На седьмом кольце Сатурна

       Убита в блеске красоты! Да спит легко под вечной сенью, Да сблизят вешние цветы И кипарис овеет тенью.

Печаль у синих этих вод Помедлит с горькой, смутной думой, Вздохнёт — и тихо отойдёт… Безумец! Разве твой приход Смутит могилы сон угрюмый!

Мы знаем: Смерть не слышит нас, Не видит наших потрясений. Но разве это в грустный час Удержит нас от слез и пеней?

Лорд Джордж Байрон

Глава вторая

      Пожалуй, нет более широкого понятия, чем пустота.       Пустота… Она не имеет точного определения. Но лишь единожды её постигнув, сбежать потом практически невозможно. Ведь пустота это долгожданная гармония — отсутствие постоянного. Она не терпит сопротивлений, в ней нет борьбы, в ней не течёт время, в ней не пульсируют энергии… пустота не обременена страстями.       Буддисты, как самые мудрые ученики доктрин, считали, что пустота — это шуньята — отсутствие «я» у «личности» и «самобытности» у явлений. Отсутствие собственной природы вещей и феноменов, их относительности, обусловленности и взаимозависимости. То, что возникло посредством сложения факторов и со стечением обстоятельств — пусто. И верно. В восточной мифологии Двуречья, Древнего Ирана и Индии ходило твёрдое убеждение, что пустота — это истинная реальность, а проявленный мир, состоящий из отдельных друг от друга форм, по своей природе иллюзорен. В космологии же, которую так ревностно постигали люди, пустота — это область вселенной, так называемый «войд». У которого средняя плотность материи менее десятичной доли от типичной и наблюдаемой, другими словами — антипод материи, пустое множество.       Для всех пустота являлась разноликой и всё же вбирала в себя клишированный свод качеств.       Николь, пожалуй, сейчас могла бы с уверенностью заявить, что вдыхала пустоту; процеживала её сквозь лёгкие, ощущала на кончиках пальцев, и ранилась ослепительным светом, что лишал глаза зрения.       Любой сейчас приревновал бы её. Ибо так отчётливо мерещилось, что само существо постигло единение с вселенной — это пугало, но зубам всегда тяжело оторваться от вилки. Войдя в пустоту, она ясно ощутила, как мир вокруг застыл. Здесь не было ни времени, ни пространства; здесь капли дождя висели в воздухе и тысячи керосиновых ламп грелись под потолком небес.       Отсутствие начала и конца давало возможность сознания относительности: «вот оно есть» и «его нет». Постигнув лик смерти при жизни, она больше ничего не страшилась, ничего не чувствовала. Как скучен вечно цветущий сад, когда нет ничего нового. Так ли прекрасен рай своим благозвучием? Однообразная мелодия, повторяемая сотни раз подряд — она, вроде, должна приводить её сознание к боли. Но боли не было. Лишь радостное пение тишины. Ад, есть ли он блаженство для души? Устал ли Сизиф катить камень по кругу? Ведь его путь бесконечен и он счастлив, как счастлив безмятежный в блаженстве.       Николь мерила шагами невидимое пространство и чувствовала себя на удивление чистой, как будто только что вылезла из пенистой ванны поместья Фламель. Ничто не выделялось в этом странном вневременном участке. Всё было одинаково упоительно. И мнилось, что полнота души наконец отыскала долгожданное пристанище на дне бочки с мальвазией, свертываясь клубком у самых досок. А бочка возносилась к небу, растворяясь в божественном свете, подобно тому как дым от ладана расходится в воздухе.       Она прислушалась к ритму сердца… Ничего. Пустота.       Самые важные истины мало-помалу утратили для неё обаяние.       Неиссякаемость дарила единственный смысл. В лабиринте без стен существовал единственный выход. И ослепляющий белый свет почти поглотил её фигуру, поглотил так, как она всегда желала — неминуемо и прекрасно.       — Николь.       Эфемерное облако с едва различимыми человеческими чертами возникло перед нею. И нечто отдаленно похожее на радость вонзилось в красоту её синих, как никогда светлых, глаз. Призрак, что возвышался, заслоняя собой путь к спасению, напоминал покойного брата. Но бракованный детонатор залип и больше не работал, ничто не зажглось в увядающем цвете индиго.       Она прислушалась к ритму сердца… Ничего. Пустота. Но из прощального любопытства и чистого интереса, который так многократно посещал её в той, прошлой жизни, Николь протянула руку. И пальцы почти коснулись плеча, но… ожидаемо прошли сквозь силуэт, развевая облако. Она болезненно выдохнула, а он добродушно усмехнулся.       — Меня всегда поражала недоверчивость людей к их собственным глазам. Ведь непременно нужно ткнуть пальцем в краску, чтобы убедиться.       — Чем больше ты кому-то доверяешь, тем больше у того соблазн предать. Глаза есть злейший враг — они верят в иллюзии, — голос у неё спокойный и тихий, как у всеведущего дзен-буддиста, который познал слишком многое, чтобы удивляться летающим коровам в Индии.       Чарльз заинтересованно склонил голову набок и понимающе улыбнулся. Черты его лица расплывались, нельзя было точно сказать, что сейчас дёрнулось — щека или лоб.       — Ты-то уж про иллюзии знаешь куда больше остальных.       Николь пожала плечами.       — Половину из них я создала сама.       Внезапно, неведомо откуда, завыл вихрь холодных льдинок, похожий на кристаллический град. И будь здесь облака, смело можно было спрогнозировать бурю.       — У нас мало времени, — Чарльз задрал голову кверху и начал что-то нашёптывать на незнакомом языке, слегка напоминающем иврит. Николь впервые пожалела, что не интересовалась группой семитских диаспор. Спустя некоторое время метель стихла, тишина вновь завела свою соловьиную песнь.       — Пойдём, прогуляемся, — он махнул рукой в противоположную от манящего коридора сторону. И бросив тоскливый взгляд на дверь, Николь последовала за братом, который уже успел отплыть на несколько метров.       — Ты не особенно меня боишься, — рассеивающийся звук его голоса был схож лязгу мокрого хрусталя.       — Ты не особенно пугаешь.       Он расхохотался, и этот смех задел что-то спящее, недавно, но навсегда, погибшее.       — И что же, Ники, даже не поинтересуешься где мы? — она исподлобья взглянула на аморфный силуэт Чарльза и бесцветно ухмыльнулась уголком губ.       — Очевидно, не в раю. По мне котлы преисподней плачут. А, нет. Есть ещё вариант, — я наконец сошла с ума и ты — моя предсмертная агония.       Чарльз весело фыркнул.       — Неплохо — ты недалека от истины. Однако твой пессимистичный настрой меня расстраивает… Хотя, наверное в нашем случае всё обоснованно, — он резко остановился и его мальчишеский задор, как рукой сняло, вид у него сделался отвратительно серьёзным, словно он собрался вынести осуждённому бесчеловечный приговор на виселицу. — Ты даже представить себе не можешь, насколько теперь всё запутано.       — Просвети, — Николь продолжала идти, невозмутимая, как дикарка, и вела себя по-диогеновски, не обращая внимания на мраморную плитку, что сменилась беспокойными волнами моря. Вокруг простирался дивный пейзаж: сказочные южные острова тихого океана мерцали тропическими деревьями и запретными плодами экзотических фруктов.       — Ты должна была умереть сегодня, — кажется, смена ландшафта ничуть не смутила Чарльза — он смирно летел рядом, и порой украдкой поглядывал на неё своими потухшими глазами; отважный человек, который потерпел большие гонения. Солёные брызги проходили сквозь его дымчатую фигуру, нарушая идиллию фокуса.       — Я разве не мертва? — вопрос прозвучал столь обыденно, столь естественно, точно они сейчас согласовывали меню на очередной помпезный приём родителей, что некогда так часто устраивался в «замке» с остроконечными башенками.       И действительно, словно повинуясь калейдоскопу воспоминаний главного фигуранта, вдали зазвучала нежная мелодия скрипки, которую блестяще исполняла Каролин. Создалось впечатление, что уже звучит шуршанье шпор и перезвон бриллиантов на шеях холёных аристократок и вот-вот, с минуты на минуту, прибудут высокопоставленные гости. Их туалеты будут состоять из баснословно дорогих фраков и многослойных юбок венгерского фатина. Они будут обмениваться пышными фразами о свободе личности, политике и неприкосновенности жилища, а желторотые брат с сестрой, как обычно, найдут себе безопасное пристанище у фуршетного столика, усеянного роскошными лакомствами.       — К счастью или сожалению — нет… — Николь сощурилась. — Ну не смотри так, я действительно не знаю хорошо это или плохо, — правдивость его слов сквозила и передавалась интонацией речи, однако сейчас ей было уже глубоко плевать, даже если всё это — сплошное враньё. — Сегодняшним утром должно было погибнуть всё семейство наследников Фламеля. Я видел это, две недели меня мучил один и тот же сон, который в конце концов должен был стать явью. Но что-то пошло не так… — Чарльз остановился и тяжело нахмурил брови, отчего на прозрачном лбу залегла удручённая морщина древнего старика. — Это был наш последний рубеж, лишь за его пределами мы бы обрели свободу. Наша династия должна была оборваться сегодня, сегодня утром. Это было предрешено: полукровное дитя безукоризненной копоти лишило нас жизни, но по неведомой причине пощадило тебя. Что его на это сподвигло? Я не знаю, но своим действием он поменял ход истории.       — Хочешь сказать, что ты знал о желании Волдеморта прикончить нас ради чёртового камня? — сейчас, среднестатистическому здоровому человеку надобно было разозлиться или выспренно досадовать, но Николь не могла. Ей было всё-рав-но.       — Не хочу, а говорю. Ты осталась жива, и это противоречит нашей линии судьбы.       — Не люблю разочаровывать, — она мрачно улыбнулась. — Но с небом не поспоришь, так ведь?       — Николь, — он едва ли не прикрикнул на неё, с неудовольствием распознавая, что разум сестрицы давно уподобился треснувшему котлу из которого вытекало драгоценное зелье. Но это и не удивительно — она познала пустоту. А если ты познал пустоту, ты и пустота — одно и то же. Останься она здесь ещё на несколько часов, и всё её существо воспротивиться мысли вернуться в реальный мир. Хотя он, пожалуй, и сам бы с превеликим удовольствием отдался бесформенной власти вечности. Где существо чувствует и изображает, действует и размышляет, где мысль множит ощущения. И в своих мечтах о будущем, и в воспоминаниях о прошлом — втайне переживается блаженство настоящего. Но они оба здесь лишние, а потому — чужакам стоит немедленно покинуть междумирье.       — Ты должна меня выслушать, — на кончиках пальцев сгустились крупицы исчезающей магии и, когда плоть чуть окрепла, Чарльз встряхнул голые плечи сестры, вынимая её из лап забвения. — Сейчас я вижу другой исход событий. Тысячи развилок и ни одна из них мне не нравится. Потому что в каждой мы платим кровавую контрибуцию. Посмотри на меня! — он ещё раз потормошил, фиксируя её расширенные зрачки на своём лице. — Много столетий назад некоторые из чистокровных семей провели ритуал переноса, чтобы в случае гибели рода, магия сохранялась в выжившем члене фамилии. Наша — не исключение. Герцог Карл Ⅱ закрепил ритуал вместе со своей женой Шарлоттой из близкого нам рода Селвинов. Мы с тобой — первенцы брака вейлы и наследного алхимика. Но я погиб, а значит ты — последняя ступень. Приумноженная нашей смертью магия ненадолго открыла завесу и я пришёл к тебе. Но время на исходе, ты должна выслушать меня, Ни́кола, очень и очень внимательно.       Он пытливо заглянул в гипнотическое, недостоверно красивое лицо сестры и сумел обнаружить там мало мальскую сосредоточенность. Может быть потому и продолжил. Хотя вид у неё остался такой же тупой, какой бывает у бретонского крестьянина, слушающего проповедь священника.       — Ты не должна была жить, но так уж получилось, что выжила. Касаясь тебя сейчас, я вижу будущее и дальнейшую судьбу. Я не должен это говорить, но скажу, — Чарльз через боль сглотнул, и погладил пальцем её фарфоровую щёку. — Твоя смерть наступит в конце месяца возрождения, под знаменем торжества финала, ровно через год по нашим меркам. Растолковывать тебе придётся самой, мне это делать нельзя. Но самое страшное далеко не это… Самое страшное, что погибнуть тебе суждено от руки человека, что не завершил своё первоначальное деяние. Он будет искать философский камень, долго — и в конце концов найдёт, где бы ты его ни прятала. Конечно, сейчас твоя смерть не выгодна, но развилка в которой он его находит — чудовищна. Поверь мне. Мир перевернётся с ног на голову. Ибо баланс сил окончательно нарушиться. Ни один человек не в праве обладать Дарами смерти и камнем бессмертия. Это противоречит законам природы.       В её ультрамариновых глазах промелькнуло осознание, и вишневые губы побелели, но не от страха — лишь от неизбежности.       — Ну, дорогая, не морщи лобик, везде есть лазейка. Вернувшись к истокам всегда можно обратить вспять даже случившееся неизбежное.       — Ты не сфинкс — хватит ребусов, говори прямо, — Николь его перебила, очевидно начиная злиться от эфемерности и недосказанности. Но Чарльз её не слышал, лишь татуировкой выбивал под веками это исключительное лицо, чтобы вспомнить — не забыть под бременем лет, что в конечном счёте срубят весь лес воспоминаний.       — Ты знаешь о сигизии, которая спустя пять веков ретранслирует полный парад планет? Положение двух противоположностей, как в состоянии единства, так и в состоянии противостояния. Если положить на алтарь две полярные альтернативы — жизнь и смерть, можно совершать самые страшные ритуалы. Так однажды Фламель выудил формулу абсолюта, — Чарльз почувствовал расщепление своей фантомной оболочки на молекулы. Странное чувство: будто нечто щекотало его изнутри, засасывая в пробоину разгерметизировавшейся машины.— Слушай же меня, Николь! Воспользуйся ритуалом дематериализации, пси-явлением. В дневниках Темпуса найдешь много подробностей о церемониальных камланиях культа масон. У тебя есть сила, найди жертву и приоткрой завесу. Ты должна уничтожить камень, потому что время — пока единственное, что способно его остановить. Над ним он не властен. Запомни, центральная площадка амфитеатра, арка смерти послужит проводником.       Чарльз опустил взгляд на её шею. Среди созвездий родинок болтался рафинированный медальон.       — Первородное существо, что подарило тебе фиал с кровью, любит и ради тебя пойдёт на смерть. Воспользуйся этим! Главное, чтобы жертва его была добровольной, без принуждения и гипноза, он сам должен этого захотеть, — ветер поднялся такой, что держаться на ногах не представлялось возможным. Подол её льняного платья затрепался, как дырявый парусник. — Прости меня, Николь, но ты обязана это сделать… В лаборатории под пещерой Кюссак — Дордонь, Франция, отец спрятал кольцо пространственной трансгрессии на основе магии эльфов. Найди его и ты всё поймешь. И помни, у него есть тайна, что хранится в воспоминаниях врага и друга! Я дал тебе все карты, расфасуй их правильно!       Оболочка рассеялась, и штормовой ветер подхватил последние крупицы его несуществующего тела.       — Я не прощаюсь, Ни́кола! Найди кольцо…       Он врал — прощался, но лишь истинная вера заставит её сделать последний шаг. В надежде, что когда-нибудь сестра его простит, Чарльз Флокс растворился в антиматерии. И последняя его мысль была до ужаса крамольной: «Каждому чужая, каждому родная, желаемая и отвергнутая всеми. Она должна погибнуть через год…»

***

      Было чертовски холодно, что в сложившейся ситуации крайне забавно — на дворе стоял конец августа, а здесь погода ощущалась, как середина февраля. У планеты явно назрел климакс — весны не было, весной была осень, лето перенимало мотивы зимы.       В спёртом воздухе безнадёжности скользил аромат свежих пионов, старых рукописей и курильных свечей. Их золотые блики отражались от чёрных стен министерства. И был ещё один: доминирующий, самый сильный запах, который перебивал красоту предыдущих — зловоние жжёной плоти.       Атмосфера — таинственная, синяя как рериховский закат, некстати благоволила обмороку.       Почти сутки Люсьен Касл сидел здесь, подле купола с дымом текучей воды и слушал шипение, что временами прерывалось мурлыканьем хриплого голоса, вновь и вновь перечитывающего страницу заклинаний. На её белоснежной спине горели пламенем семь рунических цепочек. Наверное в целях защиты от расщепления.       — Aperi velum mortis, servus naturae. Aperi velum mortis, servus naturae. Aperi…       Он шумно выдохнул дым сигареты и тут же умер, почувствовав вкус помады на губах.       Раскинувшись на древних ступенях амфитеатра, как павший в бою гренадер, Люсьен приблизительно знал, что ждёт его дальше: длинная ночь, с потоком бессмысленных фраз, четыре полуживых тела за дверьми Отдела тайн, ради которых непременно явится полчище мракоборцев, чтобы справедливо арестовать негодяя, посмевшего высушить великих подкупных присяжных Визенгамота, и… её белые крылья. Её почерневшие белые крылья…       Он конечно уже давно догадывался, что вышел из игры, принимая чужие правила; но отныне Люсьен присутствовал на спектакле, в который уже невозможно было вмешаться.       Ему всё чаще вспоминался рассказ о старом еврее, который сидел на ступеньках вагона мчащегося поезда и причитал: «Боже мой, Боже мой, сейчас кондуктор употребляет мою Розочку за то, что пустил нас без билетов, маленький Монечка написал в продукты, и вообще мы едем не в ту сторону…»       Он нервно усмехнулся, и раскалённый пепел упал на пол.       В голове Люсьена проносились обрывки мыслей, холодные и ускользающие, как маленькие рыбки. Их нельзя было выразить словами — они были неуловимы, подобно тем кислотам, которые испаряясь — убивают.       Приближающаяся смерть тянула за собой шлейф из путресцина, аммиака и талой воды.       Сегодня он опять скажет что любит её и замолчит. Быть может, навсегда?       Конечно она его об этом не просила, когда пересказывала видение брата. Нет, не просила, он сам того пожелал. Это было неожиданно и слишком грустно, чтобы обдумывать. Но бессмысленный укол тепла поразил его неживое сердце, когда Николь улыбнулась.       Юному старцу, как и старому юнцу — Люсьену было страшно. И какая смешная ирония: спустя восемь сотен лет бессмертной жизни он не боялся умереть, нет. Он боялся больше никогда не увидеть эту женщину.       Давно было пора… сменить ей нимб на Флёрдоранж. Как жалко, что он слишком поздно это понял. И сейчас — настал тот самый час переоценок, когда содеянное прежде повторить немыслимо, а упущенное невозвратимо далеко.       Они провалились… Провалились бесшумно и торжественно.       Ритуальный атейм и литр чистой крови горделиво восседают на масонской ложе их подобострастной любви. Он тихо травит лёгкие заморской дрянью, которую она считает достойным куревом и с бессильным отчаянием, которое лечится лишь дулом пистолета, следит за полётом кожи сверхъестественной красоты; втайне храня признание, что среди женщин ещё не видывал ей равных.       — Пора, Люсьен. Сатурн замкнул цепочку, — обзор закрыли огромные белые перья. Сонно потянувшись, он осторожно поднял взгляд, словно спрашивая у самого себя: а хочет ли он её видеть?       Хочет.       Николь стояла и улыбалась (такой улыбкою, в которой было что-то демоническое и небесное одновременно); в чёрной пустоте она имела поражающее сходство с ореадой — за гибкой спиной мерцали тысячи огненных бликов. Прекрасная, золотистая и пронзительная — такая, что даже выдумать невозможно.       Быть может, когда-то давно, за воротами Эдема, Ева также искусила Адама запретным яблоневым цветом? И он, подобный Люсьену, доверчиво принял из её рук отравленный грехом плод…

***

      Квартира, в стиле эпохи Ренессанса, с полукругами входных арок и купольным потолком изысканна и вульгарна настолько, насколько это возможно: красно-жёлтый приглушённый свет, мягкие диваны-Кристи в стиле ампир авторства Лоренцо де Феррари, с декоративными подушками и полупрозрачной тюлью, свисающей с высоких резных окон. Люсьен всегда любил и гордился таким цыганским шиком своего готического жилища, со слегка вычурным, помпезным, но впечатляющим стилем. Правда сегодня здесь не витал уже прижившийся дух разврата древнего и сладострастного вампира; он — идиот, который по собственной воле отдал свою роскошную и утончённую обитель на растерзание алхимических опытов.       — И что же ты собираешься делать? Перенестись в прошлое? — Люсьен глумливо рассмеялся получив в ответ задумчивый кивок и со злобой потёр виски́. — Но это невозможно, Флокс… Включи наконец мозги! Ты должна понимать, что энергии сигизии будет недостаточно для прыжка во времени. Да всех маховиков министерства будет недостаточно для этого прыжка.       Николь порхала у стола, на котором было расставлено с полдюжины разномастных склянок, и походила на сумасшедшего — напевая себе под нос что-то весёлое и успешно игнорируя все попытки конструктивной беседы. Чёрная рубашка с закатанными до локтя рукавами, не по размеру огромная, болталась на ней подобно мешку из-под картошки. А жемчуг волос красиво отливал холодной платиной каждый раз, когда она металась с одного конца гостиной на другой, подбирая тексты фолиантов, которые усыпали пол широкой комнаты мёртвыми белыми птицами. Хоть что-то здесь было красиво.       Взгляд Люсьена скользнул в тёмный угол, где между будуаром, отделанном во вкусе минувшего века, и роскошными штофными обоями в стиле Ватто, красовался пыльный гобелен с сюжетами Гомеровской Илиады. Из мрака, в сторону женской фигуры, смотрела пара прытких, слегка безумных глаз. По спине пробежала дрожь: глаза были полны обожания.       — Хорошо, допустим я поверю, что ты не сошла с ума и проигнорирую эту тему. Удовлетвори наконец любопытство и скажи, на кой чёрт тебе сдался Долохов? — узник встрепенулся, узнав собственную фамилию и бездумно уставился на бывшего соратника из армии Псов, который припал спиной к высокой оконной раме.       — Ооо, Антонин сообщил нам столько всего полезного… — гортанно, нараспев промурлыкала Флокс, и в её правой руке зажглось синее пламя, которым она подпалила днище стеклянной мензурки. — Ещё никто мне не рассказывал о столь чудовищной магии с такими забавными подробностями и ужасным акцентом польского еврея.       Жёлтые сухие глаза прищурились, и, казалось, наблюдали битву, происходящую перед ним в темноте. Однако всего-навсего следили за покачиваниями её бёдер.       И неожиданно, в этот момент, к Люсьену пришло жестокое, голое и такое неумолимое осознание, что он — патологический наркоман, и у него не осталось ни единого шанса на исцеление. Люсьен понял, что верит каждой чумной идее, каждому полоумному слову, и если Флокс прямо сейчас попросит его встать под прямой обстрел Пожирателей, просто потому что так надо — он встанет.       Может поэтому он не сильно удивился, когда она заявилась к нему — с бешено горящими глазами, левитировав в бессознательном дурмане главу одного из сильнейших отрядов Волдеморта — Антонина Долохова, и показала воспоминания достойные самого Алигъере? Уже привык? Или в очередной раз доверился? Раз не посмел её ни о чем спрашивать, страшась вскрыть незажившие раны.       Между тем картина воспоминаний, что открылась перед ним, была ужасающей… Четыре мёртвых тела, его бывший хозяин, руины деревенского дома и тысяча вспышек. За которыми последовало полувидение-полубред-полусон с недостоверными предсказаниями и её призрачной надеждой.       — Признаться, раньше я лишь догадывалась о причинах его одержимости философским камнем, — Николь тихо подкралась к Люсьену и устремила взгляд на утопающий в слезах Лондон. — Но когда я прочистила воспоминания нашего гостя… Никогда ошибки не были столь жестоки.       Челюсть напряглась, когда похлопав ресницами, Флокс выгнулась навстречу и уткнулась носом ему в шею, пропустив сквозь пальцы волосы.       — Ты когда-нибудь слышал о том, что убийство раскалывает душу? — её голос потерялся. Люсьен шумно втянул носом озоновый воздух, вперемешку с ее пионовым цветом, и почти задохнулся в этом аромате.       — Я слышал много сказок. Это не значит, что все они правдивы.       Её духи — это сладкое обещание, и на глазах у него наворачиваются слёзы.       Неплохо было бы вернуться сейчас в то беззаботное время, когда ей только-только исполнилось семнадцать… В то весёлое бесстыдство первой поры их знакомства. Когда великая наследница Фламель нахально будила его по ночам совиной почтой, спрашивая сколько лет было Основателям, когда те стали рыцарями круглого стола, или беспричинно просила разжевать слово формализм, вычитанное ею из забытой русской энциклопедии. Притом сама рассказывала необыкновенно умные вещи, а все вопросы, заданные ею в ночное время, побуждали его смеяться самым искренним смехом над её сумасбродной наивностью, очевидно, присущей лишь чистому гению.       Люсьен намертво забетонировал в памяти образ, где она — неповторимая, строила сцену из шёлковых подушек и танцевала, специально для него, с претензией на элегантную распущенность. Такого темперамента он не встречал ни у одной гейши. Потому и стирал ладони в мясо, аплодируя. Она плясала и смеялась по-жеребячьи, раздетая, талантливая, как дьявол и прекрасная как молодость.       В такие моменты он не смел до неё дотронуться.       За те два года, Николь стала для него больше, чем другом и любовницей — какой-то потерянной частью самого себя. Они крутили роман, как крутят папироску.       Вместе штудировали километровую библиотеку, бок о бок сражались с Пожирателями, прятались от налётов министерства. Встречали рассветы за городом, вдыхали сумерки холодного моря, его неумолкающий ритмичный гул, пока она, как попугай, повторяла «Вот это вода, ну и вода!». Грелись в объятиях жёлтых пляжей, с красными скалами и синей водой, неизменно настигающей сверху. Благодарили и блаженствовали за это чувство: скоропалительное, бурное и мимолетное. Само собой не имеющее название.       Люсьен по собственной воле, что крайне удивительно, учил её стихийной магии, представив старому другу — Тань Сатыну, который помог раскрыть её сырую природу ветра и молний. Объяснил, что диктатура волшебных палочек надругательски ограничена, и что столетия назад волшебники колдовали собственным источником жизни, не разыскивая поддержку в артефактах.       Он спит? Или спал? Николь приснилась ему в страшном сне или он Николь? Любить её оказалось той запретной роскошью, которую он никогда не ведал.       Они часто ходили по вечерам в кабачки Сен-Тропеза, танцевали под замирающие звуки кларнета и почти соприкасаясь ртами, шептали друг другу слова тёмной страсти, которые на утро забывались, но которые так сладко звучали в миг, когда были произнесены. Вместе умирали под пение колоколов и гул аристократов на крышах и в пабе «Чёрный крест», в том пристанище, где слышалось само завывание Ада. Но рядом с ней вся эта вакханалия напоминала прекрасную арию Монтеверди. И потом долго разговаривали в темноте, сохраняя привкус тоски, одиночества и возбуждения.       Он был так неосторожен с её «препаратом» любви, который как всякий наркотик вызывал лишь привыкание, а его нехватка — ломку. До чего была страшна ломка…       Рядом с ней не было реальности, будущего и прошлого. Люсьен не мыслил вечеров на кухне, когда Флокс не забиралась бы с ногами на стол и не рассказывала про диоксид азота и, что зелье с ним может вызвать почти моментальное удушье. В её ненаглядной алхимии он смыслил не больше, чем осёл в волынке, но слушал с таким участием, словно собирался писать докторскую по батрахотоксину.       Она всегда ела с ножа и пела под нос, когда тренировалась на природе. Любила деревья и разговаривала с животными, покупала магловскую крупу и чирикала воронам сказки, пока те клевали зёрна. Чтила Эдмунда Принца и была дружна с «крокодилицей» — его женой, потом вдовой. Говорила, что любит это чудовище, верит ей и жалеет.       Ещё, она гениально молчала. Люсьен как-то видел, как она сидела на подоконнике, свесив голые пятки в чернеющую звёздную пустоту, и почувствовал силу внутреннего монолога. Он звучал как слова: всезнающие, полные горечи, и войны слова. Сейчас даже актрисы не умеют так молчать; говорить, пожалуй, тоже.       Обаяние, цельность её личности покоряли и подавляли его…       — Тринадцать, — Люсьен сморгнул, недоуменно скосив глаза на белобрысый затылок и осторожно погладил её волосы, тёплые и густые, как мех дорогого животного. — Тринадцать крестражей сейчас у Тёмного Лорда, и с помощью философского камня он хочет собрать их воедино. Но без хранителя у него, естественно, ничего не получится; удобно, не правда ли? Но самое ужасное — что родители знали об этом, представляешь? Всегда знали и молчали… Слухи оказались верны, он действительно бессмертен.       Люсьен неопределённо хмыкнул, а за окном чёрное небо разрезала яркая вспышка молний, и ему вдруг неожиданно, но до зазорного, стало страшно. Её синие глаза сожрали молнию, отлив лазурью, и посмотрели на него взглядом-сквозняком. Захотелось поёжиться, сухие и холодные. В них не было ничего прежнего.       — Брат хотел, чтобы в прошлом я спрятала камень, но почему бы не совместить приятное с полезным? Вендетта — болезнь и принцип. Я отомщу за них, Люсьен. За каждую каплю нашей крови, пролью литры его и искупаюсь в этом болоте.       Было ли это обещание? Клятва, принесенная сырым могилам? Люсьен знал, что сравни сейчас Флокс с ангелом — можно будет увидеть, как за её спиной сгорают белые крылья и отрастают новые — чёрные.       — Как же ты сделаешь это, любимая, когда не знаешь, в какой момент своей жизни он начал создавать крестражи? — голос у него хриплый, прокуренный ею насквозь. Ему хотелось облизнуться. Хотелось закрыть глаза и помолиться несуществующему Богу, чтобы она замолчала. Нет, чтобы говорила, но только не такие дикие вещи с ещё более диким взглядом. Господи, как хотелось…       Гадкая, порочная улыбка расползлась по её лицу.       — Все мы когда-то были детьми, Люсьен. Маленькими, несмышлеными и одинокими. А знаешь, у кого сильнее проявляется это одиночество? — она не стала ждать ответа. — У брошенных младенцев, у сирот…       Ему как пощёчину влепили. Полукровка, так ещё и сирота… Надо же… и это самый могущественный Тёмный Лорд за котором он сам шёл на протяжении десятилетий? Великий наследник Салазара Слизерина? Последний из рода Гонт? Люсьен хорошо помнил, как вступал в ряды его армии в шестидесятых… Только ленивые не судачили про принадлежность Тома к предкам Певерелл. И что же это выходит? Жаждущий верховенства чистой крови, когда у самого она грязная…       Но вдруг Люсьен непроизвольно зацепился за последнюю фразу. «У брошенных младенцев, у сирот…».       И что-то необычайно острое встало поперёк горла, сперев дыхание, свет перевернулся, а Люсьен с ужасом в глазах обернулся, взглядом отыскав Николь, которая стояла у высокого окна и отстранённо вырисовывала какие-то сюжеты на покрывшемся испариной стекле.       Её отражение взглянуло на него и поймав перекошенную физиономию улыбнулось. Улыбнулось спокойно и жутко.       — О, ну не стоит. Чего ты так смотришь, будто у меня во рту вместо зубов гвоздика? Ты всё правильно понял. Бороться со злом, не пачкая рук — невозможно. Уничтожить монстра реально только в зародыше. Я поступлю как он с мальчиком Поттеров — убью младенца.       Люсьен почувствовал как пол уходит из-под ног и там, внизу, разворачивается настоящее адское месиво. Ненавистью из её голоса можно было накормить целую кавалькаду прожорливых воинов, разнося холеру по внутренностям. Да, точно, какое хорошее определение. Она заражает его. Чем-то смертельным. Чумой, тифом, безумием? И он бы рад сейчас выплеснуть тонну правды прямо ей в лицо, как бодрящую воду. Но все слова куда-то исчезли, уступив место первобытной панике.       Черты её лица ожесточились, скривились, когда она прочитала его оглушённый вид.       — Не вздумай осуждать меня. Волдеморт поступил со мной чудовищно.       — И создал чудовище, — сокрушённо прошептал он, припав лбом к холодному стеклу.       Никогда за его вечность так не ломило кости. Ни при обращении, ни при сушке в пещерах, когда он пытался отказаться от человеческой крови. Никогда. Ему никогда не было так физически больно. Он наконец понял, что от Николь Флокс не осталось ни-че-го.       Нет больше той шумной, говорливой девицы, сияющей на солнце, которая сбегала от родителей на дикие пляжи и с утра до вечера сидела в воде, прохладной, прозрачной воде, окуналась в неё с головой, до изнеможения барахталась в ней, стараясь смыть с себя тени и пыль Лондона. Нет той, что пела ему морали о культурном поведении за кровавой трапезой, что рассказывала идиотские байки про свою ненормальную семейку, от которых он ржал как конь, и ела с ножа, облизывая острие ноги языком, что ночью вытворял дикие бесчинства с его. Больше никогда не будет её замогильной болтовни до рассвета на вилле бабки Эглантины. Они больше никогда не будут травить тупые шутки, переключаясь на пьяные рассуждения о смысле жизни и конечности происходящего. Они больше никогда не будут так беззаботны и… счастливы?       Перед ним — женщина, жестокая и презирающая, потемневшие глаза которой смотрели на него с какой-то каменной враждебностью. Та самая, что он недавно видел в пабе.       Её глаза были полны решимости. От этого рушился мир — он её не переубедит. Она его никогда не послушает.       Люсьен вспомнил тот оксюморон, что они творили всего несколько ночей назад. Экстазическое удовольствие её кроваво-красных губ. Как он содрогался от гедонии в скомканных простынях на огромной постели, в его душе и на балконе. Тысячу липких толчков и резких движений. Её грудных стонов. Вздохов и выдохов. Всхлипов и потребительских поцелуев. Маниакальной одичавшей страсти, упирающейся в его зависимость. Где она — его детская прихоть. И самый тяжёлый наркотик.       Люсьен даже не заметил, как на протяжении двух лет, Николь затягивала его в свой пятизвёздочный омут порока. Чтобы сейчас он был одержим наркоманией: ей.       — …ты не понимаешь, что он со мной сделал… — обрывки слов долетали сквозь призму толстенного стекла, за которым фейерверками сверкала их прошлая жизнь. Их любовь. — Я больше ничего не чувствую. Ни боли, ни тоски, ни радости. Посмотри на меня, Люсьен! — рявкнула Николь, устремившись к лабораторному столу, откуда схватила блестящее лезвие и резко полоснула себя по руке. Он даже не успел ничего толком сообразить, поймал себя на мысли, когда уже собирался залечить, помочь ей, игнорируя собственные позывы голода. Но замер, увидев, что Флокс даже не поморщилась, не шелохнулась. Осталась стоять прямая, как статуя и с холодным торжеством в глазах демонстрировала порванную кожу.       — Ты видишь? Он сделал меня калекой! Я теперь даже за человека считаться не могу, Люсьен, я ничего не чувствую. Разве может быть что-то хуже?.. — Долохов, всё это время молчавший и следивший за ней с щенячьим восторгом и преданностью, вдруг криво осклабился и затрясся в жутком хохоте. Кажется гипноз спал.       — Давно пора было покончить с вами — предателями. Ты, сука, должна молиться великому Тёмному Лорду, что он сохра…       — Круцио!       Со скоростью гоночного болида Николь выудила палочку из бандалетки и выпустила красный луч, который вонзился в сальные патлы Антонина. Сумасшедший визг разрезал дождливое пение лондонской ночи, и Люсьен отвернулся.       Давно он не видел её в руках Николь. Сколько он себя помнил, она всегда отдавала предпочтение магии невербальной, без использования посторонних предметов. И кажется природа вейлы положительно откликалась на такие порывы. Но непростительные без волшебной палочки, наверное, не смог бы исполнять даже сам Мерлин.       Он вернул взор к тёмному углу, где Флокс уже что-то нашёптывала одурманенному Долохову и гладила того по голове, как преданного пса. Отчего улыбка у многострадального Пожирателя становилась всё шире и всё безумнее. Древко, цвета слоновой кости, с другой стороны приставленное к его виску было выполнено из коры белой ивы. Она с неприкрытой гордостью рассказывала, что эту палочку изготовил под заказ Дэниела сам Грегорович. Точно такая же была у Чарльза. Палочки-близнецы, с сердцевинами из перьев гиппогрифа. В дуэльных практиках она нередко ей пользовалась; магия с её помощью получалась свободная, зрелищная.       Люсьен временами малодушно завидовал Флокс да и всем ей подобным. Волшебники, по его наблюдениям, воспринимали магию как данность, что привита им с рождения, не осознавая всё величие её природы. Хотя нет, тут он лукавил. Она всегда осознавала.       Николь родилась в том поколении детей, что застали дамоклов меч, нависший над крышами тысяч домов в лице революции и войны, и покуда её сверстники зубрили чары, лишь из упрямого желания сражаться бок о бок с родителями, она учила, потому что это было интересно. Люсьен видел, каким алчным огнём загорались её глаза при упоминании старинных манускриптов и средневековых гримуаров магии четырёх элементов, спиритизма, демонологии и тёмных метаморфоз. Собственно, она желала все те запретные плоды, справедливо ограниченные на территории Европы.       Вероятно, потому она и проводила много времени с Александром, который прошёл все ступени темномагических ритуалов Дурмстранга. Благодаря своему дяде Николь оказалась на совершенно ином уровне — выше, чем любой из более-менее равных ей по возрасту и силе. Люсьен время от времени замечал, как её безупречная кожа покрывалась гематомами и кровоточащими порезами, которые возникали из-за злоупотребления. А самое чудовищное и без сомнений впечатляющее было то, что Николь осознанно платила эту контрибуцию.       Благо хоть её махинации ускользали от кары закона, потому что в противном случае её бы связали и радостно упекли в Азкабан, ссылаясь на положение о виновности, в желании нажить чересчур многое.       — Не думай, что я монстр, Люсьен, — Николь беззаботно тряхнула волосами и запрыгнула на подлокотник кресла, где расположился хозяин квартиры, нервно докуривающий очередную сигарету. Презрев тот факт, что завтра ткань будет здорово вонять никотином.— Волдеморт лишил меня всего, а значит — мне больше нечего терять, — она изящно прокрутила палочку между фаланг пальцев и сунула за пояс.       — Ну а чего же ты от меня хочешь, родная? — наконец он задал этот насилующий мозг вопрос, и прямым взглядом уставился в её роскошное лицо, для себя подмечая, что лисий нос стал ещё более тонким и хитрым. — Запретить я тебе ничего не могу, посоветовать в данном случае — тоже.       — Ты знал, что его настоящее имя Том Реддл? — Флокс намеренно проигнорировала его, и выхватив тлеющий окурок, выдохнула в него прозрачное кружево теней и лунного света.       — Знал, — когда я присоединился к Пожирателям, он только начинал. Мне «посчастливилось» стать одним из приближённых.       Люсьен, на своё горе, нечаянно скользнул взглядом в приоткрывшийся разрез декольте, где сверкала ослепительным светом её грудь.       Пожалуй сам Бог или, что более вероятно — Дьявол — проявил особую заботу в тот день, когда создавал Николь. Поскольку даже сейчас, когда весь её внутренний мир выгорел адским пламенем, внешне — она осталась столь же прекрасной, как и в первый день их знакомства. Но смотрела она больше не так, словно коснулась звезды млечного сияния, а так, словно взорвала плеяду тельца.       Быстро вспыхнула, потухла тоже быстро.       — Антонин учился вместе с ним у Дамблдора — в Хогвартсе, и в его сознании промелькнул магловский приют. Полагаю, именно там и воспитывался наш Волдеморт до своего совершеннолетия. Ибо ничего другого связанного с ним я обнаружить не смогла. Долохову кто-то старательно подчищал мозги на протяжении нескольких лет, — Николь с отвращением скривилась и обратно всучила ему сигарету. — Видишь это кольцо?       Она вытянула левую руку, на которой сверкал между указательным и безымянным пальцем редкой породы горный хрусталь, сверху обрамлённый вьющейся птицей из жемчужного базальта.       — Это перстень пространственной трансгрессии, созданный Николасом Фламелем в четырнадцатом веке. За основу он взял неограниченную временем магию домовых эльфов, которая по природе своей свободна от вещества. Он передавался на протяжении двадцати поколений моей семьи от отца к сыну. И сейчас… стало быть, пришло его время сослужить службу и мне.       — Погоди, — Люсьен схватился за тонкое запястье, когда Флокс уже намеревалась встать. — Забери с собой мои воспоминания, — её тонкая бровь насмешливо выгнулась, и заинтересованная Николь плюхнулась обратно. Однако её упругие ягодицы на колене напрягли похлеще дофамина. Вынуждая Люсьена чувствовать себя распоследним извращенцем, который сейчас колебался между желанием её связать, бросив на постель, и вышвырнуть девку к чертям собачим из окна, из головы, из жизни.       — Зачем это? — она обвила его шею гладкими руками. Как ткань, подхваченная порывом ветра вокруг дерева: до ужаса тесно, до судорог приятно.       — Найди меня в том времени. Я тебе помогу, всё расскажу, если ты уже решила… Пусть будет так. Только не отказывайся от… нас, — последнее слово он выдохнул уже ей в рот, сжимая пальцами мягкие бёдра. Плевать уже. Плевать на всё. Он в огне, она его сжигает. И его последнее, эгоистичное, предсмертное, а потому, может быть, прощаемое желание — коснуться бархата поцелованных луной крыльев…

***

      — Готов? — Николь протянула острый кинжал, стоя с обнажённой грудью.       — Да, — нет, вообще, нет. Но её решительный вид вселял какую-то бредовую уверенность клинически больного. Наверное потому Люсьен и принял нож — остриём к себе, с треском разрезав рубашку. Пуговицы, сопровождаемые деспотичным звоном, рассыпались по чёрному камню, но он и бровью не повёл — продолжил смотреть в холодные немигающие глаза.       Вот бы и смерть была как её глаза. Тёмно-синее дыхание космоса.       Арка позади шептала языками всех жертв, что он когда-то выпил, наверное это и была обещанная пуританином его кара небесная?       — Не двигайся, — приказала Николь, и, оперевшись на его плечо, макнула лезвие в кувшин, где булькала, нагретая до температуры кипения, её собственная кровь.       И это как взрыв. Как удар оголённым электропроводом. Первая руна обожгла сердечный клапан и великих усилий стоило ему сохранить на физиономии маску невозмутимости. Взгляд расфокусировался, и силуэт Флокс показался ему как никогда далёким и расплывчатым. Николь вдруг стала чуть приметной точкой, тонким, изящным штрихом, небесным ангелом, мечтой, воспоминанием.       — Люсьен… — тёплые ладони опустились на его холодные щёки и сладкий аромат лимона ударил в нос. — Ты теряешь сознание.       «Не сознание я теряю, а тебя, дура…»       — Всё хорошо, герцогиня, хорошо… Продолжай, — он мягко коснулся её подрагивающей от напряжения руки и ободряюще улыбнулся, подмечая как непроизвольно, но безумно красиво, дёрнулись уголки губ.       — Ты не называл меня так с самого первого дня нашей встречи, — в тихом шёпоте проскользнули грустные нотки ностальгии и ему стало невообразимо легко. Почти опустошённо.       — В конце всегда думают о начале. Ты собрала вещи? — вопрос прозвучал до великолепия неуместно в сложившейся ситуации, и любой позабавился бы фантасмагории главных лиц.       — Да, — она кивнула на крошечную сумку, что болталась на стройной талии. — Я продолжу?       Люсьен улыбнулся. И вновь впал в беспамятство. Перед глазами остался только её размытый силуэт. Не видно ничего вокруг, не слышно шумов верхних отделов министерства и тихого отрепетированного текста заклинания, ненужных деталей тоже нет. Не слышно даже собственного сердца и угрызений совести. Только она перед ним.       Как никогда прекрасная, с растрёпанными, слегка взмокшими перламутровыми локонами, что у висков приобрели оттенок близкий к расплавленному золоту. С горячей, обжигающей гладкостью кожи; он провёл параллель между ней и листами пергамента. Едва вышедшими из-под пресса машинки — белоснежными, скользящими, тонкими и яркими, как мириады звёзд на небосклоне.       Ночь вспыхивала тяжёлым безразличием ко всему. И ему было крайне досадно оттого, что не вышло последний раз взглянуть на плеяду, и задать ей уже много лет интересующий вопрос о странном созвездии на хвосте у двуликого Януса.       Кажется, в детстве он любил звёзды, но юношеские воспоминания столь далёкие, что Люсьен уже и не уверен в их подлинности. Он чётко представил себе всегда уставшее лицо матери, злое — отца, бессильно-глупое у братьев и загадочное у сестры. Да, он их почти не помнит. Зато живое будущее и прошлое сейчас стоит перед ним. Волшебное, идеализированно чудесное, бормочет что-то на ухо. Он не понимает что. Да и понимать особо не хочет.       Руна сияния горит между её грудей — символ палача. У него вырисовывается точно такая же. Она не чувствует боли, судьба отыгрывается на нём за двоих.       Внутри вращался грохот клапанов сердца. Качающий кровь прямо в мозг. Последний мазок и боль. Словно внутри — стальная сетка порвала звенья, и они вонзились острыми прутьями во все органы. Тошнотворно больно, невыносимо жестоко. Однако внезапно, мимолётная, но такая абсурдная эйфория накрыла своим цветастым одеялом, от осознания, что сейчас он наконец познал полное единение с её телом. Невидимые нити сплели две жизни воедино.       «Клятва, Люсьен», — вторил в голове голос и слова, подчиняясь приказу, самостоятельно складывались в предложения.       — Я, Люсьен Касл де Лионкур, — он сглотнул, почувствовав, как тысячи огней начали закручивать воронку, опутывающую их фигуры, — по собственному желанию, доверяю свою жизнь и волю тебе, Николь Каролина Флокс, последняя живая наследница династии Фламеля. И клянусь исполнить долг жертвы вневременного союза.       Золотой свет обливал крупицами огней всё пространство, арка смерти вибрировала, шёпот мертвецов усиливался с каждой секундой. Завороженная зрелищем Николь крепче сжала его запястье, и по её оголенной груди зазмеилась алая струйка крови. И последнее молчание, как прощальный взгляд, сказало ему больше, чем следовало. И тихо, как мягкое эхо чьих-то удалявшихся шагов, прозвучал беспощадный ответ:       — Я, Николь Каролина Флокс, последняя живая наследница династии Фламеля, принимаю твою жертву, Люсьен Касл де Лионкур и клянусь защищать дарованную тобою жизнь всеми доступными мне способами. — голой пяткой она перелистнула страницу древнего гримуара и резко подняв голову, зашептала на латыни.       Accipe duas coniunctas vitas, o mortalium magnarum, et mitte unum de servis retro! Sit benedictio tua erit!       Длинное, на весь палец, платиновое кольцо, идеально обволакивающее каждый сантиметр её кожи, вспыхнуло изумрудным цветом, от которого тут же сощурились глаза. И Николь, явно обескураженная исходом, неосознанно, беспомощно протянула к нему руки, и Люсьен сгрёб её в объятье. Перед этим взглянув на неё как на человека, от которого отказался, и это причинило ему боль, пускай мимолетную, но чересчур ощутимую.       — Я найду тебя, у нас будет новое, лучшее будущее. Которого мы заслуживаем, — всё было похоже на мелодраматичную сказку. Мелодраматичную и нелепую. Но когда деревянный кол проткнул его сердце, Люсьен наконец посмел взглянуть ей в глаза, в её лицо, куда вернулась всегда восхищавшая его живая мимика.       Его личная, всепрощающая индульгенция.       — Это самое нежное убийство на моей памяти. И я буду полным идиотом, если не влюблюсь в тебя ещё раз.       Лучшая из лучших, худшая из худших.       Она осталась — высеченная в коре головного мозга, как явление неповторимое. Люсьен навсегда запечатлел в душе её интонации, голос, её пленительную гибкость движений.       Она украсила время этой войны.       И прежде, чем арка смерти поглотила две фигуры — две противоположности: мужчину и женщину, жизнь и смерть; прежде чем Сатурн замкнул цепочку полного парада планет, тысяча огненных вспышек озарила неподвластную законам магии пещеру Отдела тайн, спрятанную под тяжёлыми глыбами земли. Пещеру, лондонского министерства магии.

***

      Двор на окраине долины Ларуа был как обычно мрачен. Вековые разросшиеся деревья наполняли тенью французский сад, где журчал ярусный фонтан с бюстом русалки. На широкой подъездной дороге в виде кольца стояли два коллекционных автомобиля, очевидно приобретённых на каком-то страшно-эксклюзивном и секретном аукционе. Живая изгородь из альпийской жимолости скрывала чёрную неясыть, в очередной раз сбежавшую из своего жилища, заботливо окутанного кудрявым плющом; сквозь густые тисы проглядывало многокилометровое гольфовое поле.       Тишина и капуанская роскошь, присущая жилищам, облюбованным духовными особами. Белокаменный трёхэтажный особняк можно было описать в двух словах: праздная жизнь.       И в этом старинном великолепии императорского замка, где сплошь царила расточительность миллионеров и изысканность аристократии, возникла совершенно чуждая райскому пейзажу и нагоняющая ужас фигура человека. Если его конечно ещё можно было считать за человека. Потерявший некогда своё привлекательное лицо, тело, а затем — имя… Имя как подлинное, так и лживое, отныне запрещённое под страхом агонии. Титулованный в народе как Тот-Кого-Нельзя-Называть.       Преодолев цилиндрические колонны, архитектуры лазоревой трапезной, где все плоские поверхности были усеяны золотыми орхидеями, Волдеморт остановился у монументального полотна, с изображения которого на него смотрело герцогское семейство.       Фламели.       Одинаково блестящие, царственные и спокойные. Двое мужчин, с пшеничными волосами, в цилиндрах и глубоко вырезанных жилетах, открывавших белоснежные сорочки, на которых сверкало золото и драгоценные камни запонок, возвышались над софой, где две декольтированные девушки в бриллиантах и жемчугах казались цветами в ярко освещенной оранжерее; их прекрасные лица и ослепительные плечи словно расцветали навстречу взглядам. Они глядели на него свысока, находясь в том горделивом сознании, что им нет надобности щеголять остроумием, богатством или умом, чтобы доказать своё верховенство, присущее по праву рождения.       Костлявые пальцы чудовища небрежно огладили щеку белокурой девы. (крамольный жест!) Даже на картине она занимала слишком много пространства: расслабленный язык тела, хитрый прищур, свободные руки. Художник, изобразивший её, лунным светом серебрил хрупкий силуэт, облачённый в тяжёлый бархат платья. Взгляд, всегда поражавших своим насыщенным цветом, хранил гипнотическую ясность, ещё не запятнанную жутким соблазном войны.       Однако забавно. Несколько дней назад она смотрела на него далеко не с такой деланной безмятежностью, сверкая пламенным взором ненависти из-под ресниц.       Но несмотря на все перипетии, что возникли лишь по глупости и узколобости некоторых лиц, он был готов из раза в раз сжигать улицу за улицей, дабы найти это прелестное создание, и то, светящееся карминовым блеском, что сжимали её бледные руки. Философский камень.       Пожалуй, он мог бы сегодня и пощадить девочку, ведь Лорд Волдеморт всегда считал себя честным, независимым судьёй и милосердным правителем. Этот чистокровный ребёнок не обязан гибнуть лишь по вине своих строптивых родственников.       Фламели…       С самого начала они представляли огромную проблему и самую желанную вещь, а потому, наблюдать за зелёным лучом, пронзившим их гордые спины, было вдвойне приятно.       Он оторвал взгляд от изображения по-животному притягательной девчонки.       Милейшие создания эти вейлы, а она, — пожалуй, самый редкий из них экземпляр. Лорд Волдеморт на секунду представил, как получает в своё полное распоряжение это молодое, сильное, гибридное дитя и змеиную линию рта тронула жуткая улыбка.       Беллатриса про неё рассказывала… Натренированная, смышлёная, быстрая, до раздражения ригидная. На миссиях, где его Пожиратели были осведомлены о присутствии девчонки Флокс и Каролин-Мамаши-Делакур, мужчины были сокращены до минимума. Их противоестественная красота вейлы была оружием массового поражения, и, к несчастью, оно всегда было заряжено.       Змеиные гневные глаза алчно впились в кошачьи неподвижные и тёмно-синие, под красной радужкой лелея позорную надежду отыскать ответы. Но словно опомнившись, длинный жёлтый коготь вычертил кривую царапину, уродуя фамильное полотно.       В конце концов ещё не всё потеряно, и, возможно, сегодня многочисленные ряды его слуг пополнит далеко не очередной, а чрезвычайно редкий экземпляр… Ну а если не оправдает ожиданий — уподобится родителям, и примет заслуженную смерть от могущественной руки Тёмного Лорда.       Огромная демоническая фигура двинулась по коридору, ведущему к единственной зеркальной двери, снабжённой грифельной доской и представляющей собой целое сооружение из двойного слоя крепких дубовых брёвен.       Девочка сама назначила ему встречу и это уже говорило о многом… Когда он ненавязчиво заглянул в её блондинистую голову, возможно, сподвигнув к фуцианству в их последнюю приснопамятную встречу, то понял — насколько же велика её привязанность к семейке. Видно, этому дитя хватило мозгов осознать, что лишь с его помощью и знаниями она сможет вернуть мамочку с папочкой, а он — как милосердный Тёмный Лорд разрешит ей лелеять столь бессмысленную и, быть может, никогда неосуществимую мечту.       Главное, чтобы она принесла камень…       — Где ты, девочка Флокс-с, — шёпот парселтанга эхом отскакивал от холодного мрамора пола, сливаясь в своём благозвучии с шорохом мантии, которая летела, не касаясь ни единого предмета. Успешно лавируя между напольными вазами, на которых были изображены жанровые сценки крестьян, беззаботно отдыхающих под кипарисами и оливами.       Волдеморт остановился на пороге неприглядной пустой комнатки, с распахнутыми настежь окнами, где из мебели виднелся лишь простой стол из чёрного дерева. На нём ярко выделялся белый конверт, с гербовой сургучной печатью, и небольшой полотняный мешок.       Повинуясь властному взмаху когтистой руки, конверт без марок, из дорогостоящей плотной бумаги, с треском разорвался по шву и, закружившись в танце, выпустил на волю лист тонкого пергамента.       Размашистый каллиграфический подчерк гласил:

Тёмному Лорду

Признаюсь честно, отец с самого детства деспотично мучил меня уроками этикета, дабы воспитать из дочери нечто похожее на выпускницу института благородных девиц. И я, скрепя сердце, вместе со своим буйным нравом, преуспела, и с блеском освоила этот спорт французской болтовни — тонкой, любезной, недоброжелательной, бесплодной, остроумной, вульгарной, и изысканной болтовни, даже добившись некоторого одобрения со стороны моей чудесной Эглантины.

Но по отношению к тебе, Том, я не хочу и не могу проявлять эти жесты давно опошленного уважения. Смею лишь предупредить, что к моменту, когда ты дочитаешь эти строки, меня в этом мире уже не будет, камня, впрочем, тоже.

      Не люблю пустословить и знаю, что в этом мы похожи. Пожалуй — только в этом. Заранее прости фамильярность, которая по-моему мнению целиком оправдана, ибо противостояние между моей семьёй и тобой уже столь длительно-интимно, что даже такое панибратство простительно.

Кажется, прелюдию я соблюла и можно перейти непосредственно к сути.

К сожалению, у тебя вряд ли останется время, чтобы осознать весь ужас своей ошибки, но надеюсь, что главный посыл до тебя всё же дойдёт. Если живешь в стеклянной доме, Том, не бросайся камнями. Особенно в те стены, которые подкреплены родовым могуществом и болью. Но, верно, тебе, как существу с расколотой душой, будет чужда человеческая эмпатия, а потому ты вряд ли в полной мере осознаешь хоть каплю того потрясения, что испытала я.

Понимаю, поэтому не буду загружать бесполезными терзаниями.

Единственное, что скажу: Каждое действие создаёт равное по силе противодействие. Это основной принцип мироздания.

Ты знаешь, что я более-менее спокойно относилась ко всем тем новшествам, что ты привносил в наш сегодняшний мир. Твой образ водевильного тирана, которому всевластна судьба, пугал и извергов и жертв. Преклоняюсь пред твоими актёрскими талантами. Хотя я более чем уверена, что образ не высокомерием выдуман. Он — твоё смутное воспоминание, вокс пули, что в нынешнее время выжжено и мёртво. Ты принял великолепный внешний вид, Том, поклявшись выводить все проявления скверны корыстной, бессовестной, невежественной власти. Наверное поэтому у тебя так много последователей. Хотя люди — существа глупые и невежественные, мы с тобой как никто это знаем; ты дал им сомнительную надежду.

А мне вынес единственный вердикт — Вендетта. И неосознанно клятвенно заверил вершить его, ибо лишь тогда рвение моё вознаградится.

Отныне я знаю про тебя слишком многое и, как думаешь, чьё это упущение? Сейчас, надобно справедливо опасаться меня, Том Реддл (хватит кривиться и отрекаться, это твоё настоящее имя), ибо месть — единственное, что у меня осталось.

Ну и на последок.

Многие знают, что в детстве я довольно неплохо, хотя чего уж прибедняться — хорошо, разгадывала кроссворды. С людьми, правда, всегда получалось хуже, но сейчас не об этом.

Сделай мне прощальное одолжение — помоги разгадать очередной ребус. (А если дедукция тебя всё же подведёт — загляни в мешочек, там — твоя персональная подсказка)

Безжизненная тьма, где звёздный свет горит. Там маленькая искра безмолвье победит. Что я?

      Подрагивающие от ярости и недоумения длинные уродливые пальцы резким движением развернули сукно полотняного мешка. И под солнечным лучом открылись свету чёрные, засаленные волосы мертвеца. Кустистые брови были неестественно вздернуты, а стеклянные глаза застыли в животном страхе. Лорд Волдеморт грубо подхватил когтями загривок и поднёс к лицу отрубленную голову Антонина Долохова, чтобы поближе рассмотреть высеченную лезвием надпись, почти сросшуюся с кожей сморщенного лба.

Смерть