Глава 27. «Люди вообще не делятся на хороших и плохих.»
9 июля 2026 г., 00:31
Андрей сидел на кухне, в той позе, в какой обычно заставала его Катя — локоть на столе, в пальцах зажата сигарета, в пепельнице гора окурков. За окном смеркалось, но он не зажигал свет. Ему не хотелось света. Ему вообще ничего не хотелось — только курить, глядя в одну точку, и перебирать в голове каждое слово из их последнего разговора.
«Я узнала вас немного лучше».
«Это значит, что я слышала ваш разговор с Олегом».
«Теперь я знаю и другое. И это другое мне неприятно».
Он затянулся и выпустил дым. Хорошо, что никто его сейчас не видел — сидит звезда советского экрана, кумир миллионов, в помятой рубашке и с таким лицом, будто ему только что сообщили о смерти близкого родственника. Только родственник не умер. Родственник просто разочаровался. И это было почему-то больнее.
Он пытался убедить себя, что ничего страшного не произошло. Ну, узнала. Ну, неприятно. Подростки вообще часто идеализируют взрослых, а потом разочаровываются — это нормально, это часть взросления. Она повзрослела, он остался собой. Ничего не изменилось.
И всё-таки изменилось всё. Потому что Катя была не просто соседской девчонкой. Она была его человеком. Его бандиткой. За этот год он привык к ней так, как привыкают к сестре — той, которой у него никогда не было. Андрей и впрямь привык к её голосу, к её смеху, к тому, как она закатывает глаза на его шутки, к тому, как она сидит у него на кухне и пьёт чай, и рассказывает про школу, и спрашивает совета. Он привык быть ей нужным. И вдруг оказалось, что он ей больше не нужен. Вернее, нужен, но не такой, какой он есть на самом деле. А такой, каким она его придумала. И этот, придуманный, исчез, рассыпался в прах, а настоящий — тот, что говорил о женщинах как о вещах, тот, что врал замужним, тот, что прятал от неё половину своей жизни, — настоящий ей неприятен. И она имеет на это полное право.
От этой мысли становилось ещё гаже. Потому что Катя была права. Он сам всё испортил. Сам построил этот пьедестал и сам же с него рухнул. И теперь сидел на кухне, курил и не знал, как жить дальше.
Он попытался представить свою жизнь без неё. Без этих вечерних разговоров в подъезде. Без её стука в дверь. Без её «Андрей Александрович, вы опять курите?». Без её кед, забытых у порога. И понял, что жизнь эта будет какой-то… пустой. Как квартира, из которой вынесли всю мебель: вроде бы стены те же, а жить нельзя.
Он докурил, затушил сигарету и поднялся. Нужно было что-то делать, как-то исправлять. Миронов не знал как и от этого было ещё паршивее.
***
Они столкнулись через несколько дней. Катя возвращалась от Яника, шла через двор, в своих неизменных красных кедах, и налетела на него буквально нос к носу у двери подъезда. Остановилась, замерла. И Миронов, вместо того, чтобы отпустить привычную шутку, просто посмотрел на неё и сказал: — Кать, давай поговорим. Она хотела отказаться — он видел это по её лицу. Но потом вздохнула и кивнула. Они поднялись на свой этаж и остановились у окна — на том месте, где когда-то Миронов впервые заговорил с ней о серьёзном. Андрей закурил — ему нужно было чем-то занять руки. — Я много думал, — начал он, глядя в окно. — О том, что ты мне сказала. И ты была права. Катя молчала. — Я действительно говорил о тех женщинах… как о вещах. И я действительно не хотел, чтобы ты это слышала. Не потому, что я тебя считаю ребёнком, которому не надо знать правду. А потому, что я не хотел, чтобы ты увидела меня… таким. Я не хотел тебя разочаровывать. Потому что ты — единственный человек, перед которым я хочу быть лучше. — Но вы же не лучше, — тихо сказала Катя. — Вы такой, какой есть. И это нормально. Вы взрослый мужчина, у вас своя жизнь, свои отношения. Я не имею права вас судить. Просто… Знаете, есть разница между «у него есть женщины» и «он говорит о них, как о грязи». Первое я бы поняла. Второе — нет. — Я не должен был так говорить, — глухо произнёс он. — Это было… по-свински. Я не оправдываюсь. Просто говорю: я понимаю, почему ты злишься. — Я не злюсь, — она покачала головой. — Я просто… не знаю, как теперь с вами разговаривать. Как будто я знала вас год, а теперь вижу впервые. Он затушил сигарету и повернулся к ней. — Кать, что мне сделать? Как это исправить? Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, а затем сказала: — Никак. Это уже не исправить. Я теперь знаю то, что знаю. И вы теперь знаете, что я это знаю. Мы не можем сделать вид, что ничего не было. Мы можем только… жить с этим. Просто жить дальше. Может быть, со временем станет легче. — А если не станет? — Тогда не станет, — она пожала плечами. — Я не знаю, Андрей Александрович. Я правда не знаю. Тихонова скрылась за дверью, а Миронов так и остался в подъезде. Он достал новую сигарету, но так и не закурил — просто держал в пальцах, глядя на закрытую дверь.***
Вечером Катя сидела на кухне, обхватив ладонями остывшую чашку чая. Отец вошёл, налил себе кофе и сел напротив. Он сразу понял: что-то случилось. Катя была тихой, задумчивой, и это была не та мечтательная задумчивость, с какой она обычно возвращалась со свиданий. Это была другая, тяжёлая, тревожная. — Катюнь, — произнёс он негромко. — Что у тебя стряслось? Она подняла на него глаза и вдруг, сама не ожидая от себя, выложила всё. Про утро, про женщину в дорогом платье, про подслушанный разговор, про то, каким она увидела Миронова и как ей от этого стало горько. Про их сегодняшний разговор в подъезде. Про то, что она не знает, что делать и как жить с этим знанием дальше. — Я как будто потеряла кого-то, — сказала она тихо. — Хотя он никуда не делся. Он тут, за стеной. Но тот человек, которого я знала — его больше нет. И я не знаю, как теперь относиться к тому, который есть. Вячеслав Васильевич слушал молча, помешивая кофе. Когда она закончила, он отставил чашку и задумался, а потом заговорил. — Знаешь, Катюнь, я тебе сейчас скажу то, что ты, наверное, не ожидаешь услышать. Андрей — он хороший человек. С кучей недостатков, с грязью, с цинизмом, но хороший. Я его знаю достаточно, чтобы это утверждать. И то, что ты о нём узнала, не делает его плохим. Это делает его живым. Катя молчала, и он продолжил: — Люди вообще не делятся на хороших и плохих. Это тебе не сказка про Белоснежку. В каждом человеке намешано столько всего, что никакой химии не хватит, чтобы разложить это всё по колбочкам. В Андрее есть то, что ты видела раньше: доброта, щедрость, забота. И в нём есть то, что ты увидела теперь: цинизм, эгоизм, легкомыслие. И то, и другое — это он. Понимаешь? — Понимаю, — кивнула Катя. — Но мне от этого не легче. — А и не должно быть легче, — он пожал плечами. — Ты взрослеешь. А взрослеть — это значит видеть людей такими, какие они есть. Со всеми их недостатками. И принимать их такими или не принимать — это твой выбор. — То есть я могу и не принимать? — Можешь. Но тогда ты его потеряешь. Совсем. А я, честно говоря, не думаю, что ты этого хочешь. Катя опустила голову. Отец был прав, она не хотела его терять. Но и делать вид, что ничего не случилось, она тоже не могла. — Что же мне делать, пап? — Ничего, — ответил он спокойно. — Просто дай себе время. И ему дай время. Не требуй от себя, чтобы ты прямо сейчас всё поняла и простила. Это не работает так. Это работает медленно. Иногда очень медленно, годами. Но если вы оба захотите — вы вернёте то, что у вас было. Может быть, не в точности таким же. Может быть, даже лучше. — Лучше? — Конечно. Потому что раньше ты любила его придуманного. А теперь у тебя есть шанс полюбить настоящего. Это труднее. Но это стоит того. Катя молчала, переваривая его слова. Потом поднялась, подошла к отцу и обняла его за плечи. Он похлопал её по спине своей большой, тёплой ладонью. — Спасибо, пап. — Не за что, Катюнь. Я для того и нужен, чтобы раскладывать всё по полочкам. Иди спать. Утро вечера мудренее. Она кивнула и ушла в свою комнату. За стеной было тихо — ни джаза, ни шагов. Катя легла в постель и долго смотрела в потолок. Слова отца всё ещё звучали в голове, и ей казалось, что внутри что-то медленно, осторожно, начинает заживать. Не затягиваться — до этого было ещё далеко. Но хотя бы перестало саднить, а это уже было кое-что.
