На седьмом кольце Сатурна

Небо дурных предвестий:

Ржавь и жесть.

Ждал на обычном месте.

Время: шесть.

Сей поцелуй без звука:

Губ столбняк.

Так государыням руку,

Мёртвым — так…

Марина Цветаева

Глава третья

      Мужчина в чёрном пальто сделал шаг в стремительно густеющие сумерки.       Ему страшно не хотелось покидать тёплый, нагретый людским дыханием дом на Иерусалимской площади, обставленный с большим вкусом. Однако дальнейшее злоупотребление гостеприимством хозяйки было бы бестактностью. Старуха прослыла в народе большой охотницей до карт, и свою долю от её состояния он уже взял. Поэтому если б горячо любимый приятель дамы Нусинген остался чуть дольше положенного — комедиантик из бродячего театра, которого леди уже два года выдавала за крестника, радостно вышвырнул бы мужчину на улицу за то, что тот посмел обыграть его возлюбленную на триста франков.       Что ж, пожалуй, именно это незнакомец и называл талантом — умение вовремя удалиться. И решимость ощипать птицу, посланную самой судьбой.       Конечно, скоропостижно оборванный журфикс всё же оставил концовке привкус незавершенности, но, вопреки всему, этот вечер запечатлелся в памяти мужчины отличным прощанием со столичной жизнью. С вихрем идей и увеселений; со всем, что так часто осуждается, но чему так приятно предаваться.       Улицы Лондона заволокло плотным ночным туманом. Прохожих почти не осталось — и не удивительно: кто в столь поздний час будет сновать по разрушенным переулкам? Куда подчас не решались заглядывать даже доблестные полисмены, но где чёрный чемоданчик служил верной защитой. Мошенник? Артист? Иль седовласый джентльмен с папироской в зубах? Определённо — тот, кто не испугается столкновения с сумрачной действительностью и безбожием человеческих страстей.       На ясном небе зажигались поочерёдно далёкие звёзды. Последняя неделя июля — всегда пора метеоритов. Но мужчину мало волновали причуды и суеверия обиженных цивилизацией дам, которые любили загадывать желания, томно взирая на очередной кусок астероида, рассекающего пополам вселенную. Женщины сами выдумали себе сказки, и в свои выдумки первые же и уверовали. Незнакомцу они не нравились, в особенности не нравилась их беспечность — и он не любил их мечтательность. Повторные доказательства преданности, в духе той, что питал Сеид к Магомеду, доверили ужасное порабощение их умам. С таким безмозглым отношением к жизни класс высокородных леди ждёт печальная участь.       Голубоватый дым от дорогой сигары облаком вознёсся к небу. Вот сигареты ему нравились, особенно крепкие; карты тоже, а ещё мужчине импонировало электричество и люди, плюющие на свой статус.       Сорок четвёртый выдался непростым годом, однако биржевой маклер банкирского дома при королеве Виктории сумел с блеском закрыть все свои финансовые, политические и промышленные предприятия. Денежные битвы были выиграны, и поезд на станции Кингс-Кросс ждал своего часа — готовился отвезти ночного гостя на Родину.       Лакированные туфли замерли перед железной изгородью.       «Приют Вула»       Незнакомец фыркнул. Сооружение выглядело настолько гадко и громоздко, что он сразу заскучал по изысканным улочкам и речным каналам родной Венеции. Лет двадцать назад Лондон ещё не был так отвратителен. Война с фашистами складывалась для Великобритании крайне неудачно: бомбардировка немецкими снарядами стёрла треть столицы с лица земли. Почти все дома лежали в руинах — и этот переулок, пышущий дьявольским зноем, являл собою все ужасы и страхи матерей, чьи дети когда-то ушли на фронт.       Покинув свой волшебный чертог — богатый салон дамы Нусинген, где проходило пиршество достойное самого Валтасара, где сиял мрамор, ткань и строгость позолоты, где творилась поэма и разливалось вино — мужчина испытал сейчас некоторую разновидность нравственного недуга. Вроде того, какой испытывали куртизанки — когда, вывалявшись в грязи, томились по возвышенным чувствам.       — Мерзость, — уголёк докуренной папироски рассыпался сотней искр и тут же потух, завершив печальный бризэ под каблуком лакированной туфли.       Ещё несколько долгих минут незнакомец рассматривал, погрузившись в океан раздумий, кой свойственен людям аналитического ума — хмурое, грязное, малопривлекательное здание, обсаженное с двух сторон каштанами. Которое странным образом наводило его на мысли о переменах общественного строя и эгоистичных мечтах. Но внезапный шум, вынудил его встрепенуться и с легкой нервозностью, выдающей старого труса заозираться по сторонам.       И наверное эти потуги принесли бы какой-нибудь прок, если бы неизвестного происхождения зелёная вспышка, сверкнувшая в одном из окон спящего приюта в долю мгновения не ослепила мужчину, да так, что он крепко зажмурил глаза.       А затем в той комнате, откуда вылетели странные искры, он услышал жуткий грохот. Такой грохот словно предвещал, что то место, где он сейчас находится, скоро взлетит, превращаясь в математическую точку в воздухе. И должно быть, именно благодаря двум стаканам оршада и смородинного сиропа, разгорячённый пуншем и бишофом мужчина не перепугался, а главное не особо соблазнился очередным зрелищем, и его не захватила страшная тяга геройствовать, присущая юным джентльменам, твёрдо убеждённым в своих идеалах. А, следовательно, в отступлении, которое мужчина себе позволил фигурировала своя собственная, пускай и несколько сомнительная, мораль.       Ночь, — безликая и голая — поглотила его фигуру, укутанную в плащ-накидку с бархатным воротничком. Благо хоть ей была безразлична его мотивация, так же, как бывают безразличны нравственные убеждения покойников. Её холодные объятья одинаково приветливы как для старухи-монахини, так и для убийцы. Исполненный решимости труса мужчина покинул мрачные трущобы, утешаясь мыслью, что в поезде ему подадут недурное баранье рагу или утку с запечёнными яблоками — и беспокойное видение о странных фашистских бомбах тут же оставило его сознание. Он быстро зашагал вперёд, напевая себе под нос полувакхическую-полуциничную песню.       Что ж, именно это незнакомец и называл талантом — умение вовремя удалиться. И решимость ощипать птицу, посланную самой судьбой.

***

      В полутьме одной из комнат голокаменного здания, из окон которого виднелись развалины знаменитого готического монастыря Корнхилл, возник силуэт юноши. Несколько чёрных прядок, развившихся от ночной сырости, подчёркивали матовую белизну его лица, живость которого угасла. Однако взор его горел каким-то странным огнём, а под глазами, на впалых щеках, лежали синеватые тени.       Пожалуй, молодой человек был из породы тех британцев, лица которых отличались белой холёной кожей и до того нежным румянцем, что иной раз так и хотелось спросить: а не лицо ли это какой-нибудь хрупкой девицы? Он был черноволос, высок и строен; на его костюме лежал тот отпечаток изысканности и аккуратности, который присущ щёголям чопорной Англии, но вот ткань всё же выдавала свою дешевизну и изношенность. В частности, приметную в грязно-жёлтом мерцании лондонских фонарей.       Том стряхнул городскую пыль с матраса, что влетела из приоткрытой форточки, и прямо в уличной одежде повалился на кровать.       Простыни пахли вербеной, сквозь ставни сочился ржавый вечерний свет, а во рту властвовала пустыня Сахара, и лишь подрагивающая рука маниакально сжимала фамильную драгоценность. Да так сильно, что острые грани камня неприятно впивались в кожу.       Том не чувствовал боли. В голове фейерверками мелькал сегодняшний вечер в Литтл-Хэнглтоне.       Перед глазами как наяву предстал богомерзкий гадюшник дядюшки Морфина, его опухшее, пропитое лицо; королевский особняк Реддлов на холме, сама отвратительная магловская семейка, вульгарное выяснение отношений прямо на пороге, вскипающий в груди гнев, рокочущий, неуправляемый — а затем ослепительно-яркие зелёные вспышки, и три остывающих трупа у его ног. И если все начальные эпизоды звучали приглушённо, в какой-то минорной тональности, не вызывая особых эмоций, то последние картинки грохотали адажио самыми звонкими нотами; порождая непонятный, но почти восторженный трепет.       Том Реддл убил. И от этого осознания чувство, близкое по своей природе к блаженству, волнами разливалось по телу, достигая такой высоты, что оттуда уже и спускаться не хочется. Как эффект катарсического прозрения.       Справедливость восторжествовала. Более никто не посмеет упрекнуть его в недостойном происхождении. На ладони покоилось кольцо Марволо Гонта — прямое доказательство принадлежности к великой династии Слизерина. А частичка души, заключенная в нём, — смытый позор грязной магловской крови его плебея-папаши.       Всё наконец встало на свои места; и в этом больше библейского, чем в любой ватиканской службе.       Холодный звенящий воздух, врывающийся из деревянного окна, сводил скулы ночной свежестью. Тому нравилась эта красота. Мёртвая и голая — та всегда выигрывала у похабного июльского солнца. Она давала ощущение безопасности и свободы. Словно вся бесконечность пространства вливалась в неё; и бессмертный дух — один на один со звёздами, способен был, казалось, на любые дерзания.       Рассеянно прокрутив между фаланг золотой перстень, Том надел его на средний палец. И перстень сел как влитой. Пожалуй, его сильные, увитые голубоватыми жилками руки, были созданы именно для таких блистательных сокровищ.       В какой-то момент (Том и сам не заметил в какой) сияние металла заворожило, магически загипнотизировало его. Словно в нём неожиданно сконцентрировались все его запретные желания. А может и не запретные вовсе, но они оказались заточены в этой искусственной клетке из приличий и условностей, как пламя, попавшее в ловушку контроля. Но стоило им лишь соприкоснуться с миром… он наверняка потонул бы в их величии.       Однако Том не боялся этих излишеств — сплошь и рядом они подстерегали его. Порой на улице, за трапезой в школе, в гостиной собственного факультета, где он оказался среди детишек, что родились под счастливой звездой роскоши и изобилия.       Их поверхностность, волокитство, легкомыслие — до зубной боли раздражали его; они были плохо осведомлены в самых простых житейских вопросах, и лишь очень редко он обнаруживал у кого-нибудь из однокурсников тонкий ум или живость воображения. Однако блистательность их туалетов, пресыщенность своими победами, расточительность миллионного наследства, материальная свобода… они буквально уничтожали, унижали его. С учётом того, что Том бывал поражён тем впечатлением интеллектуального убожества, какое производили на него сверстники.       Может быть поэтому он собрал вокруг себя лучших из худших? Достойных… Богатейших сыновей чистокровного английского дворянства. Обольстив сладкими речами, заманив обещаниями о великом будущем, подарив надежды и грандиозные планы, Том наделил каждого из них своей ролью. И они играли роли, которые он от них ожидал — и постепенно его актёры выучились играть их очень хорошо, даже отлично, но глупо было бы ему воображать, что актёр играет лишь самого себя. Как-никак люди в большинстве своём славились богатым воображением, а условность гласила, что изъявление восторгов предосудительно и что воображение следует обуздывать рассудком. Но его вкрадчивая дипломатия, располагающая внешность и их детская внушаемость творили настоящие чудеса с податливыми эгоцентричными умами. Ни страха, ни жалости по отношению к ним Том не испытывал.       Как непризнанный Прометей, он заронил в них искру священного огня искушения, сорвав маски условностей, даровав мнимую свободу мысли и идею, что обладала логикой, стройностью, что соответствовала их взглядам, вытекающим из воспитания и темперамента. Идею, ради которой чистокровным стоило жить. Ради которой не жалко было умереть. И восторженная толпа повиновалась ему, словно стайка школьников учителю.       Так преданны бывают лишь королям, но ведь и Том короновал себя императорской славой.       Быть может, это и было наивысшее из излишеств, наитемнейшее из знакомых ему искусств — признание, раболепие, поклонение, а в конечном счёте — власть…       Чересчур громкий в тишине комнаты скрип выдернул Тома из размышлений. Не успев толком подумать, он схватил лежащую рядом палочку, мысленно отметив, что профессор ЗОТИ наверняка оценила бы такую скорость реакции. Однако, ветхий матрас, который был старше самого Тома лет эдак на тридцать, ожидаемо прогнулся от порывистого движения, и на несколько мгновений засосал его в глубокую канаву из простыней и одеяла. Но, несмотря на это, Том быстро разглядел силуэт человека, что притаился в сумеречной темноте, сливаясь тенью с распахнутой, точно гроб, деревянной дверью.       — Кого-то ищите? — сухо поинтересовался Том. При этом весь подобравшись, поудобней перехватив древко закостенелыми пальцами. В конце концов какой нормальный человек станет наведываться в гости среди ночи в магловский приют на окраине города?       Определённо — не потенциальный родитель.       Чёрный капюшон чуть колыхнулся, и послышался тихий смешок.       Впрочем, Том не успел достаточно удивиться или возмутиться такой наглости, потому как непонятным шестым чувством вдруг ощутил кричащий сигнал опасности. И доверившись интуиции пригнулся, вскинув палочку над головой, тем самым перенаправив ядовито-зелёный луч на ни в чем неповинную стену.       Потемневшие камни тут же захрустели и взорвались мелкой крошкой, образовав нехилую такую брешь.       Авада Кедавра? Что за чёрт?!       Дальше всё закрутилось слишком быстро — как в прострации, привычное хладнокровие захлестнуло его с головой; Том действовал на автомате. И думал скорее не головой, а солнечным сплетением. Тис запорхал в его руках, вычерчивая замысловатые пассы, виртуозно отбиваясь от проклятий, что полетели в него беспрерывным потоком.       Каждый нерв в теле тут же натянулся и зазвенел фантомным шумом, а в душе продолжала клокотать праведная злость. Кто посмел так беспардонно заявиться к нему, раскидываясь непростительными?! Однозначно не аврорат, хотя первая мыслишка была именно такой. Что его засекли, выследили и приехали арестовать, дабы поскорее упечь в Азкабан за бессердечную расправу над магловской четой. Но измененное сознание Морфина Гонта и его палочка говорили о ложности предположения…       — Бомбарда! — нечеловеческим голосом, которому он сам удивился, взревел Том. Молчаливая дуэль довольно быстро вывела его из себя.       Полы чужой мантии взлетели чёрными вихрями, спрятавшись за пульсирующим щитом (кажется Гексиа), а затем, словно в замедленной съемке, капюшон съехал с головы противника, и по плечам рассыпались слишком приметные в бархатной тьме светлые волосы. Как пролитые на тарелку сливки.       Том растерялся и недоумённо замер. Женщина? Кому из прекрасной половины человечества он успел так насолить?       Однако не успев как следует обмозговать своё открытие, как несущийся столп молний сверкнул в миллиметре от его лица. Он слегка отвлёк от перебирания имён и фамилий знакомых ему блондинок. Успев создать огненный купол, Том без особых усилий отразил в соперницу её же заклинание. И разноцветные молнии вновь схлестнулись.       Его тёмная комнатка, представляющая из себя нечто среднее между кельей схимника и казематом беснующегося умалишённого, ходила ходуном. Лишь чужие «любезно» наложенные заглушающие и камуфляжные чары не давали раскрошиться этим мрачным стенам на кирпичики. Пространство вибрировало. И вокруг потихоньку сгущался плотный туман из осколков волшебства.       Но, Тома мало волновали эти незначительные детали: хладнокровно и беспощадно посылал он проклятья, отбиваясь от врага с присущей ему дьявольской ловкостью. Между тем силясь разглядеть какие-нибудь опознавательные черты лица.       К его неудовольствию, чужая палочка плевалась зелёными искрами, словно бенгальскими огнями, мешая сосредоточиться. И что было особенно любопытно — ни сам Том, ни малодружелюбная незнакомка так и не сдвинулись со своих позиций. Он занял место у окна, где расположился его старый письменный стол и кровать — а неизвестная волшебница так и осталась неподалёку от двери. Том оценил дешёвый стратегический ход на троечку и почти был готов похвалить манеру боя, что носила свой оригинальный, пускай и излишне претенциозный стиль.       Было даже чуточку жаль, что эта комедия ему наскучила. Пора было заканчивать интермеццо и вскрывать карты.       — Круцио!       Кривой луч непростительного легко сорвался с нагревшегося древка. А Том между тем обратил внимание на лёгкое подрагивание руки. Видно, создание крестража сказалось на этом затянувшемся представлении.       Женское тело выгнулось под неестественным углом и рухнуло на пол. Но что подозрительно — ожидаемого крика после этого не последовало… Удерживая заклинание, Том сделал несколько стремительных шагов, преодолевая расстояние в пару метров, дабы поскорее сорвать капюшон и наконец определить личность нападавшей.       Может, он ненароком Силенцио её бахнул? Какой нормальный человек молчит под Круциатусом?       Но не успели его пальцы коснуться блестящей ткани, как ноги перестали чувствовать под собой пол, а тело подбросило в воздух, словно он не весил и пары фунтов. Ощущение тысячи грозовых молний, впившихся в кожу головы, выбили кислород из легких. Каждую клетку его организма точно прострелило от ощущения взрывающихся осколков-бликов.       Скрипнув зубами от злости, Том сконцентрировался на невербальном блоке, вспоминая фрагмент из древнего трактата Запретной секции библиотеки Хогвартса, но к его великому удивлению, вышло из рук вон плохо. Сознание и тело, спевшись, наотрез отказывались функционировать. И, несмотря на все достойные попытки освободиться, путаница в мыслях лишь усиливалась.       Да, усиливалась…       На удивление закончилось всё так же быстро, как и началось. За разминанием шеи Том обнаружил себя в унизительном положении — сидящим на коленях, с жёстко привязанными к телу руками. Жадный вздох сорвался с губ, когда кадык неприятно резанул горло. Кислород подозрительно опьянял. В ушах шумело, перед глазами носилось какое-то кровавое облако. А перетянутые верёвками кисти начинали потихоньку саднить. Очевидно, связали его недавно, раз ломота началась только сейчас. В который раз за вечер он проклянёт ничтожность человеческого тела? Хорошо, если не в сотый.       Покрутив головой в разные стороны, старательно игнорируя тупую боль в висках, Том обнаружил, что он всё ещё в приюте. Всё ещё связанный. И палочка закатилась далеко под кровать. Да, положение скверное, но, как говорил изворотливый Мальсибер, — даже из самой глубокой лужи можно вылезти сухим. Разве что он не имел в виду дно, когда распушив хвост, взбирался на факультетский стол, зачитывая наизусть Спинозе, впечатляя местных любительниц бульварной классики. Что впоследствии выкрикивали далеко не лестные комплименты в адрес его донжуанской породы.       Впрочем, воспоминание про верного школьного «товарища», который каждый новый его заговор встречал с искренним восторгом и криками одобрения, быстро рассеялось, едва мягкие кудри, до этого щекотавшие покрытый испариной лоб, исчезли. Том почувствовал, как чьи-то пальцы схватили его за чёлку и вздёрнули голову вверх.       Первое, что он увидел, были два синих глаза, буквально горящих в тёмном шёлке капюшона.       Несколько долгих секунд она смотрела на Тома сверху вниз. А затем ногти, неприятно впивавшиеся в кожу, пропали, и незнакомка опустилась к нему, так, что их лица оказались на одном уровне.       Внезапная, шальная, острая, и такая живая мысль прокралась сквозь пелену сознания:       Может поддаться вперед и как вдарить ей лбом наотмашь, без пресловутых английских расшаркиваний?       Ведь Том Реддл был одним из тех парнишек, что с переломанными ногами шли до севера. Где если не победа, то и не поражение.       Острый, прозрачный, как богемский хрусталь, ноготь прочертил линию его скулы, отчего Том брезгливо поморщился. Как смеет эта тварь прикасаться к нему? (К нему!) И, уловив эту эмоцию, неизвестная будто растерялась, а спустя мгновение Том услышал характерный шорох мантии. Капюшон медленно скатился с чужой головы, и в жёлтом уличном свете показались длинные тяжёлые локоны, рассыпавшиеся по плечам, точно слёзы луны на сером асфальте.       На одну секунду, как в очень дешёвой беллетристике — у него перехватило дыхание.       Земные, и однако чуждые земному; более того — нечеловеческие, предстали перед ним черты лица: кукольный овал рафаэлевской чистоты, нос тонкий, лисий, небольшое созвездие родинок на бледной щеке, ухмыляющиеся губы с размалёванной помадой, и огромные, сияющие глаза-миражи, которые изучали его с не меньшим любопытством, чем он их.       — Кто ты? — почти позабыв о своей последней идее, с тихим злом выдохнул Том. Её лицо было так необычно, что словами нельзя было передать тревожного чувства, которое оно вызывало. Наверное, из-за таких в былые времена жгли костры и основывали Инквизицию.       Том до одури, до стука в затылке захотел перебрать сейчас её сознание, как солдатиков в жестянке — вскипятить мозги, перевернуть всё с ног на голову, чтобы сорвать пульс и кровью умыться…       Синие глаза — злые, колючие, у таких не просят пощады, по-кошачьи сощурились, словно прочитав его мысли, а лицо, с пронзительно-белой кожей резко оказалось в бестактной близости, замерев напротив.       Том чувствовал холодные искры и запах молний, заглушающий беспорядочную смесь из ароматов морского ветра, пудры, ночной прохлады и весны.       — Твоё поражение — честь для меня, — тихий шёпот, как эндшпиль драмы — скользнул в ухо, мимо, невесомым поцелуем на щеке. Том хотел было отшатнуться, но все кости словно патокой склеило. Нежными поглаживаниями шеи, как гипнотическая мантра, его медленно погружали в кому. — Береги себя, маленький Лорд… Мы ещё встретимся.       Когда она отстранилась и вновь взглянула на него, то всё вокруг внезапно показалось Тому какой-то стилизованной, гавёной декорацией вне времени.       Том смотрел на ангела с расстояния в несколько метров и чувствовал пустоту и какую-то щекотку на краю сознания. А потом верёвки внезапно пропали, высвободив из плена руки, и на него накатила вся вселенская усталость, вперемешку с болью, жаждой сна, которой было просто невозможно противиться, словно он бодрствовал вечность. Глаза его медленно закатились и потускнели, как абажуры на гаснущих лампах.       — Завтра ты меня уже не вспомнишь. Ночь всё сотрет. Un jour, je te trouverai moi-même.       Однако Том, проваливаясь в манящую темноту, где исчезает сама материя, где растворяется пространство, точно знал — он вспомнит и более того — найдет, найдет женщину, которая пахнет весной, в чьём голосе прощание и солнце.       Это было верное слово убийства. Прекрасного и бесстыдного убийства, как сладкий вопль ангела вибрацией под кожей, окропляя сугробы снега красными каплями волшебной крови…