Глава 29. «Люда, мне кажется, или наша молодёжь там опять милуется?»
10 июля 2026 г., 23:27
Утро на даче наступило рано — солнце только-только поднялось над верхушками сосен, и его лучи, ещё не жаркие, а тёплые и ласковые, заливали комнату золотым светом. Пели птицы, где-то вдалеке мычала корова, и ветер доносил запах свежескошенной травы. В доме было тихо, только половицы чуть слышно поскрипывали под чьими-то осторожными шагами.
Людмила Алексеевна подошла к двери комнаты, где спали Катя и Филипп, и тихонько приоткрыла её. Она вовсе не собиралась подглядывать — просто хотела позвать ребят к завтраку, — но, увидев открывшуюся картину, замерла на пороге и прижала ладонь к губам.
Катя и Яник спали в обнимку. Он лежал на спине, чуть повернув голову набок, и одной рукой обнимал её за плечо. Она прижалась к его боку, уткнувшись носом куда-то в изгиб его шеи, и её ладонь покоилась у него на груди — доверчиво, по-домашнему. Одеяло сползло, но они не замёрзли — им хватало тепла друг друга. Оба дышали ровно и глубоко, и на лицах у обоих застыло то особое, безмятежное выражение, какое бывает только у беззаботно спящих детей.
Людмила Алексеевна почувствовала, как у неё защипало в глазах от умиления. Она попятилась и едва не наткнулась на мужа, который как раз подошёл сзади с чашкой кофе в руке.
— Ты чего там увидела? — спросил он громким шёпотом, заглядывая через её плечо. — Дай-ка гляну.
Он заглянул и расплылся в улыбке.
— Ну надо же, — прошептал он. — Спит наш оболтус. И Катюша с ним. Ты посмотри, какие они…
— Красивые, — закончила за него жена.
— Я хотел сказать «трогательные», но «красивые» тоже подходит, — он хмыкнул и обнял жену за плечи. — Помнишь нас в их возрасте?
— Ещё бы, — Людмила Алексеевна улыбнулась. — Только мы с тобой так не спали. У нас строго: моя комната и не дай бог ты туда хоть носу сунешь. Мама у меня знаешь какая строгая была.
— А тут — вольность, — Олег Иванович покачал головой, но в голосе его не было осуждения, скорее, лёгкая усмешка. — Хотя, с другой стороны, что такого? Лежат одетые, спят. Дети ведь ещё, по сути. Пусть. Мы же им, Люд, доверяем.
— Доверяем, — подтвердила Людмила Алексеевна. — Но будить всё равно пора. Завтрак стынет.
Она легонько постучала костяшками пальцев по дверному косяку и произнесла негромко, но отчётливо:
— Ребята, подъём. Завтрак готов. И речка ждать не будет.
Катя заворочалась первой. Она приоткрыла глаза, не сразу соображая, где находится, потом увидела лицо Яника совсем близко, потом — дверной проём, в котором стояли его родители, — и резко села на кровати, прижимая одеяло к груди. Щёки у неё мгновенно вспыхнули.
— Ой! — вырвалось у неё. — Мы… я… доброе утро!
— Доброе, доброе, — Олег Иванович усмехнулся. — Не пугайся, Катюша, ничего криминального мы не увидели. Просто два влюблённых голубка, которые мирно спали. Очень мило, кстати.
— Пап, — простонал Яник, который к тому времени тоже проснулся и теперь пытался пригладить растрёпанные волосы. — Ты можешь не комментировать? Пожалуйста!
— Не могу, — честно ответил тот. — Это выше моих сил. Ты бы себя видел со стороны, вылитый я в молодости. Ну, только я был краше.
— Олег, — одёрнула его Людмила Алексеевна и подтолкнула к выходу. — Дай детям прийти в себя. Ждём вас на веранде через десять минут. Катюша, не стесняйся, у нас здесь всё по-простому.
Дверь закрылась, и Катя с Яником остались вдвоём. Она сидела на кровати, всё ещё красная, как пионерский галстук, а он смотрел на неё и не мог сдержать улыбки.
— Ну вот, — сказал он. — Первый раз нас застукали.
— Ничего смешного, — буркнула она, но губы уже предательски расползались в ответной улыбке. — Твои родители теперь невесть что о нас подумают.
— Мои родители, — он наклонился и поцеловал её в щёку. — Подумали, что мы милые и что мы спим в обнимку. И кстати, если ты не заметила, они сказали, что это нормально. Так что расслабься.
— Ты правда так думаешь?
— Я не думаю, я знаю. У меня предки — люди понимающие. Тем более, что мы правда ничего такого не делали. Просто спали. Так что совесть наша чиста.
Катя вздохнула с облегчением и, быстро чмокнув его в ответ, соскочила с кровати.
— Тогда давай одеваться. А то опоздаем на завтрак, и твоя мама решит, что мы тут… ну, сам понимаешь.
— Понимаю, — он кивнул и отвернулся к стене, давая ей возможность переодеться.
Через десять минут оба — умытые, причёсанные и одетые в лёгкую летнюю одежду — уже сидели на веранде за большим деревянным столом. Завтрак был простым, но очень вкусным: свежий творог со сметаной, варёные яйца, хлеб с маслом, горячий чай с травами и варенье — все же не зря Вячеслав Васильевич его передал. Людмила Алексеевна уже успела открыть банку и теперь наперебой принялась расхваливать угощение.
— Твой папа, Катюша, просто кудесник, где он откопал такую красоту? — говорила она, намазывая варенье на хлеб. — Такое варенье я в последний раз ела у своей бабушки в деревне.
— Это ему как раз бабушка и присылает иногда, — улыбнулась Катя. — Он вообще готовить не любит. Говорит, что это не его совсем.
— Актёр, который хорошо готовит, — Олег Иванович поднял чашку. — Это большая редкость. Я вот, например, тоже умею только яичницу. И то не всегда удачно.
— Это правда, — подтвердил Яник. — Один раз он решил нас удивить и поджарил яичницу с сахаром. Не спрашивайте, как это вышло. Это было несъедобно.
Все рассмеялись, и Олег Иванович, ничуть не смутившись, развёл руками.
— Зато теперь у меня есть оправдание: я творческий человек, мне не до кухни.
***
После завтрака начали собираться на речку. Людмила Алексеевна выдала всем полотенца, Олег Иванович достал из кладовки два больших зонта — на случай, если солнце будет слишком жарким, — а Яник с Катей складывали в корзину бутерброды, фрукты и бутыль с домашним лимонадом. Утро было в самом разгаре, солнце уже начинало припекать, и воздух звенел от стрекота кузнечиков. Идти до речки было минут двадцать. Тропинка вела через лес — сначала вдоль дачного посёлка, потом ныряла под сень высоких сосен и берёз. Под ногами шуршала хвоя, пахло грибами и нагретой смолой, и где-то высоко в кронах перекликались невидимые птицы. Катя шла рядом с Яником, и он то и дело брал её за руку, помогая перешагивать через корни и поваленные ветки. Людмила Алексеевна и Олег Иванович шли чуть позади и негромко переговаривались о чём-то своём. — Это место называется «тихая заводь», — объяснял Яник, когда лес начал редеть и впереди показалась вода. — Течения почти нет, вода тёплая, а на берегу песок. Мы сюда каждое лето ходим. Речка и правда оказалась чудесной. Небольшая, но чистая, она лениво текла между пологих берегов, заросших ивами и кустами ежевики. Песок на пляже был мелким и светлым, почти белым, и вода у берега была такой прозрачной, что видно было каждый камушек на дне. Катя замерла, разглядывая эту красоту, и Яник, заметив её восхищение, довольно улыбнулся. — Ну как? — Потрясающе, — она покачала головой. — Просто не верится, что где-то может быть так красиво. — Тогда чего стоим? — он уже стаскивал через голову футболку. — Давай купаться! Олег Иванович и Людмила Алексеевна расположились чуть поодаль, в тени раскидистой ивы. Он расстелил покрывало, воткнул в песок зонт и, скинув рубашку, блаженно растянулся на солнце. Она устроилась рядом с книжкой, но читать не спешила — смотрела, как молодёжь плещется в воде. Яник с разбегу бросился в речку, подняв тучу брызг, и Катя, взвизгнув, отскочила. — Вода тёплая! — крикнул он, выныривая и отфыркиваясь. — Давай сюда! Не бойся! — Я не боюсь, — ответила она и осторожно, шаг за шагом, вошла в воду. Вода действительно оказалась тёплой — за лето речка прогрелась так, что купаться было одно удовольствие. Катя зашла по пояс, окунулась с головой, и когда вынырнула, Яник уже был рядом. Он схватил её за руку и потянул на глубину, и она, смеясь, поплыла за ним. Они плескались, брызгались, ныряли наперегонки, и их смех разносился над водой, отражаясь от другого берега. Олег Иванович, глядя на них, улыбнулся и легонько толкнул жену локтем. — Ты посмотри на них. Как дети малые. — Потому что они и есть дети, — ответила Людмила Алексеевна, откладывая книгу. — Хотя уже и не совсем. Ты заметил, как Филипп за этот год изменился? Возмужал. И всё из-за неё. — Заметил, — он кивнул. — Катя хорошая девочка. И семья у них хорошая. Я Славу уважаю. Он человек старой закалки. Честный, прямой, без этих наших актёрских штучек. — Надеюсь, у них всё сложится, — сказала Людмила Алексеевна задумчиво. — Они друг другу подходят. Очень даже дополняют друг друга. — Сложится, — уверенно ответил Олег Иванович. — Я же вижу, как он на неё смотрит. А в воде тем временем шла настоящая война. Яник подкрался к Кате сзади и, зачерпнув пригоршню воды, вылил ей на голову. Она взвизгнула и бросилась в контратаку. Через минуту оба были мокрые с головы до ног, запыхавшиеся и совершенно счастливые. — Сдаёшься? — крикнул Яник, уворачиваясь от очередной порции брызг. — Ни за что! — она снова замахнулась, но поскользнулась на илистом дне и, потеряв равновесие, ушла под воду с головой. Яник тут же подхватил её, помог вынырнуть и, всё ещё смеясь, прижал к себе. — Осторожнее, — сказал он уже серьёзно. — Не хватало, чтобы ты утонула. — Я не утону, — ответила она, переводя дыхание. — Я хорошо плаваю. Просто поскользнулась. Они стояли по пояс в воде, мокрые и счастливые, и он обнимал её, а она положила голову ему на плечо. Солнце искрилось на воде, ветер шевелил ветви ив, и где-то далеко куковала кукушка. Было так хорошо, что хотелось остановить время. — Я тебя люблю, — сказал Яник тихо. — И я тебя, — ответила она. На берегу Олег Иванович демонстративно прикрыл глаза рукой и громко произнёс: — Люда, мне кажется, или наша молодёжь там опять милуется? — Тебе кажется, — спокойно ответила Людмила Алексеевна, не отрываясь от книги. — Просто стоят и разговаривают. Не мешай им. — Да я разве мешаю? — он хмыкнул. — Я просто завидую. Нам бы с тобой тоже окунуться, а? Вспомним молодость. — Вспомним, — она отложила книгу и поднялась. — Только без твоих штучек. А то знаю я тебя: затащишь на глубину и бросишь. — Обижаешь, — он прижал руку к сердцу. — Я серьёзный человек. Ну, или почти, — добавил он, лукаво подмигнув. И они тоже вошли в воду — осторожно, держась за руки, как много лет назад, когда только начинали встречаться. Катя и Яник, заметив это, переглянулись и улыбнулись. Им нравилось смотреть на родителей Филиппа — на то, как они, спустя столько лет, всё ещё любят друг друга. Это давало надежду, показывало, что и так бывает, говорило, что любовь может длиться долго. Может быть, даже всю жизнь. Домой возвращались уже после обеда — уставшие, но довольные. Солнце подсушило волосы, кожа пахла речной водой, и на плечах у обоих выступил первый за это лето загар. Катя несла в руках букет полевых цветов, собранных по дороге, Яник нёс корзину с остатками провизии. Олег Иванович что-то рассказывал про свои первые съёмки, жестикулируя свободной рукой, а Людмила Алексеевна шла рядом и иногда поправляла его — «Олег, ну это было совсем не так, не придумывай». Они смеялись, спорили, и Катя чувствовала себя удивительно хорошо — так, как будто она всегда была частью этой семьи.***
Вечером, когда солнце уже садилось и на дачный посёлок опускались мягкие сумерки, Катя стояла на крыльце и смотрела на небо. Звёзды ещё только начинали загораться, и воздух был наполнен тем особым, тихим звоном, какой бывает только в конце летнего дня. Яник подошёл сзади и обнял её за плечи. — О чём думаешь? — О том, что это был идеальный день, — ответила она. — С утра и до вечера. — Завтра будет ещё лучше, — пообещал он. И Катя ему почему-то верила.***
Пока Катя с Яником плескались в тёплой речной воде и собирали полевые цветы на лесной опушке, в Москве стояла всё та же августовская духота. Город плавился под солнцем, асфальт дышал жаром, и даже воробьи, обычно шумные и вездесущие, попрятались в тень и не подавали признаков жизни. Миронов сидел у себя в квартире в той позе, в какой проводил теперь большую часть свободного времени: на кухне, локоть на столе, в пальцах сигарета, в пепельнице — гора окурков. За окном шумел город, но он его не слышал. Прошло уже несколько дней с того разговора в подъезде, когда Катя сказала ему «я теперь знаю то, что знаю» и ушла, оставив его стоять у окна с незажжённой сигаретой. С тех пор он много раз прокручивал в голове всё, что случилось. Свой дурацкий разговор с Олегом — какого чёрта он вообще нёс эту грязь при открытой двери? Свой ещё более дурацкий цинизм, которым он так гордился и который теперь обернулся против него. Катины глаза — те, что раньше смотрели на него с теплом и доверием, теперь смотрели с холодной отстранённостью. И её слова, которые засели в нём занозой: «Я не перестала к вам хорошо относиться. Просто теперь это по-другому. Сложнее». «Сложнее» было не то слово. «Сложнее» было эвфемизмом. На самом деле всё было просто ужасно, и он это понимал. Он скучал. Скучал так, как не скучал ни по кому уже много лет — пожалуй, с тех пор, как умерла мать. Он скучал по катиному смеху, по её манере закатывать глаза на его шутки, по тому, как она сидела у него на кухне и пила чай, по её «Андрей Александрович, вы опять курите», по её красным кедам, забытым у порога. Ему не хватало её. Ему было пусто без неё. И он, кажется, наконец созрел для того, чтобы попробовать всё исправить. Он затушил очередную сигарету, поднялся, накинул рубашку и вышел в подъезд. Дверь квартиры Тихоновых была, как всегда, не заперта. Он толкнул её и вошёл. В прихожей было тихо. Из кухни доносился запах кофе и слышался шелест страниц — Вячеслав Васильевич, судя по всему, был дома один. Андрей прошёл на кухню и остановился в дверях. — Добрый день, Вячеслав Васильевич. Тихонов-старший поднял глаза от листов сценария и кивнул. — О, Андрей, здравствуй. Проходи. Кофе будешь? — Не откажусь. Миронов сел за стол и принял из рук хозяина чашку с горячим, ароматным напитком. Сделав глоток, он помолчал, потом спросил — стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично: — А Катя где? Я заходил вчера — её не было. И сегодня вроде не видно. Опять гуляет со своим кавалером? Вячеслав Васильевич отложил сценарий и внимательно посмотрел на гостя. Он заметил то, что Андрей так старательно пытался скрыть: и напряжённые плечи, и слишком пристальный взгляд в чашку, и лёгкую хрипотцу в голосе, которая появлялась у него, когда он нервничал. — Уехала, — ответил он спокойно. Андрей почувствовал, как внутри что-то ёкнуло и сжалось. Уехала. Совсем? Надолго? Может, она решила вообще уехать из Москвы? Может, она больше не вернётся? Мысли понеслись вскачь, одна глупее другой, и он даже не заметил, как пальцы сами собой сжали чашку с такой силой, что кофе едва не выплеснулся через край. В висках застучало, в горле пересохло, и он вдруг с пугающей ясностью понял: если она уехала насовсем, если он больше никогда её не увидит — он этого не переживёт. Вернее, переживёт, конечно, — взрослый мужик, не мальчик, — но что-то в нём сломается. Что-то очень важное. Вячеслав Васильевич, заметив его реакцию, усмехнулся. Усмешка его как всегда вышла доброй, почти отеческой. — Да не грусти ты так, Андрюш, — в его голосе послышалось что-то очень тёплое. — Она на пару дней к Янковским уехала на дачу. Миронов выдохнул. Да так, что чуть не задул сигарету, которую как раз собирался прикурить. Внутри отпустило — резко, почти до головокружения. — А, — произнёс он и тут же сам устыдился того, как глупо это прозвучало. — Ну да. На дачу. Конечно. Хорошее дело. Лето, дача, речка. Пусть отдыхает. Он закурил, стараясь скрыть замешательство, но Вячеслав Васильевич всё видел. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Андрея долгим, изучающим взглядом, который, казалось, проникал прямо в душу. — Ты из-за неё пришёл, — сказал он утвердительно, без вопросительной интонации. — Соскучился. — Да нет, я… — начал Миронов, но осёкся под этим взглядом. — Ладно. Да. Соскучился. Мы с ней… в общем, у нас вышла небольшая размолвка. Из-за меня. Из-за моей дурости. И я хотел поговорить. Но раз её нет… — Приедет, — повторил Вячеслав Васильевич. — Сегодня-завтра уже дома будет. Вот тогда и поговоришь. А пока — сиди, кофе пей. И перестань уже так нервничать. Выглядишь так, будто тебе не двадцать семь, а пятнадцать. — Спасибо, — буркнул Андрей, но губы его невольно дрогнули в улыбке. — Умеете вы утешить, Вячеслав Васильевич. — Ты, Андрей, хороший человек. С кучей тараканов в голове, но хороший. И Катя это знает. Просто ей нужно время, чтобы всё переварить. Ты уж прости, но то, что она о тебе узнала — это не самое приятное открытие для шестнадцатилетней девчонки, которая смотрела на тебя как на рыцаря. — Она вам рассказала? — Рассказала. Не всё, но достаточно, чтобы я понял суть. И я ей сказал то же, что сейчас скажу тебе: люди не делятся на рыцарей и драконов. Ты не святой, Андрей. Никто не святой. Но это не значит, что ты плохой. Просто ты живой. Со своими недостатками. И если Катя сможет это принять — а мне кажется, она сможет, — то вы ещё будете сидеть у тебя на кухне и пить чай. Как раньше. Или даже лучше. Миронов молчал, глядя в свою чашку. Слова Тихонова ложились на душу, как целительный бальзам. Он понимал, что Вячеслав Васильевич как всегда был прав. Старый добрый Вячеслав Васильевич вообще редко ошибался — по крайней мере, в том, что касалось людей. — Спасибо, — сказал Андрей наконец. — Правда. Думаю, именно это мне и нужно было услышать. — Ну вот и услышал, — Вячеслав Васильевич поднялся и похлопал его по плечу. — А теперь давай, допивай кофе и иди. У меня через час встреча с Табаковым, а я ещё не собран. В подъезде Миронов остановился и несколько секунд стоял, глядя на дверь Тихоновых. Потом достал сигарету, привычно прикурил, сделал крепкую затяжку. — Сегодня-завтра, — произнёс он в пустоту. — Приедет уже на днях…
