Все началось с красных кед

      Первые несколько дней Миронов не замечал ничего необычного. Катя была занята — это он понимал. У неё только-только начались каникулы, на носу было лето, а рядом крутился влюблённый Яник, который, судя по всему, вознамерился провести с ней каждую свободную минуту. Андрей и сам был когда-то семнадцатилетним — он помнил, как это бывает. Когда весь мир сужается до одного человека, и всё остальное перестаёт существовать. Поэтому, когда Катя не вышла к нему вечером поболтать на лестничной клетке, он просто пожал плечами и закурил в одиночестве. Подумаешь. У девчонки своя жизнь. Это нормально. На второй день он столкнулся с ней в подъезде — она как раз выходила из квартиры, явно собираясь на прогулку с Яником. Миронов, по обыкновению, ухмыльнулся и уже открыл рот, чтобы отпустить какую-нибудь шутку про «кавалера хренова», но Катя, едва кивнув ему, пробормотала «здрасьте, Андрей Александрович» и проскочила мимо, даже не остановившись. Он проводил её взглядом, хмыкнул и снова не придал значения. Торопится. Влюблённые всегда торопятся. На третий день он зашёл к Тихоновым — якобы за солью, а на самом деле просто проверить, как там его бандитка. Дома были Олег и Вячеслав Васильевич. Катя, по словам Олега, «опять ускакала со своим Янковским, они теперь неразлучны, как сиамские близнецы». Миронов посмеялся вместе со всеми, взял соль, которой у него самого было полпачки, и ушёл. И только закрыв за собой дверь, вдруг понял, что что-то не так. Не в том было дело, что Катя гуляла с Яником — она и раньше с ним гуляла. А в том, как она выскочила из квартиры, едва его увидев. Как пробормотала приветствие, не поднимая глаз. Как не улыбнулась в ответ на его ухмылку.       «Показалось», — решил он и закурил. Но проходили дни, и иллюзия рассеивалась. Катя больше не заходила к нему на чай. Не окликала на лестничной клетке. Не подшучивала над его сигаретами. Когда он заглядывал к Тихоновым, у неё неизменно находились дела: то нужно срочно бежать к Лере Пеньковой, то уроки, то Яник ждёт, то она устала и хочет полежать. Она не грубила, нет — она была вежлива, как пионерка на линейке. Но в этой вежливости было что-то такое, от чего Миронову становилось не по себе. Она смотрела на него иначе. Не так, как раньше. Раньше в её глазах были тепло и доверие, и та особая, только ей присущая смесь уважения и сестринской наглости. Теперь в них было что-то другое. Осторожность. Отстранённость. И — он не сразу это понял, но когда понял, ему стало паршиво — разочарование. Первый по-настоящему тревожный звоночек прозвенел в субботу. Он столкнулся с ней в подъезде — она возвращалась от Яника, он выходил покурить. Увидев его, Катя невольно замедлила шаг, словно раздумывая, нельзя ли как-то проскользнуть мимо незамеченной. Не получилось.       — Бандитка, — произнёс он, заслоняя ей дорогу. — Ты чего это от меня бегаешь?       — Я не бегаю, — она пожала плечами и посмотрела куда-то в район его левого уха. — Просто дел много.       — Дел у неё много, — передразнил он. — Кать, мы с тобой уже неделю нормально не разговаривали. Я уж думал, может, обиделась на что?       — На что мне обижаться? — она наконец подняла глаза, и он увидел в них то, чего раньше не замечал — холод. Спокойный, ровный холод. — Вы мне ничего плохого не сделали, Андрей Александрович. Я правда просто занята. Лето, каникулы, Яник…       — Яник, — повторил он и кивнул. — Ну да. Яник. Понимаю. Они постояли ещё немного в неловком молчании, и Катя, пробормотав что-то про ужин, скрылась за дверью. Миронов остался в подъезде. Он закурил, но сигарета вдруг показалась безвкусной, и он затушил её, едва успев подпалить. Что-то было не так. Он это чувствовал, но не мог понять, что именно.

***

      А Катя в это время всё чаще искала утешения у Яника. Он был рядом — всегда, неизменно, с той трогательной, чуть неуклюжей преданностью, которая так её подкупала. С ним было легко, с ним было тепло, сним она могла быть собой — не прятаться, не делать вид, что всё в порядке, когда внутри что-то саднило. Однажды вечером они сидели в сквере на своей скамейке, и Катя, помолчав, вдруг сказала:       — Яник, можно я тебе кое-что расскажу?       — Конечно, — он тут же повернулся к ней, отложил недоеденный пирожок и стал серьёзным. И она рассказала. Всё — про утро, про женщину в дорогом платье, про подслушанный разговор, про то, каким она увидела Миронова и как ей от этого стало горько. Она говорила сбивчиво, временами замолкая, подбирая слова, и Яник слушал, не перебивая, только изредка кивая. Когда она закончила, он некоторое время молчал, а потом произнёс:       — Знаешь, я, конечно, не большой специалист по чужим отношениям. Но, по-моему, ты просто увидела его настоящего. Не того, кого ты себе придумала. А того, какой он есть на самом деле. И это нормально, что тебе больно. Ты же к нему привязалась. Он тебе как семья. А когда кто-то из семьи делает что-то… ну, такое… это всегда больно. Катя кивнула и благодарно сжала его ладонь.       — Ты всегда знаешь, что сказать.       — Я просто говорю то, что думаю, — он пожал плечами. — И ещё я думаю, что тебе не нужно сейчас с ним разговаривать, если ты не хочешь. Ты не обязана делать вид, что всё в порядке. Ты имеешь право злиться. Или обижаться. Или просто взять паузу.       — Паузу, — повторила она задумчиво. — Да, наверное, пауза — это то, что мне сейчас нужно. Яник обнял её за плечи и притянул к себе. Она прижалась к нему, чувствуя, как его тепло разливается по всему телу, и подумала, что ей повезло, ведь у неё есть он. В глубине души Филипп, конечно, испытывал то, в чём не признался бы даже самому себе. Он не злорадствовал — он был не из тех, кто радуется чужим ссорам. Но где-то там, на самом дне, шевелилось что-то тёплое и эгоистичное. Катя теперь была с ним. Не с Мироновым не в его квартире за чаем и джазом, не в подъезде за разговорами до полуночи. А с ним, с Яником. И пусть это было мелко и недостойно — он ничего не мог с собой поделать. Ему нравилось, что она теперь принадлежит только ему.       — Знаешь что, — сказал он вдруг. — Давай завтра на речку поедем? Говорят, там пляж хороший, и народу немного. Ты, я, полотенце, бутерброды. Отвлечёшься. Катя подняла на него глаза и улыбнулась.       — Давай. Я — за.       — Тогда договорились, — он поцеловал её в макушку, и она снова прижалась к нему, чувствуя, как внутри, кажется, наконец отпускает.

***

      Миронов понял всё окончательно и бесповоротно в тот момент, когда случайно встретил их на улице. Он шёл из театра, уставший после репетиции, с перекинутым через плечо пиджаком, и думал о том, что надо бы зайти к Тихоновым — спросить у Вячеслава Васильевича совета по поводу одной сцены. И тут он увидел их. Катя и Яник выходили из булочной. Она держала в руках бумажный пакет с батоном, а он что-то ей рассказывал, отчаянно жестикулируя. Она смеялась. Так, как смеялась раньше при нём — запрокинув голову, открыто, звонко, на всю улицу.       — Бандитка! — окликнул он, подходя ближе. Катя обернулась. Увидела его — и её лицо изменилось. Смех исчез, плечи чуть напряглись, а глаза снова стали теми, чужими, отстранёнными, какими он видел их последние дни.       — Здравствуйте, Андрей Александрович, — сказала она ровно.       — Привет, — он перевёл взгляд на Яника и кивнул.       — Здрасьте, — ответил Филипп, кивнув в ответ. Повисла пауза. Миронов стоял, переводя взгляд с одной на другого, и чувствовал, как внутри закипает раздражение — не на них, а на себя, потому что он не понимал, что происходит.       — Кать, — произнёс он наконец. — Можно тебя на минутку?       — Мы вообще-то торопимся, — она отвела глаза.       — На одну минуту. Это важно. Катя вздохнула и обернулась к Янику.       — Я сейчас. Она отошла с Мироновым на несколько шагов и скрестила руки на груди. Жест был закрытый, оборонительный, и Миронов заметил это. Он вообще много чего замечал — он был актёром, он читал людей, как сценарии. И этот «сценарий» ему совершенно не нравился.       — Кать, что случилось? — спросил он напрямую. — Я же вижу: ты меня избегаешь. Не здороваешься нормально, в гости не заходишь, даже в подъезде теперь не задерживаешься. Что я сделал?       — Ничего, — ответила она, глядя куда-то в сторону. — Вы ничего не сделали.       — Тогда в чём дело?       — Ни в чём. Просто… — она наконец подняла на него глаза и сказала тихо, но отчётливо. — Просто я узнала вас немного лучше. И мне нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что вы не тот человек, которым я вас считала.       — Что? — он опешил. — Что это значит?       — Это значит, что я слышала ваш разговор с Олегом. Про женщину из театра. Про то, что у вас их много. Про то, как вы о них говорите. Миронов замер. Лицо его изменилось — ухмылка сползла, взгляд стал тяжёлым, и Катя вдруг увидела в нём что-то, чего раньше не видела. Растерянность. И — стыд.       — Кать, я… — начал он.       — Не надо, — она покачала головой. — Я не осуждаю вас. Взрослые люди, взрослые отношения — я понимаю. Но я не могу просто сделать вид, что ничего не слышала. Я знаю, что вы хороший человек. Я знаю, что вы ко мне хорошо относитесь. Но теперь я знаю и другое. И это другое мне… неприятно. Я не могу это просто выключить. Миронов стоял и смотрел на неё. Ему хотелось сказать многое: что он дурак, Что он не хотел, чтобы она это слышала, что он вовсе не такой циничный, каким выглядит со стороны, что она — едва ли не единственный человек, чьё мнение для него важно. Но он ничего не сказал. Потому что понял: сейчас любые слова будут бесполезны.       — Хорошо, — произнёс он наконец глухо. — Я… Я понял… Катя кивнула и, не сказав больше ни слова, вернулась к Янику. Тот взял её за руку и, бросив на Миронова короткий, ничего не выражающий взгляд, повёл её прочь. Андрей остался стоять посреди тротуара. Он смотрел им вслед — на катину прямую спину, на её растрепавшиеся на ветру волосы, на то, как Яник наклонился к ней и что-то тихо спросил, и как она покачала головой в ответ, — и чувствовал себя полным, абсолютным кретином. Мужчина достал сигарету, закурил и медленно побрёл домой. В голове крутились её слова: «Я узнала вас немного лучше». А ведь он никогда бы и не подумал, что это может прозвучать как приговор. Но всё прозвучало именно так и теперь ему предстояло жить с этим.