Глава 28. «Знакомься, это мои предки»
9 июля 2026 г., 02:36
Август в том году выдался странным — не слишком жарким, не дождливым, а каким-то переходным, словно сама природа не могла решить, продолжать лето или уже начинать готовиться к осени. Катя чувствовала себя примерно так же. Вроде бы всё было хорошо: каникулы в разгаре, Яник рядом, отец и Олег дома, планы были на последние свободные деньки — а внутри всё равно сидел червячок, который точил и точил, не давая покоя.
После разговора с отцом ей стало легче — это правда. Но лёгкость эта была неполной, как будто она сбросила с плеч тяжёлую ношу, но один камень всё ещё лежал где-то за пазухой. Этим камнем был Миронов. Вернее, даже не он сам, а та недосказанность, которая повисла между ними. Они не разругались окончательно — и в то же время не помирились. Просто существовали параллельно: она — в своём мире, он — в своём. И каждый раз, проходя мимо его двери, Катя замедляла шаг. Ей хотелось постучать. И одновременно — не хотелось. Она ещё не была готова.
***
Август перевалил за середину, и лето, словно спохватившись, что ему скоро уходить, выдало напоследок несколько особенно тёплых, почти знойных дней. Катя сидела на подоконнике в своей комнате, болтая босыми ногами, и думала о том, что каникулы заканчиваются, а она так толком и не отдохнула. Все эти переживания с Мироновым, ссоры, примирения — всё это высосало из неё столько сил, что она чувствовала себя выжатой, как лимон. И когда Яник в трубку телефона восторженно выпалил: «Кать, а поехали к нам на дачу? На все выходные!» — у неё внутри что-то радостно ёкнуло. Дача. Свежий воздух. Лес. Никаких соседей, никаких подъездов, никаких неловких встреч. Только она, Яник и тишина. Она так живо себе это представила, что тут же бросилась к отцу на кухню. — Пап! — выпалила она с порога, даже не успев отдышаться. — Можно я с Яником на дачу съезжу? На выходные! Всего на два дня! У них дача в Подмосковье, там лес, речка рядом, мы будем костёр жечь и картошку печь, и вообще — ну пожалуйста! Вячеслав Васильевич отложил сценарий и поднял на дочь глаза. Взгляд его был спокоен, но Катя слишком хорошо его знала, чтобы не заметить, как чуть напряглись плечи. Он помолчал, потом снял очки и потёр переносицу — верный признак того, что сейчас последует отказ. — Катюнь, — произнёс он, и по тону она сразу всё поняла. — Я не думаю, что это хорошая идея. — Почему? — она почувствовала, как внутри закипает обида. — Потому что тебе шестнадцать и ехать вдвоём с парнем на дачу на все выходные — это… — он замялся, подбирая слово. — Это слишком. Я знаю, что ты у меня разумная девочка. И я знаю, что Филипп — парень неплохой. Но есть вещи, которые я не могу разрешить. Пойми меня правильно. — Пап, ну мы же не просто так! У них там дом, большой, там места много! Мы бы вели себя прилично! И вообще, ты же сам говорил, что доверяешь мне! — Доверяю, — согласился он. — Но всё равно не отпускаю. Катя открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент в прихожей зазвонил телефон. Вячеслав Васильевич поднялся и вышел в коридор. Катя осталась на кухне, кипя от негодования — ну как же так! Она уже взрослая! У неё оценки хорошие, она не хулиганит, не грубит, даже вино то злосчастное пила всего один раз — и то пообещала больше не повторять! Чем она заслужила такое недоверие?! Из коридора доносился голос отца. Сначала он звучал сдержанно, потом — удивлённо, потом — почти тепло. Катя прислушалась. — Олег, рад слышать! Да, давно не виделись. Как поживаешь?.. Да?.. На дачу?.. Всей семьёй?.. И Люда с вами?.. Ну, это меняет дело. Катя замерла. Олег Иванович? Неужели отец Яника? Сам Олег Янковский звонит её отцу? — Да, понимаю, — продолжал Вячеслав Васильевич. — Лето, детям хочется отдохнуть. Конечно, если вы там будете всей семьёй, то я не против. Катя у меня девочка ответственная, я за неё спокоен. Только вы уж за ней присмотрите, ладно?.. Ага. Спасибо, Олег. И супруге своей привет тоже передавай. Договорились! До свидания. Он положил трубку и вернулся на кухню. Катя смотрела на него, затаив дыхание. — Ну что? — спросила она нетерпеливо. — Это был Янковский, — сообщил отец, усаживаясь обратно. — Оказывается, на дачу едет вся семья: он сам, его супруга Людмила Алексеевна и Филипп. И они хотят взять тебя с собой. Говорит, пусть дети отдохнут, лето же всё-таки. А они, как люди ответственные, за вами присмотрят. — И что ты ему сказал? — Сказал, что не против, — Вячеслав Васильевич усмехнулся. — Раз уж вы там будете под присмотром взрослых, то поезжай. Катя взвизгнула и бросилась обнимать отца. — Спасибо, пап! Спасибо-спасибо-спасибо! — Тише, тише, — он засмеялся и похлопал её по спине. — Задушишь. Только уговор: веди себя прилично, Яниковских слушайся и никакой самодеятельности. Договорились? — Договорились! — И ещё, — он чуть отстранил её и заглянул в глаза. — Если что-то пойдёт не так — сразу звони. Я приеду. В любое время дня и ночи. Поняла? — Поняла, пап. Спасибо тебе. Ты самый лучший! Он только усмехнулся, покачал головой и потянулся за пачкой сигарет. Катя, всё ещё сияя, побежала в свою комнату собирать вещи.***
В назначенный день машина Янковских подъехала к подъезду ровно в десять утра. Катя уже стояла у окна, высматривая их, и, когда увидела темного цвета «Волгу», выскочила из квартиры раньше, чем отец успел сказать ей напутственное слово. Пришлось вернуться — Вячеслав Васильевич стоял в прихожей, держа в руках небольшой свёрток. — Это гостинцы, — сказал он, протягивая его дочери. — Передай Олегу и Люде. И сама не голодай. — Пап, ну там же наверняка всё есть! — Не спорь с отцом. Иди. Она чмокнула его в щёку и побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. У подъезда её уже ждали. Яник, увидев её, тут же выскочил из машины и поспешил навстречу. Он был в лёгкой летней рубашке с коротким рукавом и светлых брюках, и выглядел так, словно только что сошёл с обложки журнала «Юность». Катя, в своём любимом сарафане и всё тех же красных кедах, вдруг застеснялась, но Яник уже схватил её сумку и потянул к машине. — Знакомься, — сказал он, открывая перед ней заднюю дверцу. — Это мои предки. Катя заглянула в салон и увидела двух людей, которых до этого знала только по рассказам Яника да по фотографиям в газетах. Олег Иванович сидел за рулём, и обернулся к ней, когда услышал голос сына. Он улыбался широкой, открытой улыбкой и был именно таким, каким она его себе представляла, — элегантным, с тонкими чертами лица. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, сидела его жена — Людмила Алексеевна. Красивая, светловолосая, с мягкими, приятными чертами лица и добрыми глазами, она сразу располагала к себе. — Здравствуйте, — выдохнула Катя, чувствуя, как от волнения голос начинает дрожать. — Я Катя. Очень приятно познакомиться. — Здравствуй, Катюша, — Олег Иванович улыбнулся ещё шире. — А мы про тебя столько слышали, что кажется, будто уже сто лет знакомы. Залезай, не стесняйся. И давай без этих церемоний — зови меня дядя Олег. А это тётя Люда. Мы же теперь почти родственники. — Почти родственники, — подтвердила Людмила Алексеевна, оборачиваясь к ней. — Филипп нам все уши про тебя прожужжал. Катя то, Катя сё. Мы уж думали, никогда не познакомимся. А тут такой случай — на дачу вместе едем. Катя залезла в машину и устроилась на заднем сиденье рядом с Яником. Он тут же взял её за руку и легонько сжал — мол, не волнуйся, всё хорошо. Она благодарно улыбнулась ему и протянула свёрток на переднее сиденье. — Это от папы. Гостинцы. Он просил передать. — Ой, ну что за церемонии, — Олег Иванович взял свёрток и передал жене. — Люд, глянь, что там. Слава — человек серьёзный, у него и гостинцы, небось, со значением. Людмила Алексеевна развернула бумагу и ахнула. — Олег, ты только посмотри! Конфеты «Мишка на севере», и печенье домашнее, и даже банка варенья! Слава, Слава, ну право слово, зачем же так! — Папа у меня такой, — с гордостью сказала Катя. — Он всегда говорит, что с пустыми руками в гости не ходят. — Правильно говорит, — Олег Иванович кивнул и завёл мотор. — Ну что, поехали? До дачи часа полтора езды. Успеем и поговорить, и на природу полюбоваться. Машина мягко тронулась с места и выехала со двора. Москва постепенно уступала место пригородам: многоэтажки сменились частными домами, потом — полями и перелесками. За окном проплывали золотые от солнца луга, берёзовые рощи, небольшие деревеньки с покосившимися заборами и разноцветными палисадниками. Катя смотрела на всё это, прижавшись к плечу Яника, и чувствовала себя совершенно счастливой. В машине было шумно и весело. Олег Иванович оказался рассказчиком от бога — он травил байки из актёрской жизни, да так, что Катя хохотала до слёз. Людмила Алексеевна время от времени одёргивала его — «Олег, ну хватит уже, ты девочку смущаешь», — но он только отмахивался и продолжал. Яник, сидевший рядом, то и дело вставлял комментарии, которые делали истории ещё смешнее, и Катя в какой-то момент поймала себя на мысли, что она чувствует себя частью этой семьи. Не гостьей, не чужой, а именно своей. — Олег Иванович, — спросила она, когда очередная история подошла к концу. — А как вы с папой познакомились? Ну, с моим папой? — Катерин, ну я же просил, дядя Олег, — ответил он с улыбкой. — Чего ты как не родная? — Да…да, дядя Олег. Ну так как? — О, это было давно, — он продолжал с улыбкой. — На каком-то фестивале, кажется, в Ленинграде. Я тогда ещё молодой был, только начинал. А Слава-то уже звезда. Я к нему подошёл, что-то спросил — уже не помню что, — а он так серьёзно на меня посмотрел и говорит: «Молодой человек, у вас талант. Не зарывайте его». Я потом неделю ходил окрылённый. У твоего отца слово дорогого стоит. Он зря не скажет. — Это точно, — согласилась Катя. — А потом, представь, мы с ним на «Кинотавре» в жюри вместе сидели. Три дня. И я ему говорю: «Вячеслав Васильевич, а помните, как вы меня когда-то талантливым назвали?» А он на меня смотрит и говорит: «Не помню. Но если назвал — значит, было за что». Ну, думаю, вот это характер. Все рассмеялись. Катя смотрела на Олега Ивановича и думала о том, что он совсем не похож на ту чопорную знаменитость, которую она ожидала увидеть. Он был простой, живой, искренний — и при этом в каждом его движении, в каждой интонации чувствовался тот особый шик, который Яник так старательно копировал. Теперь она понимала, откуда у Филиппа это умение держаться с достоинством. — А вы, тётя Люда, — Катя перевела взгляд на Людмилу Алексеевну. — Вы тоже актриса? — Нет, что ты, — она улыбнулась. — Я по образованию филолог. Но с Олегом мы познакомились ещё в институте, так что вся его театральная жизнь прошла при мне. Я уж привыкла. Театр — это как вторая жена, только с ней нужно делить мужа, а не наоборот. — Люда! — возмутился Олег Иванович. — Ты меня при детях компрометируешь! — Дети уже взрослые, — заметила она. — Пусть знают, какая у актёров жизнь. — У актёров жизнь прекрасная, — парировал он. — Особенно когда рядом такая жена, как ты. Яник театрально закатил глаза и прошептал Кате на ухо: — Они всегда так. Привыкай. — А мне нравится, — так же шёпотом ответила она. Дорога шла через густой смешанный лес. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, разбрасывая по асфальту золотые пятна. Воздух, проникающий в открытые окна, пах хвоей и нагретой землёй. Катя вдыхала его полной грудью и думала, что вот оно — счастье. Ехать куда-то с любимым человеком, с людьми, которые тебе рады, и знать, что впереди ещё целых два дня отдыха. Когда показался поворот на дачный посёлок, Олег Иванович сбавил скорость и принялся рассказывать историю этого места. Оказалось, дом принадлежал ещё его родителям, и он провёл здесь всё своё детство. Потом дача перешла к нему, и теперь каждое лето Янковские старались выбраться сюда хотя бы на несколько недель. — Здесь особенный воздух, — говорил он. — Я, когда в Москве устаю, всегда сюда еду. Побудешь пару дней — и как заново родился. Машина свернула на просёлочную дорогу и, подпрыгивая на ухабах, покатила вдоль высокого деревянного забора. За забором виднелись яблони, усыпанные ещё зелёными плодами, и крыша дома — добротного, бревенчатого, с резными наличниками. — Приехали! — объявил Яник и первым выскочил из машины, едва она остановилась. Катя вышла следом и замерла от восхищения. Дом был именно таким, каким она представляла себе настоящую русскую дачу: большой, деревянный, с широкой верандой, увитой диким виноградом, с покосившимся флюгером на крыше и трубой, из которой, казалось, вот-вот пойдёт дым. Вокруг дома росли яблони и вишни, а за ними, совсем близко, темнел лес — настоящий, дремучий, пахнущий грибами и хвоей. Где-то неподалёку журчала вода — видимо, речка, о которой говорил Яник. — Ну как тебе? — спросил он, подходя и обнимая её за плечи. — Потрясающе, — выдохнула она. — Я никогда не была в таких местах. — Тогда добро пожаловать, — он улыбнулся и повёл её к дому. Внутри было прохладно и пахло деревом. Обстановка была простой, но уютной: большая печь, обеденный стол на кухне, плетёные кресла в гостиной, старый книжный шкаф, набитый книгами. На стенах висели фотографии — судя по всему, это были многочисленные родственники Янковских. Людмила Алексеевна тут же принялась хлопотать — достала скатерть, расставила посуду, включила чайник. — Катюш, давайте приберемся немного? — скомандовала она весело. — А мужчины пусть пока дрова для костра готовят. Вечером будем картошку печь. Катя с радостью включилась в работу. Она резала хлеб, расставляла чашки, слушала рассказы Людмилы Алексеевны о том, как они с Олегом Ивановичем когда-то ездили на эту дачу, как гости, как отдыхали здесь вместе с его родней, и чувствовала себя частью чего-то тёплого и настоящего. За окном Яник и его отец кололи дрова. Олег Иванович, скинув рубашку, орудовал топором с ловкостью, которая совершенно не вязалась с его элегантным столичным образом, а Яник таскал поленья и складывал их в аккуратную поленницу. Катя смотрела на них через окно и улыбалась. Ей нравилось, как они общаются — легко, с шутками, с тем особым мужским взаимопониманием, которое не требует лишних слов. — Филипп у нас весь в отца, — сказала Людмила Алексеевна, заметив её взгляд. — Такой же упрямый. И такой же обаятельный, когда хочет. — Я заметила, — ответила Катя. — Особенно когда он в ресторане официанту чаевые давал. Прямо как взрослый. — Да, он рассказывал про тот вечер, — Людмила Алексеевна улыбнулась. — Ты ему очень нравишься, Катюша. Он у нас вообще-то парень серьёзный. Девушек до тебя у него не было. Так что ты — первая. — Я знаю, — Катя чуть покраснела. — Он мне говорил. Я это ценю. — Ой, дети, вы главное, берегите друг друга.***
Вечером, когда солнце уже начало клониться к закату, во дворе разожгли костёр. Олег Иванович, вооружившись длинной палкой, колдовал над огнём, а Яник помогал ему — подбрасывал ветки, поправлял поленья. Людмила Алексеевна резала огурцы, а Катя раскладывала на пледе тарелки, хлеб и зелень. Пахло дымом, летом и почему-то детством — хотя Катя никогда не была в пионерском лагере, ей казалось, что пахнет именно так. Когда костёр прогорел до углей, начали печь картошку. Она получалась чёрной снаружи и рассыпчатой внутри, и её ели прямо руками, макая в соль и заедая свежим хлебом. Было вкусно так, как бывает вкусно только на природе. Олег Иванович рассказывал смешные истории из своей молодости, Людмила Алексеевна его поправляла, Яник вставлял колкости, а Катя смеялась и думала, что этот вечер — один из лучших в её жизни. После ужина они ещё долго сидели у костра. Звёзды на те ном небе высыпали так густо, как никогда не бывает в городе. Где-то в лесу чирикали редкие птицы, и ветер шумел в кронах сосен. Катя сидела, прижавшись к Янику, и чувствовала себя абсолютно, совершенно счастливой. Она думала о том, что завтра они пойдут купаться на речку, потом, может быть, просто гулять по лесу. И впереди ещё целый день такого же простого, настоящего счастья. — Ну что, Катюша, — сказал Олег Иванович, поднимаясь и потягиваясь. — Как тебе наша дача? — Это лучшее место на земле, — честно ответила она. — Вот и приезжай почаще, — он улыбнулся. — Мы с Людой всегда рады. А теперь — спать. Завтра у нас по плану речка. Филипп, будь кавалером, проводи даму в вашу комнату. — Пап… — А что? Вы же уже, чай, не маленькие. Или ты там уже о чем-то не том думаешь, а? А ну признавайся, гадёныш, — Олег Иванович заговорщически подмигнул. — Пап, ну скажешь тоже…***
В комнате было тихо и сумрачно — только лунный свет пробивался сквозь занавески, рисуя на деревянном полу бледные квадраты. Катя стояла посреди комнаты с небольшой сумкой в руках и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она не ожидала, что их с Яником поселят вместе. Вернее, она вообще об этом не думала, когда соглашалась ехать, а теперь, когда Олег Иванович буднично сказал «Филипп, проводи даму в вашу комнату», она вдруг осознала всю двусмысленность положения. Но отступать было поздно, да и глупо — они же не делают ничего плохого. Просто будут спать. В одной комнате. В одной постели. Одетые. Яник, кажется, чувствовал себя не менее неловко. Он застыл у двери, засунув руки в карманы шорт и не зная, куда их деть, и смотрел куда-то в угол, избегая встречаться с ней взглядом. — Ты это… переодевайся давай, — пробормотал он наконец. — А я отвернусь. Честное слово, не подсмотрю. — Попробуй только, — буркнула Катя, но в голосе её не было угрозы. Скорее, смущение пополам с благодарностью. Яник демонстративно повернулся лицом к двери и даже зажмурился для верности. Катя быстро стянула сарафан, вытащила из сумки старую олежкину футболку — ту, в которой обычно спала дома, — и натянула её через голову. Футболка была велика на пару размеров, доходила ей почти до середины бедра, и Катя вдруг подумала, что в ней она выглядит совсем по-детски. Но это было даже к лучшему — меньше неловкости. — Всё, — сказала она. — Можешь поворачиваться. Яник осторожно обернулся, открыл глаза и скользнул по ней быстрым взглядом. В полумраке комнаты она казалась совсем юной и какой-то хрупкой в этой растянутой футболке, с распущенными волосами и босыми ногами. У него внутри что-то потеплело, но он тут же отогнал это чувство куда подальше. — Я тоже переоденусь, — сказал он и полез в свою сумку. Через минуту он уже стоял в лёгких домашних штанах и футболке. Теперь они оба были в равном положении — одетые, смущённые, не знающие, как себя вести. — Ну что, — произнёс Яник, первым нарушая тишину. — Давай ложиться? Я с краю буду, чтобы тебе к окну поближе. Ты же любишь на звёзды смотреть. — Люблю, — Катя улыбнулась и забралась под одеяло. Кровать была старая, с металлической сеткой, которая жалобно скрипнула под её весом. Она устроилась на боку, подтянув колени к груди, и смотрела, как Яник выключает свет и осторожно, стараясь не задеть её, ложится рядом. Между ними оставалось пространство — небольшое, но достаточное, чтобы оба чувствовали эту неловкую дистанцию. Они лежали молча, глядя в потолок. Тишина была такой густой, что Катя слышала не только дыхание Яника, но и его сердцебиение — или ей это только казалось. За окном стрекотали сверчки, где-то далеко ухал филин, и ветер шумел в яблонях. Луна светила прямо напротив окна, заливая комнату серебристым светом, и в этом свете лицо Яника казалось особенно красивым — с тонкими чертами, с чуть приоткрытыми губами, с ресницами, которые бросали тень на щёки. — О чём думаешь? — спросил он шёпотом, не поворачивая головы. — О том, что это странно, — так же шёпотом ответила она. — Что странно? — Всё это. Мы с тобой в одной постели. На даче. У твоих родителей. Ещё месяц назад я и представить такого не могла. — Я тоже, — признался он. — Но знаешь… это приятно. — Что именно? — То, что ты рядом. Что я могу протянуть руку и коснуться тебя. Что мне не нужно идти домой, потому что ты уже здесь. Это… ну, как будто мы уже взрослые. Как муж и жена. Катя тихо рассмеялась. — Муж и жена. Нам ещё до этого далеко. — Да, — согласился он. — Но когда-нибудь… Он не договорил, но Катя поняла. Она осторожно повернулась к нему лицом и увидела, что он уже смотрит на неё. В лунном свете его глаза казались совсем тёмными, бездонными, и в них было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. — Можно тебя обнять? — спросил он шёпотом. — Можно, — так же тихо ответила она. Яник придвинулся ближе, и скрипнувшая сетка заставила их обоих на мгновение замереть — не услышал бы кто. Но в доме было тихо, только ветер за окном да сверчки. Он обнял её одной рукой, притянул к себе, и Катя уткнулась носом в его грудь. От него пахло костром и летом, и чем-то ещё — каким-то особым, только ему присущим запахом, который она узнала бы из тысячи. — Так лучше, — прошептал он, уткнувшись подбородком в её макушку. — Намного, — согласилась она. Первая неловкость прошла, уступив место удивительному, тёплому спокойствию. Они лежали, обнявшись, и это было так естественно, так правильно, что Катя подумала: вот оно, то самое, о чём пишут в книгах. Когда с человеком настолько хорошо, что даже просто лежать рядом — уже счастье. — Яник, — позвала она через некоторое время. — М? — А ты когда-нибудь думал о том, что будет дальше? Ну, после школы. Через год. Через два. — Думал, — он помолчал, поглаживая её по волосам. — Я хочу поступать в театральный. Как отец. Но это не точно. Может, ещё передумаю. — Ты станешь великим артистом, — убеждённо сказала она. — Как твой папа, ну, и мой. И как Андрей Александрович. — Ты правда так думаешь? — Правда. Он улыбнулся в темноте и поцеловал её в макушку. — А ты? Чем хочешь заниматься? — Я ещё не решила, — призналась Катя. — Может, пойду в педагогический. Или в медицинский. Или вообще в журналистику. У меня ещё целый год, чтобы подумать. — У нас, — поправил он. — У нас целый год. И мы подумаем вместе. Она прижалась к нему крепче и закрыла глаза. Сон подступал мягко, незаметно, как тёплая волна. В голове ещё крутились обрывки мыслей — о будущем, о предстоящем поступлении, о том, что завтра они пойдут на речку и будут купаться, — но думать об этом уже не было сил. Тело расслабилось, дыхание выровнялось, и Катя провалилась в сон — спокойный, глубокий, без сновидений. Яник ещё немного лежал, прислушиваясь к её дыханию. Она спала, доверчиво прижавшись к нему, и он чувствовал, как внутри разливается что-то огромное и светлое. Он не знал, как это назвать. Наверное, это и была любовь — та, про которую пишут в книгах и поют в песнях. Настоящая. Взрослая. И он знал, что сделает всё, чтобы её сохранить.
