку, — и Олег знал, что торопить его бессмысленно. Поэтому он просто ждал, помешивая сахар в чашке.       — Я думаю, — произнёс наконец Тихонов-старший. — Что твоя сестра выросла. Быстрее, чем мне хотелось бы. Но, что ж поделать, это жизнь.       — Это не ответ, — заметил Олег.       — А я ещё не закончил, — отец бросил на него короткий взгляд. — Я думаю, что этот парень — Янковский — он неплохой. Видно, что Катя ему дорога. То, как он на неё смотрит — это не просто так. И то, что он в «Прагу» её сводил, и то, что сегодня в театре от неё не отходил, — это всё говорит о том, что у него намерения серьёзные. Насколько серьёзные вообще могут быть намерения у семнадцатилетнего парня — это другой вопрос, но по крайней мере он старается.       — Ну да, — Олег кивнул. — Я тоже заметил. Он сегодня весь вечер вокруг неё крутился, как пчела вокруг мёда. Даже в антракте, когда мы с тобой в буфет ходили, они стояли у окна и миловались. Я уж думал, они так и не заметят, что второе действие началось.       — Заметили, — спокойно ответил Вячеслав Васильевич. — И это главное. Он не забывает о том, что вокруг люди, что есть какие-то приличия. Олег хмыкнул и отпил чай.       — Знаешь, бать, я всё хочу спросить. Ты не переживаешь? Ну, что она такая… увлечённая. Что у неё парень. Что она уже совсем взрослая. Вячеслав Васильевич долго молчал, глядя в окно. За стеклом фонарь всё ещё горел, но парочки под ним уже не было — видимо, Катя и Яник наконец решили, что на сегодня хватит.       — Конечно, переживаю, — сказал он негромко. — Я отец. Я всегда буду переживать. За неё, за тебя. Это не зависит от того, сколько вам лет — пятнадцать, двадцать или сорок. Но я понимаю, что не могу её запереть дома и никуда не пускать. Она должна жить свою жизнь, делать свои ошибки, влюбляться, ссориться, мириться. Моё дело — быть рядом, когда ей понадобится помощь. И следить, чтобы она не наделала совсем уж больших глупостей.       — Ну, глупости она пока не делает, — заметил Олег. — По крайней мере, мне так кажется. Яник этот — он, конечно, ещё тот фрукт, но вроде бы нормальный. Без криминала.       — Я тоже так думаю, — кивнул отец. — Я Олега Ивановича знаю. Он человек достойный. И сына, судя по всему, воспитал прилично. Конечно, я бы предпочёл, чтобы Катя подождала ещё пару лет, но… — он сделал паузу и усмехнулся. — Боюсь, это не в моей власти. Олег рассмеялся.       — Бать, ты прямо философ. Я думал, ты будешь сидеть и хмуриться, как обычно.       — Я и хмурюсь, — ответил Вячеслав Васильевич, но глаза его смеялись. — Просто ты этого не видишь. Они ещё немного помолчали. Чай в чашках остывал, за окном стрекотал сверчок, и где-то далеко, в глубине квартиры, тикали часы. Потом Олег вдруг сказал — уже без шуток, серьёзно:       — Бать, а ты не думаешь, что она может повторить твою судьбу? Ну, в смысле — рано влюбиться, рано выйти замуж, рано… Он осёкся, не закончив. Вячеслав Васильевич понял без слов.       — Ты про маму, — сказал он тихо.       — Ну да, — Олег опустил глаза. — Ты же на ней женился, когда вам было чуть за двадцать. И Катя сейчас… она влюблена по уши. А если это серьёзно? А если она захочет замуж в восемнадцать? Ты что будешь делать? Вячеслав Васильевич вздохнул и потёр переносицу — привычный жест, который и Катя, и Олег знали с детства.       — Я не знаю, — ответил он честно. — Я не могу предсказать будущее. Может, они расстанутся через месяц. Может, поженятся и проживут вместе пятьдесят лет. Этого никто не знает. Но если она решит — я её поддержу. Как бы мне ни было страшно. Потому что это её жизнь, Олеж. Не моя. Я свою уже прожил — и, знаешь, я ни о чём не жалею. Даже о том, что всё закончилось слишком рано. Потому что у меня была твоя мама. И у меня есть вы. Олег молчал, глядя в свою чашку. Потом поднял глаза и улыбнулся — тепло, без обычногг сарказма.       — Ты классный отец, бать. Я, наверное, редко это говорю. Но это так. Вячеслав Васильевич ничего не ответил — только кивнул. Но Олег заметил, что уголки его губ чуть дрогнули. И этого было достаточно. В этот момент в прихожей щёлкнул замок, и в коридор впорхнула Катя — раскрасневшаяся, с блестящими глазами и всё ещё счастливой улыбкой. Она заглянула на кухню и замерла, увидев брата и отца.       — Вы чего не спите? — спросила она удивлённо.       — Тебя ждали, — ответил Олег и подмигнул. — Ну что, Катюх, как там Яник? Живой ещё? Или ты его зацеловала до смерти?       — Олеж! — она вспыхнула и метнула в брата кухонным полотенцем. — Ты опять!       — А что я? — он поймал полотенце и засмеялся. — Я просто спросил. Вячеслав Васильевич поднялся, взял свою чашку и поставил в раковину.       — Ну! Устроили тут побоище, — сказал он, проходя мимо. — Олег, прекращай изводить сестру.       — Да я разве извожу? — Олег прижал руки к груди в театральном жесте. — Я проявляю братскую заботу! Это разные вещи!       — Знаю я, какая у тебя забота, — отрезал отец. Катя, всё ещё красная, показала Олегу язык и побежала в свою комнату.

***

      Утро следующего дня началось для Кати поздно — сказывалась вчерашняя премьера и то прощание под фонарём, которое затянулось до полуночи. Она потянулась в постели, улыбнулась каким-то своим мыслям и, накинув старую рубашку отца, поплелась на кухню. Отец уже уехал на студию, Олег, судя по тишине в его комнате, ещё спал. Квартира была залита солнечным светом, и где-то за окном чирикали воробьи. Катя налила себе чай и, по привычке, выглянула в окно. Их кухонное окно выходило во двор, и отсюда отлично просматривался и подъезд, и тротуар, и та самая скамейка у тополя, на которой они с Яником иногда сидели. Сегодня у скамейки стояла машина Миронова, а рядом с машиной — сам Миронов. И он был не один. С ним была женщина. Катя замерла с чашкой в руке. Женщина была молодая, красивая — яркая брюнетка в облегающем платье, с высокой причёской и серьгами, которые ярко блестели в утреннем свете. Она стояла, прижавшись к Миронову, и обеими руками держалась за лацканы его пиджака, а он — он обнимал её за талию и что-то говорил ей на ухо, отчего она смеялась, запрокидывая голову. А потом он поцеловал её. Не так, как обычно целуют на прощание, — не чмокнул в щёку, не коснулся губами уголка рта. Это был долгий, откровенный, совершенно взрослый поцелуй, и рука его при этом лежала у неё на спине и медленно, как-то по-хозяйски скользила вниз. Катя отступила от окна и опустилась на табурет. Чашка в руках дрожала, хотя сама Катя совершенно не понимала почему. В конце концов, это не её дело. Миронов — взрослый мужчина, популярный артист, у него могут быть какие угодно женщины. Она прекрасно знала, что у него бывают романы — и та история с замужней дамой, из-за которой ему разбили лицо, была тому подтверждением. Но одно дело — знать, и совсем другое — увидеть собственными глазами. Катя сама себе не могла объяснить, что именно она сейчас чувствовала. Это не было ревностью — нет, с какой стати ей ревновать Миронова? У неё есть Яник, которого она любит, и Андрей Александрович для неё — просто старший брат, просто сосед, просто друг. Но где-то внутри, под рёбрами, засело странное, неприятное чувство — не то разочарование, не то обида. Она привыкла видеть его в их подъезде, с сигаретой в зубах, привыкла к его шуткам и дурацкому юмору, привыкла к тому, что он — часть их семьи, их маленького мира. А теперь она увидела его с другой стороны — той, которую он никогда ей не показывал ей. И эта сторона ей не понравилась. В прихожей послышался шум, Катя услышала шаги. Это был Олег — он проснулся и теперь брёл на кухню за кофе.       — О, Катюх, ты уже не спишь, — пробормотал он, проходя мимо неё к плите. — Слушай, Андрюха зайдёт через полчаса. У него там новости какие-то. Ты не против?       — Нет, конечно, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. Олег сварил кофе, уселся за стол и развернул газету. Катя сидела напротив, делая вид, что читает книгу. На самом деле она не могла сосредоточиться ни на одной строчке. Миронов пришёл, как всегда, без стука. Он влетел в квартиру с какой-то особенной, чуть развязной весёлостью, и от него за километр пахло не только его одеколоном, но и чем-то ещё, очень уж сладковатым, женским.       — О, все свои в сборе? — голос Миронова как обычно звучал весело и громко.       — Ага, — ухмыльнулся Олег. — Пойдем, — коротко бросил он и повел друга в свою комнату. Катя ушла от них к себе, ведь она не собиралась подслушивать, просто не хотела этого делать, но дверь в комнату брата была приоткрыта, а голоса звучали громко, и она просто не могла не слышать.       — Ну, рассказывай, — донёсся голос Олега. — Кто такая? Я видел, как ты с ней у театра прощался. Эффектная женщина. Не из простых, судя по одёжке.       — Из простых, — хмыкнул Миронов. В его голосе прозвучали какие-то новые, незнакомые Кате нотки — ленивые, самодовольные, почти циничные. — Просто муж у неё богатый. А так — самая обычная. Ну, не совсем обычная. В постели она — огонь. Олег усмехнулся.       — Опять замужняя? Андрюха, ты когда-нибудь угомонишься?       — А зачем? — Миронов, судя по звуку, закурил. — Мне и так хорошо. Она — красивая, горячая, и никаких обязательств. Встретились, провели ночь, разбежались. Муж её на работе, она при деньгах, я при своём интересе. Все довольны.       — А если муж узнает? — в голосе Олега прозвучало сомнение. — Ты помнишь, чем в прошлый раз закончилось?       — Помню, — Миронов фыркнул. — Но эта — другое дело. Она сама кого хочешь вокруг пальца обведёт. У неё муж — тюфяк. Он даже не заподозрит ничего, пока она сама не захочет. А она не захочет, ей со мной нравится. Очень нравится, — он хохотнул. — Знаешь, что она мне сказала сегодня утром? «Андрюша, ты как наркотик. Тебя хочется ещё и ещё». Представляешь?       — Представляю, — голос Олега был суше, чем обычно. — И что ты ей ответил?       — Что я всегда в её распоряжении. Правда, я не сказал, что она у меня не одна такая. Зачем расстраивать женщину?       — То есть она думает, что она у тебя единственная, а на самом деле…       — Олеж, ну чего ты как маленький, честное слово! Олег помолчал, потом произнёс — уже серьёзно, без обычной своей шутливой интонации:       — Слушай, Андрюх. Я, конечно, не ханжа. Но ты не боишься, что это всё когда-нибудь аукнется? Ну, все эти твои замужние, вся эта грязь…       — А что тут грязного? — перебил Миронов. — Это жизнь, Олежка. Взрослая жизнь. Все так делают, просто не все об этом говорят. А я вот говорю, к тому же тебе, а не кому-нибудь, потому что ты мой друг. А так-то я никому не рассказываю, — он заговорщически хмыкнул. — Тем более — при твоей сестре. Она же у тебя ещё ребёнок. Ей такое знать ни к чему. Катя, сидевшая у себя на кровати, почувствовала, как внутри что-то оборвалось. «Ребёнок». Он сказал это так, словно она была маленькой девочкой, которую нужно оберегать от взрослых разговоров. А сам в это время говорил о женщинах так, как говорят о вещах — об использованных и уже ненужных.       — Кстати, о Кате, — голос Олега стал чуть напряжённее. — Ты при ней такого, пожалуйста, не говори. Она на тебя, знаешь, смотрит совсем по-другому.       — Как? — усмехнулся Миронов.       — Как на старшего брата. Как на человека, который лучше, чем он есть на самом деле. Не разочаровывай её.       — А я и не собираюсь, — Миронов затянулся и выпустил дым. — Для неё я всегда буду добрым соседом, который курит в подъезде и учит её танцевать. А всё остальное — это не для её ушей. Она хорошая девчонка. Пусть такой и остаётся. А Катя меж тем, услышав это, вдруг почувствовала, как внутри у неё что-то медленно, но неотвратимо рушится. Она знала, что Миронов не святой. Она знала, что у него были и будут женщины. Но одно дело — знать абстрактно, и совсем другое — слышать, как он с таким пренебрежением, с такой брезгливой усмешкой говорит о женщине, с которой провёл ночь. Для него она была просто телом, просто одной из — он даже имени её не знал. И говорил он об этом с такой лёгкостью, с такой самодовольной ухмылкой, как будто рассказывал не о живом человеке, а о какой-то забавной выходке. Кате стало не то что не по себе. Нет, ей стало противно. Розовые очки, через которые она смотрела на него весь этот год, дали трещину. А потом — разбились. Не сразу, не с грохотом, а тихо, почти беззвучно. Просто она вдруг поняла, что он — не идеальный старший брат, не мудрый наставник, не герой из кино. Он — обычный человек. И у этого человека есть стороны, о которых она раньше не догадывалась, и которые ей совсем не нравились. Катя не знала, как ей теперь с ним разговаривать. Не знала, сможет ли вообще смотреть ему в глаза. Потому что тот Миронов, которого она знала и любила как старшего брата, и тот Миронов, который сидел сейчас у Олега и хвастался ночными похождениями, — это были два разных человека. И ей нужно было время, чтобы понять, кто из них настоящий, да и хочет ли она вообще это знать…