you could be the one that i keep

Инид Синклейр боится многих аспектов этого мира, включая пауков, неодобрение со стороны своей семьи, а также дальнейшую карьеру гёрл-бэнда LOONA без Чу. Список можно продолжать бесконечно, лист за листом вписывая глубочайшие страхи корявым метафизическим почерком, и не важно, насколько сильно она пыталась от них избавиться. Однако после сегодняшних событий ей кажется, что безопаснее всего поставить жуткие антикварные магазины на первое место. «Кипа Урии», несомненно, наистраннейшее место из всех, что она имела неудовольствие посетить — страннее, чем вызванный лихорадкой сверхъестественный сон о старшей школе. Невермор, может, и забит по самую крышу вампирами, сиренами и прочими магическими сущностями, но Инид учится там уже третий год, и она никогда не видела там столь же странной картины, что видит перед собой сейчас: чучела белок, каждая из которых наряжена как пилигрим и пугающе улыбается своими желтоватыми зубами. Да, местечко странное, с большой буквы «С». Полностью, с крыши до фундамента напоминающее секретное логово убийцы. В третий раз за несколько минут Инид проклинает себя за то, что послушала Йоко. Её лучшая подруга притащила её в «Кипу Урии» впервые за обе их жизни, мотивируя поход своим желанием «достать супер-жуткую безделушку, чтобы до обморока напугать свою новую соседку по комнате». На тот момент Инид это казалось хорошим планом — в этом году соседкой Йоко стала до того неприятная первокурсница-кентавр, что даже сама Инид ставит под сомнение возможность дружбы с ней. Сейчас, стоя между полками с чучелами грызунов и банками глазных яблок, она гадает, куда, чёрт возьми, пропала Йоко, а за компанию переосмысливает свои жизненные решения. — Йоко? — шепчет Инид так громко, как ей позволяет собственная смелость. — Где ты? Ответа не поступает. Тишина сдавливает её изнутри, едва не доводя до удушья. Инид содрогается, борясь с желанием выскочить в дверь и никогда не возвращаться, после чего шагает до конца прилавка. Здесь, хотя бы, всё кажется немного более нормальным. У стены томится коллекция антикварной утвари, стоя под окном, которое с виду будто не мыли последние пару веков. Пыль толстым слоем покрывает потрёпанные чёрные стулья и поцарапанные шкафчики; солнечный свет струится сквозь потресканное стекло, улавливая в свои ленивые лучи планирующие частички пыли в воздухе. Вообще, это отвратительно. Не будь Инид так напугана леди, стоящей за кассой и создающей смешанное впечатление между эксцентричной, но безобидной женщиной и пиздецки жуткой дамой, которая, вероятнее всего, ест детей — она бы предложила Йоко сбегать в ближайшую аптеку за Виндексом и Лисолом. Может быть она потом анонимно оставит их на крыльце. Она проходит мимо ряда антикварных книжных полок, обходит стороной плесневеющее коричневое кресло. Мебель выглядит куда менее жутко, чем большая часть товаров, но нечто зловещее в ней всё равно присутствует — книжные полки угрожающе нависают, стулья странным образом кажутся голодными. Инид уже было собирается забить на Йоко и рвануть к выходу, как вдруг её взор цепляется за нечто квадратное и блестящее на древнем писательском столе в углу. Она из любопытства подходит ближе. Объектом, привлёкшим её внимание, оказывается винтажная печатная машинка, старомодная, одна из тех, которые Инид видела в фильмах, но вживую — ни разу. Клавиши покрыты тусклым серебром, краска выгорела за годы использования; лента слабо свисает с одной стороны, валяясь на столе как сломанная конечность. Зрелище печальное, но отчего-то всё равно вызывающее. Эта машинка просто антитеза цвету и современности, и в ней нет абсолютно ничего, что должно заинтересовать Инид, но что-то всё равно её привлекает. Она проводит рукой по среднему ряду клавиш, чувствуя любопытную искорку тепла под кончиками пальцев. — Всё нравится, дорогуша? Инид подскакивает едва ли не до потолка, её когти выскакивают на рефлексе. Женщина, ранее стоявшая за кассой, теперь позади волчицы, широко улыбаясь Инид, как ведьма с болота, прямо перед тем, как толкнуть Гензель и Гретель в печь. — Эм, да, — отвечает Инид, быстро втягивая когти обратно. — Всё очень, очень нравится. Помощь мне не нужна, спасибо! — Хм-м, — с неприятным блеском в глазах хмыкает женщина. — приглядываешься к печатной машинке, а? Инид осторожно кивает. — Она выглядит… круто? Вообще-то очень даже круто? Но она мне не нужна. У меня есть ноутбук. Новый. — Ох уж мне эти подростки со своими гаджетами… — говорит женщина, своим гоготом вызывая у Инид мурашки. — Ничему вы не учитесь, да? — Ага, — слегка встревоженно бормочет Инид. — Уже темнеет, и мне пора бы пойти искать свою подругу… Женщина, для своего возраста и размера, двигается быстрее, чем Инид может себе представить, хватая машинку со стола и с кряхтением взваливая её на руки Инид. — Небезопасно ходить вечером одной. Вот, возьми. Инид отступает назад, затем пятится спиной вперёд ещё немного, на всякий случай, с лёгкостью перекладывая машинку подмышку. — Эм… спасибо? Сколько с меня? — Нисколько, дорогуша, — отвечает дама, вновь жутко смеясь. — Машинка выбрала тебя. Теперь ты обязана её взять, других вариантов у тебя нет. А теперь убирайся из моего магазина и никогда не возвращайся. Дважды Инид повторять не нужно. Она срывается к двери, по пути чуть не снося с ног Йоко. Парочка вываливается за порог комом из спутанных конечностей, падая на землю; Инид едва успевает спасти печатную машинку от участи быть разбитой спиной Йоко. Йоко усаживается на асфальт, болезненно стонет и потирает локоть. — Инид, какого Дьявола сейчас произошло? И зачем тебе эта рухлядь? Инид в ответ лишь качает головой, всё ещё тяжело дыша. — Йоко, мы больше никогда туда не пойдём. Совсем. Ни за что. — Чудила, — бормочет Йоко, но облегчённо выдыхает. — Как скажешь. Хочешь пойти теперь за замороженным йогуртом, или ты будешь занята перепечаткой Декларации Независимости?

***

Позже, этим же вечером, вернувшись в свою комнату, Инид ставит печатную машинку к себе на стол и выуживает тряпку и чистящее средство. Она принимается с осторожностью отмывать своё приобретение — полирует корпус, стирает пыль и мусор между рядами клавиш. Грязь с лёгкостью оттирается слой за слоем до тех пор, пока машинка не начинает мягко сиять под разноцветными огоньками её гирлянд. Инид откладывает тряпку и довольно улыбается. Она всё ещё не может понять, что в этой машинке её привлекло, особенно ввиду того, что она не знает, как ею пользоваться, но есть что-то такое в том, как она стоит на столе Инид, вся из себя мрачная и чёрная, что контрастирует с её разноцветной, яркой комнатой. Клавиши блестят ей мягким отсветом металла. Они стальные, не из настоящего серебра, чему Инид до глубины души благодарна. Она касается пальцами маленьких кругляшков каждой кнопки, обводит кончиками очертания букв — глубокие долины «W", закруглённый полумесяц «e", полукруглую арку на дне «d". Без каких-либо сознательных усилий, пальцы Инид следуют витиеватому очертанию клавиш: W, e, d, n, e, s, d, a, y. Внезапный порыв ветра врывается через открытое окно, ураганом холодного воздуха извиваясь по комнате. Свет мигает единожды, дважды; Инид дрожит, каждый волосок на теле встаёт дыбом. Клавиши на печатной машинке неистово клацают, печатая незримые предложения — из-под корпуса, подобно кровавому пятну, тянется тень, растущая на глазах. Инид отчаянно хватает палку для лакросса, которую Йоко на той неделе оставила в её комнате, готовая разнести машинку в щепки, если понадобится, а затем испускает крик ужаса, когда из-под клавиш начинает сочиться бесконечное облако дыма. Её глаза инстинктивно зажмуриваются, волчица готовится к своему концу. — Какое жалкое зрелище, — звучит полный презрения голос. — Люди до сих пор драматичны, как я погляжу. Глаза Инид мгновенно распахиваются. Она не мертва, конца света не случилось. Вместо него перед ней стоит девушка с раздражённой гримасой. Инид моргает раз, крепко зажмуривая глаза, затем смотрит вновь. Девушка не исчезает. Но теперь она выглядит более недовольной. Гостья одета во всё монохромное — ажурное чёрное платье с накрахмаленным белым воротником и чёрные ботинки; её волосы собраны в замысловатую корону из кос, а руки скрещены на груди. Она достаточно материальна, но если Инид присмотрится, то увидит лёгкую дымку вокруг её краёв, еле заметное размытие контуров. Есть в ней нечто неземное — нечто загадочное, говорящее о другом мире, другом времени. Её как будто выдернули со строк древней сказки, очистили от фольклора и кинули к Инид в спальню, словно следующая часть её истории начинается здесь. А ещё она парит в трёх сантиметрах над полом. Даже по меркам Невермора это новый уровень сверхъестественной странности. Инид давится, сжимает палку для лакросса крепче; она не знает, с чем именно тут имеет дело, но без боя она, само собой, не сдастся. — Кто ты, и что ты делаешь в моей комнате? — Поверь мне, я здесь не по собственному желанию. Я бы лучше одна за одной удалила себе кости, чем стала бы проходить этот нудный процесс раз за разом, — взор девушки скользит по комнате и замирает на коллекции плюшевых игрушек, сваленных в кучу в ногах кровати Инид, и лицо гостьи искажает брезгливость. — Могу я поточнее узнать, где нахожусь? И что это за вещи? Похоже на нечто, что мой брат бы использовал в качестве пушечного мяса для жертвоприношений. Инид подрывается с места и закрывает собой плюшевых зверей от глаз девушки, размахивая палкой для лакросса в, как она надеется, угрожающей манере. — Чтоб ты знала, это лимитированные версии «Beanie Babies»! И ты так и не объяснила, как ты попала в мою комнату. — Я здесь, потому что ты меня призвала, — низким голосом поясняет незнакомка, будто это абсолютно очевидная информация. — Полагаю, мы должны решить это так скоро, как возможно, чтобы я могла покинуть эту отвратительную разноцветную палату. Итак, чего ты желаешь? — Я не… погоди, желания? Ты мне даёшь желания? — Небеса, дайте мне терпения, — бормочет девушка, одаривая Инид испепеляющим взглядом. — Да, глупая смертная. Ты призвала меня из места моего пребывания, следовательно, тебе даровано три желания на выбор, после которых наши пути разойдутся, и ты не сможешь призвать меня вновь. Ты не можешь пожелать бессмертия, истинной любви, воскрешения мёртвых или бесконечных желаний. Не считая этих исключений, ты можешь попросить всё, чего пожелает твоё примитивное человеческое сердце. Теперь загадывай желания и дай мне покинуть твоё проклятое жилище. У меня глаза кровоточат от пребывания в этом тошнотворном восстании цветов. Инид хмурится, оскорблённая высказываниями в адрес своей комнаты. — Слушай, ты — что бы ты ни было. Прекрати оскорблять мою комнату! То, что ты, видимо, не человек, не даёт тебе права не иметь манер. — Я джинн из прославленного рода Аддамс. Вежливое отношение к смертным мне чуждо. — Зато оно не чуждо в этой комнате, — твёрдо заявляет Инид. — А вообще, знаешь, что? Я желаю, чтобы ты ушла. Поджатые в неодобрении губы незнакомки становятся, насколько это возможно, более плоскими, ещё больше выражающими неодобрение. — Это твоё первое желание? — Да, — выпаливает Инид. — Уходи, и не возвращайся, пока не будешь вести себя вежливее. Незнакомка фыркает, затем закручивается в воздухе и исчезает обратно в печатную машинку вздымающейся колонной чёрного дыма. Инид валится на свой стул, всё ещё сжимая сачок от лакросса. Её сердце отбивает миллион ударов в минуту. Да, всё решено. Она никогда не вернётся в «Кипу Урии», ни за что. Даже если там будет сама Чу.

***

На следующий день, нетерпеливо отсидев все занятия и мимолётно отмахиваясь от вопросов о том, почему Инид выглядит невыспавшейся, Инид спешно возвращается в комнату с блокнотом и ручкой в руках. Она усаживается за свой стол и составляет список из всего, что она когда-либо хотела — каждый неполученный подарок на Рождество, каждое желание на День Рождения, невыполненное её родителями: билеты на концерт Blackpink, духовку Easy Bake, путешествие в Париж, картонную фигуру Реджины Джордж из Дрянных Девчонок в полную величину. Работа в качестве профессионального мастера по окрашиванию волос в парикмахерской, доброе слово от её отца, полную летнюю коллекцию румян от Sephora, одобрение от своей матери. Инид выписывает мечты из своего детства и давно забытые надежды до тех пор, пока её рука не начинает болеть, а место на бумаге не заканчивается. Затем, отложив ручку и снова взяв палку для лакросса, она тянется к печатной машинке и снова проводит пальцем по тому же набору клавиш. W-e-d-n-e-s-d-a-y. Чёрный дым спиралью вырывается из машинки, и незнакомка вновь возникает перед волчицей. Она выглядит, если это возможно, ещё более разозлённой, чем вчера. — Готова загадать другие желания? — резким и вместе с тем равнодушным тоном спрашивает она. — Полагаю, ты всю ночь обдумывала, какие легкомысленные вещи ты можешь пожелать. Инид опускает взгляд на пальцы, всё ещё парящие над клавишами. Её взгляд движется от кнопки к кнопке, повторяя узор буква за буквой. Уэнсдей. — Уэнсдей, — вслух говорит Инид, после чего её посещает осознание. — Это твоё имя? — Поздравляю, — сухо возвещает Уэнсдей. — Ты не безграмотна. — Уэнсдей, — повторяет Инид, смакуя её имя. Оно кажется ей твёрдым, будто высеченным в камне, или грозовой тучей, нависающей над землёй. Этой девушке, или джинну, не важно, это имя очень идёт. — Мне нравится. Меня, кстати, зовут Инид. — Инид, — повторяет Уэнсдей, и её голос, произносящий имя волчицы, отдаётся в голове последней звоном колокольчика. — Твоё мнение относительно моего имени не имеет для меня значения. — Эй, — предупреждает её Инид. — Что я говорила насчёт вежливости? — Ладно. Твоё мнение ужасно важно для меня. Теперь поторопись и загадывай уже свои желания. Инид склоняет голову набок и задумывается. Её список желаний, несколько минут назад казавшийся ей конкретизированным, теперь кажется чем-то весьма детским и глупым. — Ты можешь прекратить парить? — наконец спрашивает она. — Это твоё желание? — Чего? Нет, это не желание, если я не сказала: «Я желаю», — Инид указывает на пол. — Просто странно говорить с кем-то, кто парит над ковром. Телекинетики, конечно, всегда так делают на моих уроках по биологии, но я бы хотела, чтобы ты была со мной на одном уровне. — Я никогда не опущусь до твоего уровня, — отмечает Уэнсдей, но всё равно мягко опускается вниз, пока её ботинки не касаются пола. — Довольна? Инид кивает, пялясь на место, где чёрные сапоги Инид встречаются с её розово-оранжевым ковром. Сочетание монохромного с цветным кажется ей странным, отчего-то напоминающим древнее затмение. — Эй, а ты твердотелая? Или ты что-то вроде призрака? — Призраков, — отвечает Уэнсдей. — не существует. Но касательно твоего вопроса, твёрдость моего тела зависит от моего желания. Уэнсдей замахивается рукой на стол, её конечность проходит сквозь него, рассекая рябью воздух между ними, как мираж. Затем она хватает розовую гелевую ручку Инид и рассматривает её с выражением лица, граничащим с ужасом. — Я материальна и нематериальна. Я могу проходить сквозь объекты, но я также могу их трогать, — она бросает ручку обратно на стол и отряхивает руки, будто пытается избавиться от микробов, подхваченных от ручки. — В данном случае, это подействовало к моему же несчастью. — Хм, — говорит Инид. — Круто. Так как ты получила эту роль в Аладдине? Уэнсдей, не моргая, пялится на неё. Её взгляд нервирует, но Инид смело смотрит в ответ. — Аладдине? — Классический Диснеевский мультфильм с джинном. Тем, что жил в лампе? Который желания давал? Уэнсдей не меняется в лице. Инид вздыхает. — Неважно. Наверное, нахождение большую часть своего времени в печатной машинке не даёт тебе возможности смотреть мультфильмы. — Всё равно, исходя из твоего описания, он звучит нелепо, — высокомерно отвечает Уэнсдей. — Будто любой джинн по собственному желанию решит обитать в лампе. — Оу, — удивлённо выпаливает Инид. — Так ты не одна такая? — Вся семья Аддамс — джинны, — объясняет Уэнсдей. — Мы живём нормальной жизнью так долго, как можем, но, когда приходит время, нам приходится выбирать объект для своего пребывания до тех пор, пока не исполним три миллиона желаний, или пока не наступит конец света, смотря что наступит первее. Это древнее проклятье, которое преследует нас поколениями. — Это ужасно, — резко вздыхает Инид. — Мне так жаль. Уэнсдей её слова сбивают с толку. — Почему тебе жаль? — Эм… потому что это грустно? Я бы терпеть не могла всю жизнь сидеть взаперти в печатной машинке, раздавая людям желания. Звучит очень одиноко. — Мне нравится покой, — говорит Уэнсдей. — Он даёт мне время пофантазировать о неизбежном кровавом конце человеческого рода. К тому же, моя семья куда более сносная, когда я вижусь с ними раз в несколько тысячелетий. Инид думает о своей семье, о холодных осуждениях своей матери, о раздражительности своего отца и о бесконечных насмешках со стороны своих братьев, и приходит к выводу, что пусть она не знает семью Уэнсдей, доля логики в её словах есть. — Сколько джиннов в твоей семье? — любопытствует Инид. Уэнсдей хмурится. — Почему ты спрашиваешь о моей семье? Инид пожимает плечами. — Это интересно. Никогда раньше не встречала джиннов. Уэнсдей снова выглядит раздражённой, Инид начинает осознавать, что наравне с холодным безэмоциональным взглядом это её стандартное выражение лица — но Аддамс всё равно отвечает на вопрос. — Среди моих предков много джиннов, но самые молодые джинны — мои прямые родственники. Мои отец и мать разделяют гондолу для влюблённых в Венеции. Дядя Фестер живёт в стенах одиночной камеры в психбольнице. А мой брат Пагсли живёт в школьном шкафчике, потому что он имбецил. Инид, очарованная новыми знаниями, медленно кивает. — И вы все бродите и исполняете желания всех, кто вас призывает? — Да, — отвечает Уэнсдей. — Способ исполнения желания зависит от того, кто нас призвал, — на уголках её губ возникает холодная, коварная, острая как нож улыбка. — Последний, кто меня призвал, просил о счастливом конце, мнил себя героическим протагонистом собственной жизни. Я подарила ему конец в петле висельника. Инид вскидывает брови и поднимает сжатую в руках палку для лакросса чуть выше. — Ты убила его? — Это только его вина, — отмахивается Уэнсдей. — На самом деле я ещё была благосклонна к нему. Смерти он заслуживал куда больше, чем любого другого конца. — Отлично, — бодро отвечает Инид, хотя внутри чувствует себя совсем иначе. — Да, просто супер. Звучит великолепно. Так её печатная машинка, которую ей подсунули в секонд-хэнде, оказывается, дом для дарящего желания джинна и по совместительству смертоносной маньячки. Всё хорошо. Всё просто замечательно. Уэнсдей начинает слегка рябить по краям, обращаясь в дым. Инид вскидывает руку. — Погоди, что происходит? — Я могу оставаться в мире смертных лишь какое-то время, если никто не загадывает желаний, — отвечает Уэнсдей. — В противном случае я возвращаюсь в объект своего пребывания. Прежде чем Инид успевает задать другие вопросы, например, о том, как Уэнсдей ест, или спит, или не собирается ли она убить Инид во сне, Уэнсдей превращается в дым и растворяется под клавишами печатной машинки. — Погоди! — восклицает Инид, стуча рукой по боковой панели машинки. — Вернись! Уэнсдей не возвращается. Инид обводит пальцами клавиши, выводя имя Уэнсдей. Ничего не происходит. Она шепчет её имя в кнопки. Всё равно ничего. — Угх, — ворчит Инид, откидываясь назад на своём стуле. Перед ней лежит список так и невыполненных желаний. — Дурацкий джинн.

***

Когда Инид призывает Уэнсдей в третий раз, она подготовлена. В ту же секунду, как джинн материализуется, Инид стоит перед ней, в её руках на этот раз совершенно другой список: вопросы об её жизни, накарябанные на обратной стороне листа, вырванного из домашнего задания Инид по английскому языку — Франкенштейна за авторством Мэри Шелли. — Чудесно, — возвещает Уэнсдей скучным, язвительным тоном, который начинает приедаться Инид, как скрип пола или завывания ветра на опушке. — Обожаю инквизицию. Полагаю, в этот раз ты подготовилась и набрала себе инструментов для пыток на случай, если я откажусь тебе отвечать? — Чего? Нет, у меня нет никаких инструментов для пыток. Я не сумасшедшая, — Инид усаживается на кровать и окидывает взглядом свой список. — Ладно, первый вопрос: ты спишь? — Нет, — отвечает Уэнсдей. — Не по-человечески. Мы можем выполнять действия смертных только тогда, когда свободны от своих мест пребывания. В остальном, время, которое мы проводим внутри, больше похоже на стазис. — Поняла. Следующий вопрос — тебе там не скучно? — Правда, что джинны могут в какой-то момент сойти с ума от продолжительного заключения, — поясняет Уэнсдей. — Но это случается только с некоторыми из нашего вида. Я нахожу пребывание с самой собой слишком привлекательным, чтобы терять рассудок. — Хм. Ладно, — Инид пропускает несколько вопросов. — Ты когда-нибудь слушала песни Тейлор Свифт? Уэнсдей одаривает её привычным немигающим взором. — Нет, и желания это делать у меня нет. Исходя из того, как украшена твоя комната, я полагаю, что любая музыка, которую ты слушаешь — пресный, нечестивый поп-ужас. — Это грубо, — бормочет Инид. — Ладно, следующий вопрос. Эм… — Погоди, — перебивает её Уэнсдей. — Дай взглянуть на твой листок. Инид протягивает ей свой список. Уэнсдей берёт его, стараясь не касаться волчицы, и переворачивает, дабы прочитать надписи на другой стороне. — Оу, — Инид торопится объяснить ей. — Это моё домашнее задание. Это… — Франкенштейн, — заканчивает за неё Уэнсдей. — Написан Мэри Шелли в девятнадцать лет, издан в 1818 году. Я знакома с этим произведением. — Знакома? Почему? Взгляд Уэнсдей скользит к окну. Снаружи быстро сгущаются сумерки. — Мэри Шелли одновременно мой вдохновитель и конкурент. Когда я была человеком, я хотела превзойти её достижения и стать публикуемым автором до девятнадцати лет. — Ох, ну конечно, — отвечает Инид, в её голосе ни грамма удивления. Затем она добавляет. — Погоди, сколько тебе лет? — Семнадцать, — отвечает Уэнсдей. — Или двести шесть. Выбирай сама. Это сказано с такой невозмутимостью, что Инид не сразу задумывается над глубиной её слов. Однако, когда она вдумывается, осознание ударяет по ней как мяч по лицу. Уэнсдей живёт уже более двухсот лет, она пережила взлёты и падения декад, и видела большую часть истории отрывками тех редких моментов, когда её призывали в этот мир. Внезапно, Инид становится её жаль, в груди это отзывается острой и необъяснимой болью. — Тебе было семнадцать, когда ты стала джинном? Уэнсдей кивает, будто это ничего не значит, будто её жизнь не была украдена проклятьем и заморожена во времени как мухи в янтаре. Глаза Инид щиплет, будто с обратной стороны глаз на них насыпали раскалённую соль. — Ну, — моргая, чтобы отогнать это ощущение, говорит Инид. — Как думаешь, если ты так хорошо знаешь Мэри Шелли и Франкенштейна, ты можешь помочь мне с этим заданием? — Это твоё второе желание? — Нет! Точнее, не совсем настоящее желание. Но, может, в проклятии есть своя петля? Типа, я не загадываю желание, но ты всё равно помогаешь мне. Уэнсдей задумывается над её словами. — Полагаю, попробовать не повредит. Пусть я не рада идее того, чтобы провести в этом радужном Аду больше времени, чем должна, мне нравится идти против правил. Она парит к столу Инид и усаживается на белый стул, купленный в Икее, когда волчица была ещё на первом курсе. Осанка Уэнсдей идеально прямая. — Расскажи побольше об этом задании. — Мы готовимся к обсуждению этой книги на завтрашнем занятии, — поясняет Инид. — Мы должны проанализировать действия Виктора, выяснить, можно ли их считать хорошими или правильными. Лично я так не считаю. Он был полным психопатом. Намеренно создавать монстра, который в конце концов убил несколько людей? Кто так делает? — Гениальность и безумство всегда были тесно переплетены, — отвечает Уэнсдей. — Судьба революционера редко когда становится счастливой, если вообще может быть таковой. Некоторые из действий Виктора можно посчитать моральными; тем не менее, можно сказать и о внутренней доброте творения. — Эм, нет, — возражает Инид. — Виктор конкретно облажался. Он даже не сделал монстру подружку. Уэнсдей фыркает. — Это бы ничего не решило. Любовь лишь слабость, прикрытая страстью. Инид в неверии качает головой. Конечно, вся недовольная готичная сущность девушки прямо кричит о клейме неромантичного пессимиста, но быть не может, что она терпеть ненавидит любовь. — Ты же не веришь в это, правда? — Конечно верю. Любовь — слабость, а как и любую другую слабость, эту нужно преодолевать. — Но, — мягко говорит Инид, краем глаза смотря на Уэнсдей. — Разве ты никогда не хотела любить или быть любимой? Ты никогда не хотела, чтобы о тебе заботились? Уэнсдей приобретает пренебрежительный вид. — Мне никто не нужен. Инид было собирается поспорить, но прикрывает рот, замечая, как контур Уэнсдей начинает растворяться. — Оу. Похоже, петля не сработала. — Похоже на то, — соглашается Уэнсдей, пока её тело превращается в дым. — До следующего раза — а лучше до никогда. И она вновь исчезает, лист о Франкенштейне мягко планирует на пол. Инид вновь остаётся в одиночестве, с пустыми руками и с кучей вопросов о смертной жизни Уэнсдей в голове.

***

Следующим утром Инид просыпается измотанной и дезориентированной. Её голова на подушке лишь наполовину, одеяло запутано вокруг её тела. Солнечный свет, слишком яркий и плотный, просачивается сквозь её окно — и Инид дёргается. А затем она вспоминает. Она уснула за домашней работой — точнее, за домашней работой и просмотром «Подставы» в двенадцатый или тринадцатый раз — и забыла закончить свои вопросы к обсуждению для занятия. Блять. Инид бросает взгляд на цифровые часы на прикроватном столике. У неё десять минут до начала занятия, а для обсуждения не подготовлено ничего, не считая туманной и спорной речи для Уэнсдей о том, почему монстр Франкенштейна заслуживал подружку для себя. Отчего-то она сомневается, что миссис Глендейл это оценит. Со стороны её стола доносятся щелчки, и Инид оборачивается, замечая белый лист, торчащий из печатной машинки. В отличие от идеально белого, оставленного ею там два дня назад, на этом чистым чёрным шрифтом напечатаны слова. Инид подходит и вытаскивает лист. Заголовок прописан жирными, старомодными буквами: «Франкенштейн Мэри Шелли и Грация в Бессмертии». Ниже идут ряды идеально пропечатанных предложений: Виктор, будучи человеком сомнительной морали, должен, несмотря на это, считаться своеобразной формой добра ввиду огромного масштаба своей гениальности. Всем творениям присуща доброта, святость, исходящая исключительно из изобретения. Более того, морально серый персонаж намного убедительнее тех, чья мораль никогда не ставится под вопрос. Текст содержит в себе ещё несколько абзацев, но у Инид нет времени читать до конца. Она бережно прячет лист в свой блокнот, надевает школьную форму, хватает рюкзак и движется к двери. Выходя за порог, она невольно оглядывается на стоящую на её столе печатную машинку. Устройство стоит абсолютно тихо и недвижно, и Инид, закрывая за собой дверь, чувствует тычок разочарования.

***

— Ты сделала за меня домашнюю работу, — это первое, что говорит Инид Уэнсдей, призвав её вечером. — Твоя наблюдательность меня поражает, — сухо отвечает Уэнсдей. В этот раз она сидит на краю стола Инид, всё также держа идеальную осанку. Её ботинки лежат на кромке стула Инид, и та попросила бы её убрать их, но она более чем уверена, что сейчас Уэнсдей не материальна, так что можно не беспокоиться. Жалоб это, на самом деле, не стоит. — Ага, спасибо, — вместо этого отвечает она. — Ты, типа, спасла сегодня мой зад. Миссис Глендейл буквально пожирала твой анализ. Выражение лица Уэнсдей на йоту меняется с невозмутимости на самодовольство. — Меньшего я и не ожидала. — Скромности тебе не занимать, — отмечает Инид. — У тебя отличный внутренний мир. Уэнсдей игнорирует её слова. — Погоди, — вновь подаёт голос Инид, когда её настигает осознание. — Ты сделала мою домашнюю работу, но ты была внутри машинки. Как это возможно? — Я способна использовать её даже тогда, когда я внутри. Это привязано к моей сущности и воле, как и остальные объекты моего места пребывания. Разве что я не могу собирать напечатанные мной страницы, следовательно, поэтому я никогда не писала собственных рукописей. — Нет, — говорит Инид. — Ну, да, но ты сделала моё домашнее задание, что значит, что ты явно видела, как я уснула за просмотром Нетфликса вместо того, чтобы сделать домашку самостоятельно, — она указывает на машинку. — Ты можешь видеть, что происходит снаружи, будучи внутри? — Если хочу — вижу, да, — отвечает Уэнсдей. — Обычно я предпочитаю игнорировать это. Люди до смешного глупы, а агония, которую вызывают наблюдения за миром, в котором я не могу жить, мне неприятна. Некоторые виды боли я смакую, но другие попросту жалят. В голосе Уэнсдей проскальзывает горечь, укореняющаяся глубже, чем её обычный язвительный тон, и Инид невольно сглатывает. Она борется с желанием обнять Уэнсдей; она не уверена, что обнять джинна вообще возможно, но даже если это так — Уэнсдей, вероятнее всего, прикончит её за одну только попытку. — В любом случае, — вновь заговаривает она. — Довольно с моей сентиментальной истерией. Теперь ты готова загадать другие желания? Инид задумывается, присматриваясь к Уэнсдей. Та всё ещё сидит на столе Инид, её ботинки неподвижно покоятся на стуле Инид, волосы заплетены в привычные косы, а в глазах царит нечто, что волчица не может различить. Несмотря на обычное беспристрастное выражение лица, в её взоре проглядывается лёгкий намёк на эмоцию — едва различимый, но всё равно присутствующий. Уставшая, решает Инид. Уэнсдей выглядит уставшей и, что ещё хуже: одинокой. — Знаешь, что, — заговаривает Инид. — Нет. Я пока не готова. Я бы хотела, чтобы ты побыла со мной подольше. Уэнсдей с подозрением смотрит на неё исподлобья. — Почему? — Не знаю, — отвечает та, и она это всерьёз — она правда не понимает. Если рассуждать логически, то у неё нет причин хотеть, чтобы Уэнсдей осталась с ней на более долгое время. Логика, однако, меркнет в сравнении с непокорным изгибом губ Уэнсдей. Уэнсдей смотрит на неё ещё тяжелее — а затем вновь исчезает в облачке дыма. Инид усаживается за свой стол и открывает ноутбук, стараясь игнорировать мысли о том, что секунды назад на этом месте сидела Уэнсдей.

***

На следующий день, перед походом на занятия, Инид усаживается за печатную машинку и нажимает на клавиши, печатая сообщение с несколькими грамматическими ошибками. Это куда труднее, чем она думала, потому что в отличие от её ноутбука, на машинке нет кнопки «Стереть». Привет, Уэнсдей! Надеюс, у тебя сегодня чудесный день. — Инид. Инид ёжится, смотря на ошибки, но решает оставить всё так, как есть. Если она попробует это перепечатать, то опоздает на занятия. — Пока, Уэнсдей, — бормочет она в сторону машинки. Она поднимается и стоит, отчасти ожидая ответа. Печатная машинка не издаёт ни звука. — Ну круто, — говорит себе Инид. — Я тут стою и разговариваю с одержимой джинном печатной машинкой. Ничего необычного. Инид подхватывает свой рюкзак, завязывает шнурки на ботинках и уходит из комнаты прежде чем успеет опозориться ещё сильнее.

***

Когда она вечером возвращается в комнату с квадратной от формул магическо-математического анализа головой, её ждёт ответ. Я терпеть не могу чудесные дни, следовательно, отказываюсь их иметь. Кстати, твоя грамматика отвратительна. Ответ короткий и грубый, и так свойственен Уэнсдей, что Инид, несмотря на это, улыбается. Она принимается печатать ответ. Хорошие дни оч крутые чт с тбой не так! просто послушай sza В этот раз ответ печатается в реальном времени, слова ползут по бумаге маленькими чёрными строками под аккомпанемент громких щелчков клавиш. Я не знаю, кто или что такое это «sza», и имея теперь общее представление о том, что тебе нравится, я не уверена, что хочу это знать. — Ох, вот же срань, — бормочет Инид, открывая ноутбук и нажимая кнопку «Воспроизведение». — Лучше слушай. После того, как прозвучали три песни, Уэнсдей снова начинает печатать. Я всё равно это презираю. Однако это куда более терпимо, чем любая другая проигранная тобой до настоящего времени песня. Инид решает засчитать это в качестве маленькой победы в свой счёт. Если она и добавляет целый альбом в свой плейлист для учёбы, что ж. Какой-либо причины в этом нет, совсем.

***

Переписки через печатную машинку с этого момента стали ежедневными. Инид выводит в привычку написание сообщения перед занятиями, и почти всегда она возвращается и видит ответ — короткий и лаконичный, но всё равно ответ. Таким образом Инид узнаёт, что любимая музыка Уэнсдей — это что угодно, похожее на Вивальди; что её призывали почти что в пятидесяти разных странах; что любимый момент в истории, который она застала — эпидемия чёрной чумы, а наименее любимый — солнечный день в Париже под Эйфелевой башней («Ладно, псих, » — ответила на это Инид)»; что она желает однажды выследить человека, ответственного за проклятье её семьи и убить его из принципа; что раньше она не была снаружи своей машинки дольше получаса. Медленно, слово за словом и строка за строкой, Инид начинает узнавать больше о написанном чёрными чернилами портретом в лице Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей любит старую музыку и старые книги, готическую архитектуру, неизбежность человеческого небытия. Остальные аспекты этого мира ей не по душе, включая смех, солнечный свет, социальное взаимодействие и любые намёки на человеческое счастье. Она умна и утончённа, имеет пусть и устаревшее, но широкое образование; она сложна, противоречива, всегда раздражена, но никогда поистине жестока. По крайней мере, никогда не жестока к Инид. Может, жестока к другим; Инид слышала достаточно много историй об искажённых желаниях и кровавых переводах, чтобы прийти к выводу, что Уэнсдей, несмотря на желание Инид считать иначе, слегка злая. Инид печатает с небольшим трудом и ещё большими ошибками: «Как у тебя дела?» и «Как думаешь, инопланетяне существуют?» и «Мне не нравится классическая музыка, но она помогает в ситуациях, когда нужно учить что-то и не отвлекаться.» Уэнсдей отвечает: «Идеально убого» и «Я верю в жизнь вне этой планеты, потому что должно быть нечто лучше, чем чушь в лице человечества», и «От истинной непостижимости идиотизма последнего предложения мои глаза кровоточат в процессе его прочтения». Инид смеётся над последним ответом, представляя себе Уэнсдей в роли пресловутого ребёнка из викторианской эры, а затем прекращает смеяться, когда осознаёт, что это истинно правильный способ её описать. Так что, да — Уэнсдей хроническая ненавистница, и по совместительству магический эквивалент бедного ребёнка улиц из далёкого века, который помер бы от одного пробного глотка Спрайта из Макдоналдса. Инид может с этим жить, наверное. Возможно. Инид начинает вести очередной список, в этот раз скрытно, расписывая его в конце своей тетради по ботанике. В этот раз, вместо вопросов, она выписывает все важные вещи, которые Уэнсдей пропустила с тех пор, как потеряла свою смертность. Список делится на две категории — Вещи, Которые Уэнсдей Должна Видеть и Вещи, Которые Уэнсдей, Наверное, Понравились Бы — и этот список растягивается на несколько страниц. Каждый раз, когда Инид добавляет очередной пункт во вторую категорию, в её животе возникает тёплое, мягкое, трепетное чувство. Она его игнорирует, решив для себя, что понятия не имеет, почему оно продолжает появляться. (Это ложь. Всегда ложь.)

***

— Эй, чувиха, — однажды говорит ей Йоко, заинтересованно склоняясь над обеденным столом. — Что читаешь? Инид быстро сжимает бумажку в руках — это крайняя записка от Уэнсдей, содержащая детальное объяснение трёх лучших претендентов в её топе средневековых орудий пыток — и запихивает её в рюкзак. Ей не особо по душе такая тема разговора, даже близко не по душе, но, что ж, это же записка от Уэнсдей — а это всё, что имеет для неё значение. — Ничего, — отвечает Инид. Судя по лицу Йоко, уже поздно. Йоко опускает солнцезащитные очки достаточно для того, чтобы Инид могла увидеть её подозревающий взгляд. — А это «ничего» сейчас с нами в одной комнате? Инид представляет свою комнату, печатная машинка стоит на её столе. Против своей же воли, уголки её губ слегка тянутся вверх. — Не в этой, нет. Йоко охватывают ещё более сильные подозрения. — Ты понимаешь, что ты в последнее время себя странно ведёшь, да? Ты всегда опаздываешь на занятия и на собрания клубов — типа, ещё сильнее, чем обычно опаздывала. И ты всегда таскаешь с собой лист бумаги и смеёшься про себя. Инид дёргается; она не осознавала, что это настолько очевидно. — Оу. Эм… тут ничего особенного. У меня просто в последнее время было много домашки, вот и всё. — Хм, — осуждающе хмыкает Йоко, возвращая очки на место и делая глоток из стакана с кровью. — Ладно, Инид. Раз хочешь играть так — будем играть по-твоему. Что бы ты там ни прятала, я знаю, что узнаю, что это, — она склоняется ближе к Инид, нависая над ней, и та знает, что за очками глаза вампирши широко раскрыты и излучают фальшивое коварство. — Я всегда узнаю. Инид закатывает глаза, пихая Йоко в плечо. — Не заставляй меня доставать связку чеснока. Йоко смеётся, пихая волчицу в ответ. — Завязывай уже с чесноком, или я начну убеждать себя в том, что я сделана из другого теста и снова съем кучу чеснока. — Йоко, — в ужасе отвечает Инид. — Даже не шути об этом! Ты в прошлый раз чуть не померла. Ты буквально впала в анафилактический шок. — Да, — пожимает плечами вампирша. — Но я чуть не померла, поедая чеснок с дополнительной маринарой, так что я бы сказала, что жертва того стоила. Дальнейший спор о том, стоит ли связка чеснока того, чтобы умереть, продолжается до звонка на следующий урок. Если взгляд Йоко и продолжает падать на сумку Инид с лежащей внутри запиской от Уэнсдей, всё ещё скомканной в кривой шарик, ни вампирша, ни волчица этого не упоминают.

***

Переписка через печатную машинку продолжается неделю, даже почти две, и всё это время Инид не призывает Уэнсдей. Теперь, зная, что Уэнсдей не сможет остаться надолго, это кажется слишком уж нечестным по отношению к ней. Прозвучит эгоистично, к слову, но Инид хочет призывать её каждый день. Она сидит за столом, обводя пальцами клавиши машинки, всегда останавливаясь на последних буквах имени джинна. Всегда сдерживаясь, не желая давить. Тогда она не видит Уэнсдей. Это не значит, что она не думает о ней. На самом деле наоборот; Инид едва ли не постоянно думает о ней, мысли дают о себе знать, как зубная боль. Она представляет Уэнсдей в своей комнате, на кровати, сидящей с ней за одним столом во дворе. Она думает о том, чтобы задавать Уэнсдей бесконечный поток вопросов, исключая печатную машинку, всегда один за другим задавая вопросы о том, как, где, когда и почему. Уэнсдей бесконечно очаровывает её, эта девушка, ставшая джинном, эта смертная, ставшая бессмертной и вылетевшая из временной линии. Неважно, насколько нелогично это может прозвучать, но она становится, по крайней мере в одностороннем порядке, одной из близких Инид подруг. Инид осознаёт, что она, возможно, куда более одинока, чем думала о себе. Она отпихивает эту мысль в сторону прежде чем та начнёт разрастаться. Она не одинока — ни капли. У неё есть Йоко и Дивина. У неё есть Волки, пусть даже она не очень-то им и соответствует. У неё есть «Клуб Любви», «Воронье Общество» и «Неверморский кружок вязания крючком». У неё есть всё это, но среди своих друзей она хочет видеть и Уэнсдей тоже. Что ж, в самоотверженности её ещё никто не уличал. К слову, дело не только в этом. Несмотря на всю магию и загадочность Уэнсдей, несмотря на чувство удовлетворения, источаемое ею и на то, как она орудует в мире смертных так, будто она выше всего этого, Инид знает, что для неё лучше. Уэнсдей заслуживает быть в этом мире, заслуживает гулять в сумерках и чувствовать капли дождя на своём лице, как и любой другой смертный. Уэнсдей заслуживает быть свободной, как и все остальные. Эта мысль искрой проносится в груди Инид: зажигая в ней огонь, освещающий путь вперёд. Она смотрит на последнее сообщение от Уэнсдей — шесть предложений тирады против, видимо, обилия интеллектуальных недостатков в последней домашней работе Инид, и думает, что она могла бы сделать, чтобы выручить Уэнсдей хоть немного дополнительного времени в этом мире. В конце концов ответ на её мысленный вопрос до того прост, что Инид едва не даёт себе подзатыльник за то, что не додумалась до этого раньше.

***

— Так ты, наконец, вспомнила о моём существовании, — сухо возвещает Уэнсдей, когда на следующую ночь Инид призывает её, и отмахивается от возникшего вместе с ней клуба дыма. — Теперь ты готова загадать своё второе желание? Прошло много времени, этого должно быть достаточно для того, чтобы даже твой хилый смертный мозг смог что-нибудь придумать. Инид смотрит на неё, пытаясь не пялиться. С последнего раза, когда она видела Уэнсдей в лицо, прошло почти две недели, и глаза волчицы пожирают отдельные её детали как предмет искусства: изгиб её скул, округлость её ресниц. Инид, может быть, и безнадёжная лесбиянка, но может поклясться, что Уэнсдей выглядит куда более пленительно, чем ранее. И ещё более раздражённой — обычно выражение лица Уэнсдей варьируется от «Я хочу тебя убить» до «Я очень, очень хочу тебя убить», а её нынешний взгляд с лёгкостью мог бы положить целую армию. Может даже две. — Да, — спешно отвечает Инид, качая головой в напрасной попытке избавиться от тумана. — Я загадаю второе желание. — Не могу дождаться, — апатично говорит Уэнсдей. — Что будет на этот раз? Новый маникюр? Очередное ужасно розовое плюшевое животное? Встреча лицом к лицу с одной из этих режущих уши писклявых корейских девчачьих групп, которые ты так обожаешь? Инид недолгое время молчит, скорбя по потере возможности встретиться с одной из любимых групп, затем вновь смотрит на Уэнсдей и чувствует, как к ней возвращается сосредоточение. Она прочищает горло. — Вообще-то, ничего из того, что ты перечислила. И к твоему сведению, корейский поп — это элитный музыкальный жанр. Брови Уэнсдей сводятся в одной точке, выражая неоднозначное отвращение. — Поверю только когда это услышу. — В любом случае, — продолжает Инид. — вот тебе моё желание. Я желаю, чтобы ты могла покидать свою печатную машинку и оставаться в мире тогда, когда сама того захочешь. И зависать со мной. Я имею в виду, если хочешь. Я не хочу, типа, заставлять тебя тусить со мной в комнате при помощи загадочной силы желаний джинна и всё такое. Теперь Уэнсдей охватывает недоумение. — Не понимаю, какая в этом для тебя выгода. — На самом деле никакой, — Инид пожимает плечами, не видя в своём желании проблемы. — Это же нормально, да? Или есть какое-то правило, которое гласит, что я могу загадывать желания только для себя? — Нет, — медленно отвечает Уэнсдей. — Никаких правил, за исключением тех, что против любви, бессмертия, воскрешения и бесконечных желаний. Я просто не понимаю, почему ты загадываешь желание для меня, а не для себя. Уэнсдей щурит взор, её тело сковывает напряжение, будто тетива, готовая в считанные секунды выпустить стрелу. Инид поначалу не понимает смысла её слов, но в следующее мгновение её осеняет. — Уэнсдей, — подаёт она голос. — Никто ни разу не загадывал для тебя желаний? Уэнсдей качает головой, на её лице возникает тёмная надменность. — Другого я от смертных не ждала. Вас заботит только собственная жизнь; вот, что делает вас людьми. — Прежде всего, я оборотень, — поправляет её Инид. — Запомни это. На долю секунды в глазах Уэнсдей загорается огонёк интереса, но он тухнет столь же быстро, как появился. — Тогда ты не обычная идиотка, а покрытая шерстью идиотка. Менее бестолковой тебя это не делает. С чего вдруг ты решила потратить своё желание на меня? — Потому что… — тянет Инид. — Это нечестно, что тебе всё время приходится там застревать. Ты тоже должна быть свободной. Уэнсдей молчит. — Так что да, — добавляет волчица. — Вот тебе моё желание. Прими его, либо уйди. Тишина продолжает нависать над девушками. Затем Уэнсдей невозмутимо подаёт голос: — Исполнено. Инид восторженно поднимает на неё взгляд. — Ты исполнила моё желание? Теперь ты можешь оставаться снаружи машинки? Уэнсдей вскидывает руку, смотря на неё так, будто конечность ей не принадлежит. Теперь её тело более твёрдое, контуры прорисованы чернилами, а не размытым графитом; Инид заворожённо наблюдает за ней, за тем, как третье измерение оживает в форме Уэнсдей. — Да, — отвечает Уэнсдей. — Я всё ещё не имею возможности отдаляться от объекта своего пребывания на большое расстояние, но теперь моё времяпрепровождение вне печатной машинки будет зависеть от моего желания. Инид широко улыбается. — Божечки, это замечательно! Ладно, смотри, я уверена, что есть тонна того, что ты хочешь сделать, но подумай вот о чём — мы можем пройти курс по поп-культуре, затрагивающий всё, что ты пропустила за это десятилетие. Я составила целый список. Знаю, ты не любишь корейский поп, так что это мы можем пропустить, но тебе нужно хотя бы попробовать послушать Тейлор Свифт. Оу, и ты определённо терпеть не можешь романтические комедии, но «Как стать принцессой» и «10 причин моей ненависти» не обсуждаются. А ещё «Идеальный голос» и «Она — мужчина», и… Комнату искажает чёрный дым — и Уэнсдей исчезает. Печатная машинка несколько раз раздражённо щёлкает клавишами, после чего замолкает. — Ох, — говорит Инид в пустоту комнаты. — Да ты, блин, издеваешься.

***

Инид больше не видится с Уэнсдей тем вечером, как и на следующий день, и начинает думать, что может, всё кончено — может, Уэнсдей получила свободу и свалила, даже не обернувшись. Это не совсем неправда, полагает Инид, и она не стала бы винить Уэнсдей за побег, но она продолжает втихомолку скорбеть о потере, когда на следующую ночь Уэнсдей появляется вновь, практически без предупреждения и привычной искусности. — Иисусе, — выпаливает Инид, хватаясь за сердце, когда Уэнсдей материализуется перед её столом. — Ты хотя бы предупреждай в следующий раз, а? Я думала ты ушла насовсем. — Если бы, — отвечает Уэнсдей. — Однако, похоже, что мы уткнулись в нечто вроде дорожного блока. — Дорожного блока, — слушая вполуха, повторяет Инид. Её взор падает на ботинки Уэнсдей, поднимается вновь; в этот раз в Уэнсдей будто что-то поменялось, что-то, чего Инид не может уловить. А затем, ощутив, как в её животе будто дёрнулась струна, она осознаёт, что именно. — Уэнсдей, — удивлённо подаёт голос Инид. — Ты в новой одежде? Уэнсдей ничего не отвечает. Вместо этого она хмурится, будто вопрос Инид — тяжелейшее бремя, которое кому-либо когда-либо приходилось таскать на плечах. Ответ ей всё равно не нужен. Инид и так видит, что сегодня Уэнсдей носит то, чего волчица на ней никогда не видела. То готичное, замысловатое кружевное платье пропало; на его месте Уэнсдей носит чёрный вязаный жилет поверх накрахмаленной белой рубашки и свободные чёрные брюки. Рукава её рубашки подвёрнуты до локтей, волосы заплетены в две простые косички. Единственное, что не поменялось в её облике — это выбор обуви: она обута в неизменные чёрные сапоги, единственную знакомую деталь на фоне всех изменений. Словом, Уэнсдей выглядит современнее. Другим словом, она выглядит отлично. Инид пытается не пялиться — но отвод взгляда от Уэнсдей Аддамс это трудный бой, а Инид Синклейр никогда не была одним из сильнейших солдат божьих. — Нет нужды так на меня смотреть, — фыркая, говорит Уэнсдей, и Инид спешит оторвать взгляд от гладких линий предплечий Уэнсдей, её лицо загорается румянцем от стыда. — Эта одежда практичнее, только и всего. Инид еле слышно выдыхает от облегчения, благодарная Уэнсдей за неправильную интерпретацию её долгого наблюдения за ней. — Да, точно. Не то, чтобы с твоей прошлой одеждой было что-то не так. Эта просто… больше подходит двадцать первому веку. Кстати, я хотела узнать, не против ли ты поучаствовать в создании одного из постов для моего блога? Я подумывала написать о моде сквозь века, и ты могла бы, понимаешь, дать хорошее описание моде викторианской эры. Если хочешь, конечно. Прости, я не хотела так много говорить. Так что ты говорила насчёт дорожных блоков? — Я не могу уйти, — говорит Уэнсдей, ещё больше хмурясь и игнорируя паническую тарабарщину Инид. — Точнее, не могу уйти далеко. Прошлой ночью я попробовала уйти, совершить что-то похожее на тестовую прогулку до города, но я всё равно чувствовала, что что-то притягивает меня назад, в эту комнату. Сердце Инид оседает к желудку, туда, где ему холодно, где его терзает беспокойство, и где единственное, что его согревает — признательность. — Не сработало? Ты всё равно привязана к машинке? Уэнсдей качает головой, одна из её косичек скользит через плечо. Инид ужасно хочет поправить её, но не смеет. — Я больше не привязана к машинке. Я привязана к тебе. — Ты больше не привязана к машинке, — повторяет Инид. — Ну, это хорошо, разве… — она резко замолкает, когда вторая половина слов Уэнсдей медленно обрабатывается её сознанием. — Оу. Оу. — Ещё какое «оу», — соглашается с ней Уэнсдей, выражение её лица в два раза мрачнее бури и столь же опасно, и оу — Инид совсем, ни капли к этому не готова.

***

Теперь так дни и проходят: машинка остаётся в комнате Инид, а Уэнсдей остаётся с самой Инид. Первые несколько дней после исполнения желания кажутся странными, необычными, ежедневный ритм не устаканивается. Инид возвращается в комнату в перерыве между занятиями, после трапез — и довольно часто обнаруживает там Уэнсдей — парящую под потолком, или же отдыхающую на стуле Инид. Однажды Инид возвращается и застаёт Уэнсдей за разбором её книжкой полки, фыркающей на выбор заголовков — ладно, хорошо, её книги не готичные ужастики, которые Уэнсдей бы, вероятно, понравились, но неважно. Инид будет читать Джейн Остин, пока не умрёт. — «Гордость и предубеждение», — в качестве приветствия говорит Уэнсдей, пока Инид кидает свой рюкзак на ковёр. — Ты и впрямь безнадёжный романтик, не так ли? Тон Уэнсдей, звучащий с этими словами, подразумевает, что это определённо не комплимент. Инид же воспринимает её слова с лёгкой полуулыбкой и прикованным к губам Уэнсдей взглядом. — Не все терпеть не могут любовь, знаешь ли, — говорит Инид, прыгая на свой стул и открывая ноутбук. — Некоторые из нас верят в красоту связи двух людей. Уэнсдей лишь фыркает в ответ, её руки обводят корешки книг. Инид внимательно наблюдает, запоминая каждое место, где касаются её пальцы. — Как я говорила ранее, — минуту спустя продолжает Уэнсдей. — Любовь всего лишь слабость. Инид любовно закатывает глаза. Она начинает привыкать к Уэнсдей, к мрачности её настроения и черноте её юмора, отчего она начинает нравиться волчице ещё больше. — Хорошо, ладно, — говорит Инид. — Я не согласна, но я не стану заставлять тебя смотреть со мной сегодня экранизацию «Гордости и предубеждения» 2005 года. Не желаешь, кстати, помочь мне с домашкой? Астрид показала нам сегодня новую форму по магическому матанализу касаемо производных или какого-то похожего на них бреда, а у меня складывается ощущение, будто я пытаюсь читать что-то на суахили. — Предполагаю, что математическая наука поменялась с тех пор, как я была смертной, — отмечает Уэнсдей. Инид выгибает бровь, дразня джинна. — Хочешь сказать, что не готова принять такой вызов? — Ни один вызов мне неподвластен. Я бы предпочла применять свои таланты в аспектах, которые выгодны мне, чем портить себе глаза, таращась в чрезмерно современное математическое уравнение на твоём дурацком ноутбуке. На её слова Инид лишь приподнимает бровь ещё выше. — Говоришь так, будто сдаёшься, даже не попробовав. — Нет, — резко отвечает Уэнсдей. — Это то, что делаешь ты, — но всё равно подходит к Инид и заглядывает в её ноутбук. Инид с трудом вдыхает, внезапно осмысливая то, как Уэнсдей нависает над её плечом как грозовая туча, накрывающая собой горизонт. Кончики кос Уэнсдей свисают вниз, касаясь ключиц Инид, и та изо всех сил сопротивляется желанию прильнуть к касанию. Это даже не касание, по крайней мере не совсем оно, но сейчас они находятся ближе друг к другу, чем когда-либо. — Легко, — возвещает Уэнсдей, её голос звучит тоньше, чем обычно — ниже, мягче, проносясь по слуху Инид волной звука. — Реши уравнение для первой переменной, результат подставь в другую формулу. Инид решает пример, вводит результат и жмёт кнопку ввода; на экране вертится кружок режима ожидания, обрабатывая информацию. Косичка Уэнсдей всё ещё свисает с плеча Инид, чего достаточно для того, чтобы в каждой частичке её тела началось настоящее восстание: в сердце, в горле, даже в желудке. — Вот, — говорит Уэнсдей, держа взор на экране и вглядываясь в результат решения. — Видишь? Всё верно. Да, думает Инид. Фантомное ощущение касания Уэнсдей движется по её плечу, столь близкое, но недостижимое. Да, всё верно.

***

— Как получилось, что у тебя нет соседа по комнате? — одним вечером спрашивает Уэнсдей ни с того ни с сего. Инид отрывает взгляд от своего телефона. Уэнсдей вновь сидит за её столом, задумчиво всматриваясь в дальнюю сторону комнаты. — Привилегия старшеклассницы, — пожимая плечами, объясняет Инид. — Мы можем жить в одиночку, если хотим. Я должна была жить вместе с Йоко, но у неё отобрали право выбора после того, как её поймали за курением травки в одной из оранжерей. Уэнсдей кивает, но не подтверждает этим понимание ситуации. Инид задумывается, знали ли о том, что такое травка, когда Уэнсдей ещё была человеком — и её губы подёргивает ироничная улыбка, в то время как в голове возникает представление: Уэнсдей Аддамс поджигает косяк в оранжерее или при свете полумесяца, витая под кайфом выше ночного, в два раза более тёмного неба. — Та сторона комнаты выглядит превосходно, — говорит Уэнсдей, её взгляд всё ещё скользит по незатронутому пространству правой стороны помещения. — Испорчена твоими безвкусными украшениями, конечно, но всё равно превосходна. Инид следует за траекторией взора Уэнсдей, будто пытаясь смотреть её глазами. Дальняя сторона комнаты темнее и потрёпанней; Инид развесила гирлянды по всем стенам ещё в начале года, но большая часть усилий сосредоточена на той стороне, где она живёт. Стена напротив по большей части блёклая, освещаемая гирляндами и завешанная несколькими постерами, но в остальном пустая. Это более одинокая часть комнаты, та, где чего-то не хватает. В этом плане, полагает Инид, очевидно, почему Уэнсдей больше нравится эта сторона комнаты. Будто прочитав её мысли, Уэнсдей подмечает: — Ты не особо украсила эту сторону. — Знаю, — говорит Инид. — Это плохо. Уэнсдей слегка поджимает губы. — Тебе стоит украсить её до конца. Инид улыбается от уха до уха. — Не подводит ли меня слух? Неужто Уэнсдей Аддамс требует больше разноцветных украшений? — Конечно нет, — недовольным тоном отвечает Уэнсдей. — Однако, асимметрия при любых обстоятельствах неугодна, даже когда это касается украшения комнаты, которая выглядит как результат тошноты после трапезы блюдами с радужного шведского стола. — Могла бы просто сказать, что тебе нравится моя комната, знаешь ли. Я никому не скажу. Губы Уэнсдей выгибаются от недовольства ещё сильнее. — Я бы лучше воткнула себе в глаза раскалённые иглы. — Да пожалуйста, — говорит Инид, съёживаясь, когда в голове возникает интерпретация слов Уэнсдей в картинку. Затем, смирившись с непоколебимой склонностью Уэнсдей создавать вокруг себя странную и отталкивающую атмосферу, она вздыхает. — Ты бы наверняка сделала это ради забавы. — Ты права, — отвечает Уэнсдей, отчего-то выглядя слегка удовлетворённо. — Я бы так поступила. Инид снова бросает взгляд на дальнюю сторону комнаты: длинные тени, практически пустые стены, пустое пространство, тянущееся от окна и практически до двери, созданное для кровати. Эта сторона кажется более пустой, чем обычно, будто она чего-то ждёт. — Честно сказать, я даже не знаю, почему не закончила украшать ту сторону, — подаёт голос Инид. — Сначала я ожидала, что сюда въедет Йоко, поэтому оставила место для её вещей, а когда выяснилось, что она не сможет со мной жить — я, не знаю, просто оставила её пустой. Обленилась я, наверное. — Судя по твоему виду, ты не особо грустишь по своей подруге, — наблюдательно отмечает Уэнсдей. — Я имею в виду по тому факту, что вы с ней не живёте вместе. — Я и не грущу на самом деле, — признаётся Инид. Она вспоминает прошлые годы, каждую доводящую до клаустрофобии тесную комнату и людные семейные каникулы, запись в личном деле со средней школы, гласящую: «Плохо уживается с другими», преследующую её до тех пор, пока она не научилась терпеть других людей достаточно для того, чтобы любить их. — Иногда мне хорошо и одной. — Соглашусь. Одиночество — бесконечно предпочтительная для меня компания. — Давай без эмо-настроений, — говорит Инид, тыкая пальцем в сторону Уэнсдей. — Я не подразумевала эту бредятину про тоску одиночки. Просто, как мне кажется, иногда приятно иметь своё пространство. Уэнсдей гримасничает, будто она оскорблена, но не совсем уверена, чем именно. Это чересчур мило, и Инид не может удержать улыбки. — И, — продолжает Инид. — Я больше не одинока. У меня есть ты. — Я с тобой не навсегда, — говорит Уэнсдей. — Для таких вещей существует ограничение по времени. Если ты не загадаешь все свои желания за следующие три месяца, меня затянет обратно в печатную машинку, и ты не сможешь призвать меня вновь. Инид приподнимает одно плечо, затем резко опускает его; она не может представить себе, как отпустит Уэнсдей, но в Неверморе три месяца по длительности как целая жизнь. — Тогда, думаю, ты побудешь со мной до последней своей минуты. — Поразительно, — мрачно бормочет Уэнсдей, качая головой. — Прошло почти два столетия, а вы, смертные, всё ещё умудряетесь находить способы выражать свою глупость. — Я не глупая, — возмущённо отвечает Инид. — Просто я пока не готова тебя отпустить. Слова вырываются у неё с куда большим весом, чем она хотела, и Инид чувствует, как от смущения её лицо густо краснеет. Физиономия Уэнсдей не меняется, сохраняя, как и всегда, свою беспристрастность. — Полагаю, ты несколько более терпима, чем другие смертные, с которыми мне доводилось иметь дело, — наконец отвечает Уэнсдей. Инид облегчённо выдыхает. — Спасибо. — Это был не комплимент. — От тебя — комплимент. Телефон Инид, лежащий на её кровати, загорается, и она опускает взгляд на уведомление — это входящий звонок от Йоко, явно желающей узнать, не хочет ли она сделать домашку или выпить кофе вместе. Инид замирает на долю секунды, после чего отменяет вызов. Ей за это стыдно, но она сомневается, что сможет объяснить всю ситуацию. Прости, она представляет, как говорит это; прости, не особо хочу сейчас тусить, потому что моя новая типа-соседка-по-комнате и по совместительству дающий желания джинн впервые за весь день вышла из печатной машинки, в которой она живёт, и я бы лучше побыла с ней. Ага, держи карман шире. С Йоко такое не прокатит. Даже с Инид это вряд ли бы прокатило. Тёмный экран её телефона вновь загорается, обвиняя её в сбросе звонка. Инид старается игнорировать его и вновь поворачивается к Уэнсдей. — Так, эм, люди курили травку двести лет назад? Раздражённый вздох Уэнсдей, кажется, слышно даже в коридоре. Инид смеётся, и звук её смеха отражается эхом куда громче, чем должен; он достигает всех четырёх стен, сталкиваясь с самим собой. Впервые за весь год, дальняя сторона комнаты не кажется такой уж пустой.

***

Уэнсдей начинает ходить вместе с ней на занятия. Поначалу это было шуткой, точнее, Инид просто шутила — они сидели в одной комнате, пребывая в комфортной тишине, которой они научились за последнюю неделю или две, когда Уэнсдей указывает на ошибку в учебнике Инид по истории современного колдовства. — Неверно, — возвещает она. — Соглашение Колдунов было создано в 1942 году, а не в 1944; хотя формально его подписали в 1944 году, первый набросок соглашения был написан двумя годами ранее чародейкой Ланой Акинеас. Этот учебник до смешного недостоверен. — Это уже третья ошибка, которую ты нашла за последние десять минут, — отвечает Инид, её тон наполовину удивлённый, наполовину раздражённый — ей трудно сосредоточиться на учёбе с бесконечными поправками со стороны Уэнсдей. — С такими успехами можешь пойти со мной на занятия и высказать моему учителю все ошибки. Она говорит это с сарказмом, и дальше этого вечера она об этом случае не задумывается, но на следующий день, когда она просыпается и занимается будничной утренней рутиной, она едва не подскакивает до потолка, когда осознаёт, что Уэнсдей стоит у её стола, одетая в тёмную версию школьной формы Невермора — знакомый пиджак и брюки, но не в привычном фиолетовом цвете, а в свойственных Уэнсдей чёрно-белых тонах. — Я готова пойти с тобой на занятия, — заявляет Уэнсдей. — Я уже приготовила целое изобилие оскорблений для некомпетентного клоуна, замаскированного под твоего учителя. Вот так Инид и оказалась там, где сейчас находится: сидя на занятии по истории современного колдовства за одной партой с Уэнсдей Аддамс. — Прекрати волноваться, — говорит Уэнсдей, бросая взгляд на изорванную когтями нервничающей Инид бумагу. — Когда я снаружи печатной машинки, меня может видеть только тот, кто меня призвал. — Отлично, — отвечает себе под нос Инид, продолжая рвать лист. — Теперь вместо того, чтобы каждый спрашивал тебя кучу вопросов о том, являешься ли ты здесь новенькой, все попросту решат, что я с катушек слетела, потому что говорю сама с собой. — Если они ещё об этом не думают, то я сомневаюсь, что разговор с самой собой будет конечным аспектом для этого вывода. Она говорит это до того невозмутимо, что у Инид уходит целая минута на то, чтобы найти в её словах оскорбление; как только она его обнаруживает, с её губ срывается выдох. — Ой, да заткнись ты. — Прошу прощения? — оскорблённым тоном говорит сидящая перед ней девушка, поворачиваясь лицом к волчице и одаривая её тяжёлым взглядом. — Ты только что сказала мне заткнуться? — Оу, эм, нет, — быстро отвечает Инид. — Нет, определённо нет. Я просто… говорила себе заткнуться. Понимаешь, что-то вроде ежедневного напоминания — типа, ты достигла своего лимита болтовни! Заткнись к чертям! Я имела в виду, что это мне нужно заткнуться, не тебе. Девушка пребывает в глубоком недоумении и лёгкой обиде на слова, но разворачивается обратно, не говоря больше ни слова. Инид сползает по стулу, жалея, что не может просочиться сквозь пол. — Это всё твоя вина, — бормочет она Уэнсдей. — Я, может, невидима и неслышима, — отвечает та. — Но это не меня нужно винить за свою неуклюжую глупость. Её ты достигла своими силами. — Ты официально худшая, — тихонько жалуется Инид. — Я только что сама себя опозорила! Могла бы как минимум взять вину на себя. Уэнсдей не отвечает, но уголок её губ слегка поднимается вверх. Это настолько мимолётное движение, что оно едва заметно, но Инид удаётся уловить его краем глаза. Уэнсдей улыбается — или не совсем улыбается, но выглядит куда менее мрачно, чем Инид её когда-либо видела. Этого достаточно, чтобы в груди волчицы возникло ощущение, будто она наполнена гелием. Учитель начинает вести лекцию, не озадачивая себя проверкой посещаемости, и Инид открывает свою тетрадь. Уэнсдей склоняется ближе, в то время как учитель продолжает говорить. — Неверно. Неправильно. Неверно, этот билль приняли в 1972 году. Неправильно, предпосылки к современному колдовству возникли в викторианскую эру. В ответ на её слова Инид лишь любовно качает головой, находя поправки Уэнсдей скорее забавными, чем раздражающими. Она выписывает список дат: — Неверно, — вновь говорит Уэнсдей. — Эту практику начали применять за год до той даты, которую ты выписала. Ей начинает казаться, что она уже не так уж и против того, чтобы каждый раз позориться, если от этого Уэнсдей станет улыбаться чаще.

***

Одной субботой они решают пойти в город, потому что Инид отчаянно желает показать Уэнсдей как можно больше наружного мира даже в крошечном закутке Вермонта. Если ей это удастся, конечно; Инид до сих пор не уверена, исчезнет ли Уэнсдей, если они отдалятся от места, где стоит печатная машинка. На её счастье, никакая магия джинна не ограничивает Уэнсдей от выхода с территории Невермора. На её беду, в Джерико мало интересного. После быстрого и бедного на события тура по четырём улицам городка, Инид ведёт Уэнсдей в кофейню «Флюгер» и шагает напрямую к своему привычному столику у окна. Бариста, стоящий за стойкой — высокий парень с милой улыбкой, но без ощутимых признаков личности, машет ей. — Привет, Инид, — говорит он ей. — Тебе как обычно? — Да, пожалуйста, — отвечает Инид, польщённая, что тот помнит её обычный заказ. Ей немного стыдно от того, что она до сих пор не может запомнить, как его зовут — Такер или Тайсон, но неважно — всё равно никто не идеален. — И можно мне ещё… секунду, — она бросает взгляд на Уэнсдей, понижая тон голоса. — Что ты будешь пить? — Четверной эспрессо со льдом, — отвечает Уэнсдей. — Побольше льда. Инид пялится на неё в надежде на то, что она шутит. Выражение лица Уэнсдей не меняется. — Серьёзно? — говорит Инид, хотя она и не совсем удивлена; она не может придумать более подходящего Уэнсдей напитка, чем просто тёмный и горький, без добавок и прочего. — Это отвратительно. Откуда ты вообще про эспрессо знаешь? — Один из моих предыдущих призывателей был ценителем кофе, — отвечает Уэнсдей. — и четверной эспрессо со льдом это наиболее изысканный кофейный напиток. — Ты вообще пробовала хоть один кофейный напиток? — Ввиду обстоятельств, неподконтрольных мне, нет. Однако эспрессо — настоящий кофе, в отличие от любой другой жутко сладкой смеси, которую ты, вероятно, обожаешь. — Эй, — отвечает в свою защиту Инид. — Нет ничего плохого в ванильном латте лёгкой обжарки на овсяном молоке с тремя дополнительными порциями ванильного сиропа. — Затем, повышая громкость своего голоса, чтобы Такер/Тайсон мог услышать, она добавляет. — И ещё четверной эспрессо со льдом. Побольше льда. Спасибо. Такер/Тайсон показывает ей большой палец и принимается нажимать кнопки на эспрессо-кофемашине. Инид внезапно кое-что осеняет — и она возвращает всё своё внимание на Уэнсдей. — А ты сможешь пить кофе? — заинтересованно спрашивает она. — Поскольку ты джинн и пребываешь в твёрдом состоянии лишь какое-то время и всё такое. Уэнсдей кивает. — Я могу функционировать как человек, если пожелаю. Просто нужды в этом нет. — Тогда это отвечает на мой следующий вопрос, — смеётся Инид. — Я собиралась спросить, есть ли где-то в твоей машинке ванная. Ответный взор Уэнсдей прерывает Такер/Тайсон, несущий им напитки. Он ставит перед Инид её латте, после чего замирает, смотрит на другую сторону стола, которая для него пуста, что осознаёт Инид — и ставит четверной эспрессо возле латте. — Спасибо, — улыбаясь ему, говорит Инид. Такер/Тайлер улыбается в ответ и возвращается за стойку. Уэнсдей поднимает свой стакан и задумчиво смотрит на него. Инид наблюдает, ей интересно, как это выглядит со стороны. — Что происходит, когда ты что-то держишь? — спрашивает она. — Типа, предмет тоже становится невидимым? Уэнсдей хмыкает. — Вообще-то, я не знаю. Я джинн на протяжении двухсот лет, и это первый раз, когда мне представился шанс выйти в люди и сделать то, что делают смертные. Инид поражают её слова; это настолько удивительное, опустошительное утверждение, а Уэнсдей подаёт его как утреннюю газету. Иногда Инид забывает, что всё это необыкновенно, что Уэнсдей бессмертна и что она в её жизни не навсегда. Что они не всегда были здесь, не всегда делили столик во «Флюгере», будто это воскресная утренняя проповедь. Иногда складывается впечатление, будто они всегда здесь сидели. Будто они всегда должны были сидеть здесь вместе. Уэнсдей вдыхает исходящий от её эспрессо пар, затем с осторожностью склоняет стакан к своим губам и делает глоток. Инид следит за ней, заворожённая движением её горла, когда та сглатывает. — Неплохо, — одобрительно кивая, возвещает Уэнсдей, и затем залпом выпивает остальной напиток. Инид едва не давится своим. — Весьма неплохо. — Ладно, хватит, — говорит Инид, подталкивая через весь стол свой латте. — Не могу больше на это смотреть. Если хочешь познать истинные радости кофе — попробуй мой. — Ни за что. Я, может, и бессмертная, но мусор в твоей кружке даже для меня может быть фатален. Инид закатывает глаза, толкая латте ближе к Уэнсдей. — Ну же. Пожалуйста? Уэнсдей неохотно вздыхает, подхватывает стакан Инид и поднимает его к своим губам так, как будто в руках у неё смертельное пойло. Она гримасничает на пластиковую трубочку, но тем не менее, делает из неё глоток. — Ну? — обеспокоенно спрашивает Инид. — Как тебе? Уэнсдей опускает стакан, на её лице мелькает новая эмоция; не привычный строгий взгляд, скорее нечто более мягкое. Это до того поразительно красиво, что у Инид отнимается дыхание. — Это ужасно, — наконец отвечает Уэнсдей, но по её виду нельзя сказать, что она всерьёз. Атмосфера между ними становится мягче, тяжелее. Солнце снаружи пробивается сквозь облака, его свет струится через окна и разливается по столу. Уэнсдей выглядит великолепно — мрачная тень против золота. Инид безумно хочется сказать ей об этом. — Эй, — говорит Такер/Тайсон откуда-то из-за плеча Инид, и невесомое ощущение в груди Инид резко вспоминает законы гравитации. — Прости, эм, не хочу тебя беспокоить, но ты в курсе, что твой латте парит над столом? Инид поворачивается к нему лицом. Такер/Тайсон пялится на место, занятое Уэнсдей, в его взгляде читается ужас, а Инид вновь напоминают, что только она может видеть Уэнсдей. — О, да, это нормально, — стараясь не засмеяться, отвечает она. — Не обращай внимания, Такер. — Оу — ладно, как скажешь, — отвечает Такер, всё ещё встревоженный, но очевидно следующий правилу о том, что посетитель всегда прав. — И, эм, просто к сведению, меня зовут Тайлер. — Что за дурацкое имя, — резко бормочет Уэнсдей. — Честное слово. Люди. Инид не уверена, можно ли разрешать Уэнсдей смеяться над ним — девушка, названная в честь дня недели, не должна кидаться стеклянными камнями или как там правильно говорится — но тем не менее, ей приходится удержаться от смеха от слов джинна. — Прости, Тайлер, — говорит она. — Ещё раз спасибо за кофе. Проведи этот день хорошо, ладно? Тайлер рвано кивает и торопится вернуться за стойку. Инид приглушает свой смех рукавом свитера. — Боже мой, — с трудом говорит она, пытаясь восстановить дыхание. — Он сто процентов скажет своим друзьям-нормалам, что я ведьма или ещё что похуже. Они и так думают, что студенты Невермора это последователи Дьявола, но этот случай окончательно докажет их догадки. — У тебя в школе есть последователи Дьявола? — с куда более заинтересованным видом спрашивает Уэнсдей. — Почему ты раньше не сказала? — Да нет их у нас! — возражает Инид. — Ну, суд присяжных до сих пор думает на группу готов-Клыков, но нет. Мы всего лишь изгои. Вот почему нормалы Джерико нас не жалуют. — Изгои, — бормочет Уэнсдей, вертя в руках свой пустой стакан. — Я знаю, каково это. Я так долго была одна, что вряд ли помню, каково быть кем-то другим. — Ну, — с опаской говорит Инид. — Теперь у тебя есть я. Поначалу Уэнсдей никак не реагирует, и Инид беспокоится, что сделала неверный шаг, поторопилась, зашла слишком далеко. Но затем Уэнсдей опускает свой стакан, и снова делает это загадочное, едва уловимое движение губами — слишком маленькое для улыбки, слишком большое для чего-либо другого. — Полагаю, это так, — отвечает Уэнсдей, и Инид вновь начинает дышать.

***

Полнолуние наступает, когда Уэнсдей существует в жизни Инид около месяца; в небе висит убывающая Луна глубокого жёлтого, практически золотого оттенка. Инид открывает витражную дверь на балкон, чтобы понаблюдать за небом, запуская в комнату прохладный осенний воздух, и старый добрый стыд жалит её как шип с куста роз. — Кажется, ты говорила, что ты оборотень, — откуда-то из-за её плеча говорит Уэнсдей. Инид даже не дёргается — к этому времени она уже привыкла к тому, как двигается Уэнсдей. Она всегда скрытна и бесшумна, едва ли не до тревожного неуловима. Иногда Инид задумывается о том, насколько быстро Уэнсдей могла бы причинить ей вред, если бы захотела. К слову, она не беспокоится за то, что это произойдёт. В какой-то момент она начала косвенно доверять Уэнсдей, без нужды в ответном доверии. — Я и есть оборотень, — отвечает Инид, не удерживаясь от нотки горечи, проникшей в тон её голоса. Уэнсдей в раздумьях склоняет голову набок. — Тогда почему ты не в лесу с другими оборотнями? — Я пока не могу обратиться, — вздыхает Инид, поднимая руку и выпуская когти. — Пока что это всё, что я могу. По человеческим стандартам я бы считалась отстающей в развитии. По стандартам оборотней я уже безнадёжна. — Наиболее долгий задокументированный временной отрезок между рождением и полноценной трансформацией в волка — девятнадцать лет, — констатирует Уэнсдей. — Твой случай, может, и не самый удачный, но у некоторых было и хуже. — Даже знать не хочу, откуда тебе это известно, — Инид раскрывает двери ещё шире, проходит к своей кровати и камнем падает на неё. — Я думаю, однажды мне это удастся, но моя семья так не думает. Боже, слышала бы ты мою маму. Если бы мне давали по доллару каждый раз, когда она упоминает конверсионный лагерь для ликантропов, я бы запросто купила билеты на концерт Тейлор Свифт. — Не понимаю, зачем тебе это, — присаживаясь рядом с ней, говорит Уэнсдей. Между ними около полуметра расстояния; Инид тщетно желает сократить его. — Лично я бы потратила эти деньги на то, чтобы никогда не видеть эту женщину или не слушать её слащавые песни о любви вживую. Инид резко усаживается на кровати, чувствуя, как направленное на Тейлор оскорбление затрагивает её саму. — Да ладно. Тебе бы безумно повезло оказаться рядом с ней. И это не просто песни о любви. Дискография Тейлор раскрывает так много замысловатых нюансов любви и её потери, и- — Давай останемся при своём мнении, — перебивает её Уэнсдей, отмахиваясь рукой и будто говоря «да плевать мне на твоё мнение», что, типа, грубо. — А касаемо твоей семьи… — её голос становится ниже, мягче. — Полагаю, ты плохо с ними уживаешься. — Это мягко сказано, — с горечью в голосе отвечает Инид. — С их слов я была разочарованием с самого рождения. Типа, я более чем уверена, что моё первое сознательное воспоминание — это критика со стороны моей мамы. Выражение лица Уэнсдей остаётся нейтральным, но она слегка хмурит брови. — Я бы с радостью убила их для тебя, если бы ты этого хотела. Я бы даже не засчитала это за твоё третье желание. — Оу — нет, не стоит, — отвечает Инид, заталкивая в тёмный уголок своего сознания ту небольшую часть себя, которая подначивает её перестать говорить, подождать, выслушать Уэнсдей. Та мрачно хмыкает себе под нос, по её виду можно сказать, что её слова Инид не убедили. Инид любовно наблюдает за ней, зная, что тёмное напряжение во взгляде Уэнсдей гарантирует представления об убийствах, танцующие в головах джинна. — Не знаю, задумывалась ли ты об этом, — спустя некоторое время подаёт голос Уэнсдей. — Но, если ты этого пожелаешь, твои мечты об обращении могли бы стать реальностью. Инид задумывалась об этом. Это было первой её мыслью, когда она узнала об Уэнсдей и своих желаниях, о практически бесконечных возможностях, но она оттолкнула эту мысль и отложила, не желая слишком сильно отвлекаться. Даже по магическим стандартам это кажется слишком большой мечтой для желания. Она думает об этом и сейчас — впрямь думает. Она представляет свою трансформацию при свете полнолуния; вспоминает полный разочарования взгляд своей матери, черту столь же вечную, как контуры её губ или синева её глаз. Она представляет, как наконец становится частью стаи, как кусочек головоломки, в кои-то веки встающий на своё место. А затем она задумывается о другой стороне этих лживых весов, о комнате, где нет Уэнсдей — и понимает, что ни за что не сможет этого сделать. Только не таким путём. — Знаю, — отвечает она. — Но не думаю, что это поможет. К тому же, я хочу сделать это сама. Любой другой способ кажется жульничеством. Чего она не произносит вслух, так это: «Я пока не могу использовать своё третье желание, потому что не могу отпустить тебя». Уэнсдей кивает. — Хочешь достигнуть цели своими способами, — медленно говорит она. — Такое я глубоко уважаю. — Комплимент, а, — легко отвечает Инид. — Думала, не дождусь. — Не привыкай. Несмотря на полнолуние, несмотря на свои недостатки, Инид улыбается. — Я постараюсь. Между девушками зависает компанейская тишина. Инид краем глаза наблюдает за Уэнсдей, держа её в поле зрения. Уэнсдей тихонько сидит на кровати, держа идеально прямую осанку. На ней надет чёрный свитер поверх белой рубашки, чьи края рукавов и воротник торчат из-под тёмного одеяния; её кожа светится неземным серебром в свете Луны. Как и всегда, она до потери дыхания прекрасна. Инид думает об этом не впервые — не в первый, не в пятый, даже не в пятидесятый раз. Однако это первый раз, когда эта мысль разгорается внутри неё открытым пламенем: ярким огнём, вьющимся ниже. Она осознаёт, что такие чувства могут говорить о том, что она влюблена в двухсотлетнего джинна, загадочно возникшего из её винтажной печатной машинки. Это, конечно же, чистой воды гипотетический сценарий, который не имеет ничего общего с реальностью. Уэнсдей слегка поворачивается — и свет игриво выделяет чёткую линию её подбородка. От такой картинки перед глазами Инид едва не валится с кровати. Ладно, может, этот сценарий не такой уж и гипотетический. — Расскажи что-нибудь о своей семье, — выпаливает она, пытаясь отвлечься от унизительного мучения в виде осознания того, что у неё есть чувства к живому воплощению викторианского ответа на эстетику Hot Topic. Уэнсдей одаривает её пустым взором. — Они — джинны, запертые в своих объектах пребывания. О них мало что можно рассказать. — Нет, — говорит Инид. — До того, как это случилось. Когда вы все ещё были смертными. — Оу, — Уэнсдей проводит рукой по своим брюкам, расправляя складку на колене. — Они были… адекватными родителями. Мой отец, помимо прочего, учил меня фехтованию, истории, пиротехническому искусству. Моя мать учила меня игре на виолончели и нескольким романтичным языкам, а ещё пятидесяти способам убить человека. Мой брат всегда был слабейшим из нас, но у него было лучшее сердце. А мой дядя Фестер — что ж, он был моим любимчиком. Каждая успешная лоботомия делала его ещё лучше. — Эм, — слегка недоумённо отвечает Инид. — Ага. Кажется, он славный. Уэнсдей с отсутствующим видом кивает. Инид видит, куда она переносится, даже может различить момент, когда та мысленно погружается в прошлое. — Расскажи что-нибудь ещё о своём детстве, — мягко просит её Инид. — О своём детстве, — повторяет Уэнсдей, всё ещё пребывая в задумчивости. — По большей части, оно было идеально ничтожным. Дома я могла изучать что угодно, могла достать любые предметы для своих экспериментов; я никогда не хотела интеллектуальной стимуляции. Мы жили в большой старой усадьбе, иногда я как будто терялась в коридорах, в оранжерее или в библиотеке. Инид представляет Уэнсдей в семь, десять, даже тринадцать лет — маленькую девочку с идеальными косичками, одетую в одежду викторианской эры и ковыряющуюся в многочисленных комнатах элегантного поместья. В её мыслях Уэнсдей сидит с кучей книг и старомодным набором химика; всегда копающую глубже, желающую большего. Всегда, отчаянно и без устали ищущую верный ответ. — Ты скучаешь по смертности, не так ли, — мягко говорит Инид, чувствуя, как её горло стискивает печаль за джинна. — Мне так жаль, Уэнсдей. Уэнсдей отворачивается от неё. — Мне не нужна твоя жалость. — Я не это… — отступает Инид, протягивая к ней руку. Её ладонь замирает на пододеяльнике буквально в сантиметрах от пальцев Уэнсдей. — Я не хотела, чтобы это прозвучало именно так. Прости. — Всё нормально, — через некоторое время отвечает Уэнсдей. — Признаю, я скучаю по некоторым аспектам смертной жизни. Я крайне ограничена в нынешнем состоянии. Я больше не могу проводить эксперименты или создавать новые методы пыток. Я никогда не смогу закончить свою рукопись и обойти Мэри Шелли, как я хотела. В её голосе проскальзывает тоскливый перелив, пробуждающий странное ощущение в груди Инид, будто кто-то тянет за струны её души. Она смотрит на расстояние между их руками, жалея, что она недостаточно смелая, чтобы его сократить. — Я найду способ освободить тебя, — неожиданно для себя говорит она. — Я помогу тебе. Как-нибудь. — Твои слова, несмотря на их доброжелательность, бесполезны, — вновь горько отвечает Уэнсдей. — Как только джинн заточён в объект своего пребывания, ничто не может его освободить. Ни желание, ни заклинание, ничего. Это проклятье не разбить. — Я всё равно это сделаю, — говорит Инид, склоняясь ближе и устремляя свой взор в глаза Уэнсдей. Та смотрит в ответ, морская синева против кофейно-карих глаз, тёмных, едва ли не чёрных. — Я сделаю всё, что в моих силах. Обещаю. На мгновение линия губ Уэнсдей будто смягчается. Взгляд Инид, против её воли, опускается на губы Аддамс, но тут же поднимается обратно. — В любом случае, — наспех говорит она. — Ты должна начать писать, пока есть время. У нас ещё около трёх месяцев. Можно начать и сейчас. Уэнсдей хмурится. — Какой смысл? Я никогда не смогу ничего опубликовать. — Завязывай с этими пессимистичными разговорами, — говорит Инид. — Я собираюсь тебя освободить, и ты опубликуешь свой роман. Даже если ты не сможешь… если ты не будешь рядом, я всё равно опубликую его с твоим именем на обложке, прямо по центру. Я даже попрошу напечатать его 72 размером шрифта. Уэнсдей выглядит так, будто пытается от чего-то удержаться — от взрыва, или от того, чтобы поблагодарить волчицу. Она отвечает намеренно сдержанным тоном: — Три месяца — это крайне короткое время для написания романа. Инид выгибает бровь. — Неужели ты, Уэнсдей Аддамс, всерьёз признаёшь, что не сможешь чего-то сделать? Уэнсдей фыркает, после чего резко поднимается и идёт к столу Инид. Она усаживается перед печатной машинкой — и несколько минут спустя она принимается тыкать по клавишам и бормотать что-то себе под нос. Инид откидывается на кровати и улыбается про себя. Полная Луна снаружи светит как никогда ярко, но Инид и не против. Впервые взгляд на неё не вызывал у неё никаких негативных чувств.

***

После полнолуния между ними что-то поменялось. Постепенный сдвиг, прямая линия, медленно изгибающаяся, пусть и незначительно. Инид это не особо заботит. Для неё любой прогресс — это всё равно прогресс. И вот как он выглядит: Уэнсдей начинает говорить «да», начинает открывать дверь. Раньше она отвечала отказом на полные надежды просьбы Инид послушать музыку или посмотреть фильмы; теперь, когда Инид включает Lover, BORN PINK или Fearless (Taylor's Version), Уэнсдей лишь вздыхает и продолжает писать, не жалуясь. Теперь, когда Инид копается на Нетфликсе и поворачивает к ней экран своего ноутбука, обаятельно улыбаясь, Уэнсдей нехотя отходит от печатной машинки и помогает ей выбрать фильм, и остаётся сидеть с ней до самого конца фильма, гримасничая на всём его протяжении. Сегодня всё то же самое. Уэнсдей проводит вечер за написанием романа, но ближе к ночи они обе сидят вплотную на кровати Инид, держа на ногах флисовый плед, пока волчица выбирает фильм. Плед выкрашен в фиолетовый — это ближайший к чёрному цвет, который Инид смогла найти. И тем не менее, Уэнсдей пожаловалась на его цвет, заявляя, что он вызывает у неё аллергию («Ага», — фыркает в ответ Инид. «Как будто ты можешь иметь аллергию на цвета), но, когда Инид пожала плечами и стянула плед с ног Уэнсдей, та подорвалась и резко потянула его обратно. И дулась следующие пять минут, пока Инид пыталась не засмеяться. — Нет, — говорит теперь Уэнсдей, склоняясь к экрану. Её плечо трётся о плечо Инид быстрым касанием прикрытой тканью кожи. — Больше никаких романтических комедий. Мы по твоей инициативе посмотрели уже три таких, и ни в одной из них не было ни грамма романтики или комедии. — Эй, — запротестовала Инид. — «Как отделаться от парня за 10 дней» это классика. — Скорее классический пример культурного распада, — бормочет Уэнсдей. — Больше никакой романтики, хотя бы до конца недели. — Но- — Нет. — Ладно, — притворно надувая губы, отвечает Инид. — Веселья с тобой никакого. — Если быть весёлым человеком значит наслаждаться очередным второсортным клишированным сюжетом, где скучный мужчина каким-то образом завоёвывает сердце куда более интересной женщины, я весьма не против оставаться скучной до конца своего существования. И если мы должны смотреть фильм — это должен быть как минимум фильм в жанре ужаса. Есть дюжины великолепных фильмов этого жанра. — Никаких ужастиков, — твёрдо заявляет Инид. — Крайний раз, когда мои братья заставили меня смотреть ужастик, я две недели спала со включенным светом. А потом папа наорал на меня за то, что я трачу электричество. Кстати, откуда ты знаешь, что ужастики хорошие? — Один из моих призывателей попросил DVD-копию каждого когда-либо созданного ужастика и весь следующий месяц смотрел три фильма в день; я смотрела их, сидя в машинке. Она мне очень нравилась, честно говоря. Одна из лучших призывателей. — Хмф, — отвечает Инид, чувствуя лёгкий укол чего-то горячего и зелёного в груди. — Неважно. Смотреть с тобой «Изгоняющего дьявола» я не буду. Уэнсдей раздражённо фыркает и сползает вниз до тех пор, пока её лицо не прячется наполовину в её одеяние. Сегодня она одета более обычно — в чёрные треники и чёрную толстовку на молнии поверх полосатой чёрно-белой футболки. Это наиболее уютный наряд из всех, в которых Инид её заставала, более схожий с её собственными серыми трениками и розовой толстовкой, чем привычный наряд Уэнсдей. — Погоди-ка, — подаёт голос Инид, как только её осеняет. — Ты что, скопировала мою одежду? — Нет. — Ох, ещё как скопировала. — Эти одеяния куда комфортнее, чем я думала, — зажато отвечает Уэнсдей. — Не нужно раздувать из этого шум. Но тем не менее, Инид хочет сказать это. Сотни лет помощи призывателям — и я единственная, для кого ты когда-либо меняла одежду. Это должно что-то значить, верно? Вместо этих слов она улыбается и перелистывает очередной список романтических комедий. — Ладно, пойдём сегодня на компромисс. Посмотрим «Тело Дженнифер». — Уже звучит куда более обещающе, чем твои безвкусные романтические фильм, — отвечает Уэнсдей слегка заинтересованно. — Кто такая эта Дженнифер, и что привлекательного в её теле? Она труп? — Нет. Ну, не совсем. Типа труп? — Инид выбирает фильм, курсор зависает над кнопкой воспроизведения. — Тебе это наверняка очень понравится. Он жутковат, но это классика — эй, это настоящая классика, не смотри на меня так. — Твоя планка относительно классики чересчур низка, — бормочет Уэнсдей, но всё равно усаживается в привычную для просмотра позицию: откинувшись на подушки, ноутбук отчасти на её коленях, её правая нога едва не касается левой ноги Инид. Инид жмёт на кнопку воспроизведения пытаясь, как и всегда, не думать о том, каково было бы сократить последний сантиметр расстояния между ними. Инид пытается, правда пытается сохранять внимание на фильме, но обнаруживает, что всё её внимание приковано к Уэнсдей. Взгляд Уэнсдей устремлён на экран, сконцентрированный на проигрываемых сценах; она смотрит пристально, не моргая. Это нормально, говорит себе Инид. Она смотрела «Тело Дженнифер» так много раз, что сегодня может себе позволить особо его не смотреть. Она всё равно смотрит только за тем, нравится ли Уэнсдей фильм. Не потому что она держит в секрете всепоглощающую, вероятно способную разрушить жизнь влюблённость в джинна. Ни капли не поэтому. — Это так нереалистично, — бормочет под нос Уэнсдей где-то на середине фильма, после того, как Дженнифер и Ниди в очередной раз поссорились. — Если бы я узнала, что моя подруга убивала и ела парней, я бы попросту помогла ей. Инид смеётся. — Я знала, что ты скажешь что-то такое. — Ну, это правда, — Уэнсдей резко замолкает, её взгляд становится тёмным. Инид слишком поздно вспоминает о том, что должно произойти в фильме. На экране разворачивается сцена, где Дженнифер тянется к Ниди, чтобы поцеловать её. Инид замирает, её взгляд мечется между Уэнсдей и экраном, в животе завязывается плотный и горячий узел. Уэнсдей не моргает, и Инид никогда не видела, чтобы её взор был настолько тёмным. — Оу, — еле слышно выдыхает Уэнсдей. Инид уверена, что не должна была слышать этого. Она ждёт одну мучительную секунду за другой, пока сцена не закончится. Фильм продолжает идти, а Инид его и не смотрит. Она зависла на том месте, где Дженнифер, Ниди и Уэнсдей оставили её: зацикленной на недавнем воспоминании, когда во время поцелуя героинь взгляд Уэнсдей потемнел, держа в себе в равной степени очарование и недоумение, и, возможно, малейшую толику возбуждения. Она запоздало и слегка изумлённо задумывается. Может, Уэнсдей против однополых отношений? В конце концов, она пришла из викторианской эры. Раз уж современный Нетфликс не может продержать сериал с лесбиянками больше одного сезона без его закрытия, тогда сцены с двумя целующимися девушками наверняка достаточно, чтобы вызвать сердечный приступ у кого-то, кто родился два века назад. Может это и плохое сравнение, но неважно. Закрытие «Молодых охотниц за головами» — всё ещё как открытая рана для Инид. И всё же, эта тьма в глазах Уэнсдей не была брезгливостью. По крайней мере Инид так кажется. За это время она научилась читать Уэнсдей, находить звёзды в её ночном небе и различать почерк в напечатанных строках, но она слишком уж часто остаётся озадаченной. На экране появляются титры. Инид смотрит на Уэнсдей, оставаясь в пяти секундах и одном негативном отзыве от горячки. — Так, — с трудом заговаривает она. — Как тебе — тебе понравился фильм? Он, по крайней мере, не был романтичным. — На самом деле наоборот. В плане романтики этот фильм мне кажется куда более привлекательным, чем любая другая слащавая кинокартина, которые ты меня заставляла смотреть. Инид кажется, что её мозг превращается в песок. — Эм. Тебе понравилось? — Связь между Дженнифер и Ниди была глубоко продуманной и преисполненной мучительным конфликтом. Именно это мне нравится видеть в отношениях. — Вы только взгляните, — говорит Инид, игриво стукаясь плечом о плечо Уэнсдей. Она заставляет себя отстраниться вместо того, чтобы завалиться на Уэнсдей как снег на голову. — Кто знал, что ты у нас по секрету неженка? Я сделаю из тебя романтика. Уэнсдей застывает. — Если ты повторишь эти слова ещё раз, я отрежу тебе язык. — Не отрежешь, — дразнясь, отвечает Инид. Она лишь отчасти убеждена в том, что говорит правду. — Я тебе слишком сильно нравлюсь. — Едва ли, — фыркает Уэнсдей. — Ты в лучшем случае терпима. Она двигается вперёд и тянется за наполовину съехавшим с кровати пледом, и её свободная рука слегка касается ладони Инид. Её пальцы перекрывают руку волчицы — и затем, вместо того, чтобы вырвать Инид руку за то, что та посмела её коснуться, Уэнсдей делает нечто до того неожиданное, что Инид чуть не забывает, как жить. Мизинец Уэнсдей обвивает мизинец Инид, сжимая его. Касание прошибает Инид волной переливающегося жара, настолько раскалённого, что ей кажется, что её разорвёт. Она с вытаращенными глазами поворачивается к Уэнсдей, её челюсть отвисает без возможности задать вопрос, который она не совсем может сформировать. Уэнсдей пялится в ответ, не моргая, её взгляд настолько невероятно напряжённый, что Инид он кажется сродни удару, сродни поцелую, сродни живому теплу внизу живота. — Уэнсдей, — тихо говорит Инид, под кожей волнами переливается тепло. Если простое касание даёт ей такие ощущения, она даже представить не может реакцию на что-то большее. — А ты- Впервые за всё время их знакомства Уэнсдей моргает, и Инид это видит. Джинн тяжело сглатывает, её горло что-то слегка стягивает; взор Инид неосознанно опускается на движение на шее Аддамс, волчица горит желанием прижаться губами к месту, где растворяется выстроенный Уэнсдей фасад. Уэнсдей, вдруг, выдёргивает руку из хватки Инид, и момент рассыпается как карточный домик, из-под которого выдернули бумажный лист. — Я пойду в кровать, — резко заявляет Уэнсдей. — Увидимся утром. Прежде чем Инид успевает что-либо сказать, Уэнсдей растворяется в струе чёрного дыма и исчезает в печатную машинку. Инид откидывается на подушки в изумлённом поражении, каждое нервное окончание в её руке покалывает как оголённый провод.

***

— Так, сядь, — два дня спустя говорит Йоко, таща Инид на стул рядом с собой. — Я знаю, что ты с кем-то болтаешь. Рассказывай. — А? — симулируя недоумение, говорит Инид. У неё совсем нет настроения на вампирский допрос. — Я имею в виду, да, я сегодня отлично поболтала с Бьянкой о преимуществах цветной маркировки в учебных пособиях. Для кого-то с завышенным чувством достоинства, с ней на самом деле прикольно разговаривать. — Не пытайся меня надурить, — пренебрежительно отвечает Йоко. — Ты знаешь, о чём я. Ты болтаешь-болтаешь с кем-то — с кем-то, о ком ты мне не рассказала. Что до невозможности грубо, кстати. Инид нервно мнётся на месте. Они сидят на невысокой стене на краю двора, и камень там настолько холодный, что она чувствует его сквозь юбку. — Йоко, не неси чушь. Я не болтаю-болтаю с кем-то. Йоко бросает на неё взгляд с большой буквы В: тот, который буквально говорит девчуль, я знаю тебя слишком хорошо для этой херни. Этот взгляд очень свойственен Йоко, и Инид не может ему противостоять. Но она всё равно пытается. — Да ладно. Откуда у меня вообще на это время? У меня море внеклассных занятий — клубы, общества, команда на кубок По- — …и последний месяц ты пропускала половину своих мероприятий, а на вторую половину опаздывала, — резко перебивает её Йоко, её солнцезащитные очки опущены на нос. — Да, Инид. Я заметила, потому что обращаю на тебя внимание. Лучшие друзья так делают — это то, что они должны делать вместо того, чтобы отменять их последние пять запланированных тусовок без хорошей на то причины. Внезапно, Инид чувствует тычок вины. Это правда, она пренебрегала Йоко. Она не хотела этого; просто когда она с Уэнсдей, её зрение становится туннельным. У них так мало времени на совместное времяпрепровождение, и Инид не хочет терять ни минуты. Йоко, к слову, этого не знает. — Прости, — говорит Инид, вина зарывается глубже ей под рёбра. — Йоко, прости пожалуйста. Знаю, я была ужасной лучшей подругой. Я просто… не знаю. В голове в последнее время столько всего, и я всё ещё в недоумении от этого. Но это моя вина, не твоя. — Да, типа, неважно, — продолжает Йоко. — Просто, я скучаю по тебе, понимаешь? Я даже больше не часть твоей жизни. Ты представила меня как лучшую подругу, а теперь меня понизило до персонажа второго плана, который не нужен повествованию. Я вообще редко, когда появляюсь! Это хреновая реклама. — Йоко, для этого разговора ты слишком вдаёшься в мета-вселенную, — отвечает Инид. — Это реальная жизнь, а не сериал от Нетфликса, в котором всё повествование строится на отношениях между главной героиней и её соседкой по комнате. Йоко смеётся, и её смех согревает Инид сердце. Она осознаёт, что скучала по этому — она правда любит Йоко, пусть даже количество каноничных доказательств этому равно нулю. Чтоб вас, боссы Нетфликса; каждый из них сидит на троне из лжи и предательства. — Прости, что я была такой отстранённой, — говорит Инид, беря руку Йоко и мягко её сжимая. — Серьёзно, я просто худшая. Я исправлюсь, обещаю. — Всё нормально, — отвечает вампирша, сжимая руку подруги в ответ. — Я одиноким лузером всё равно не сидела. У меня есть Дивина, остальные Клыки и всё такое. Просто они… они — не ты. Инид ухмыляется. — Они не стали играть с тобой в Animal Crossing? — Не-а. Даже если бы играли, они бы не давали мне столько репы, сколько даёшь ты. Инид смеётся вместе с ней. Смех становится громче, каким-то образом растворяя всё плохое до тех пор, пока они не становятся теми, кем всегда были: двумя подругами, стоящими против всего Невермора, смеющимися на протяжении всей жизни. — Мне правда очень жаль, — говорит Инид, крепко обнимая Йоко. Та обнимает её в ответ, настолько сильно, что её подбородок зарывается в плечо Инид. — И к твоему сведению, да, ты права. Но не совсем. Я ни с кем не болтаю — но я, возможно, влюблена. Йоко выпускает её из объятий в мгновение ока и с силой хлопает по её колену, взор вампирши сияет от восторга. — Так и знала! Сейчас же расскажи мне всё. — Прежде всего, ау, — вскрикивает Инид, потирая ушибленное колено. — Во-вторых, ну… Она не знает, что нравится мне, но она замечательная, — в голове возникает картина: Уэнсдей сидит перед своей машинкой, концентрируясь на рукописи — и с её губ срывается тоскливый вздох, который она не успевает удержать. — Она такая умная и такая забавная, пусть даже она сама того не хочет, и она до безумия красивая — типа, настолько красивая, что может заменить собой Луну. И она почти всегда вредничает со мной, но это довольно горячо. И у неё в жизни столько целей. Она хочет опубликовать роман, разве не круто? И она так хорошо пахнет, кедром и цитрусом- Йоко драматично вскидывает руку. — Прекрати. Хватит. Я больше не могу это слушать. — Йоко, — скулит Инид. — Ну же. Ты не можешь сначала умолять о деталях, а потом отказываться их слушать. — Могу, когда всё настолько запущено. Иисусе, да ты в неё по уши влюбилась. Мне аж больно. Инид испускает очередной вздох, в этот раз менее тоскливый и более смиренный. — Знаю. Это фигово. Йоко сочувственно хлопает Инид по руке. — Выше нос, солдат. Все через это проходили. — Да? — дразнит её Инид. — Ты об этом знаешь, как никто другой, особенно учитывая, что ты пускаешь слюни на Дивину с первого курса. Йоко опускает свои очки и одаривает волчицу взглядом, который с лёгкостью бы прожёг собой закалённую сталь. — Мы не будем это обсуждать. — Ладно, — поднимая руки в примирительном жесте, отвечает Инид. — но тебе стоит сказать ей об этом, чего бы то ни стоило. Мне кажется, ты ей тоже нравишься. Йоко лишь качает головой в ответ, после чего сжимает челюсти так сильно, что её клыки выскальзывают и упираются в её нижнюю губу. — Не-а. Не скажу. Буду пускать на неё слюни, пока не умру. Инид понимающе кивает. — Ага. Я, думаю, тоже. — Эй, я же не спросила, — говорит Йоко. — Кто эта девчонка и как ты с ней познакомилась? Она учится здесь? — Эм, — отвечает Инид, мысленно готовясь к реакции Йоко. — Её зовут Уэнсдей, и она здесь не учится. Она, эм… типа, наверное, возможно, двухсотлетний джинн, который магическим образом появился из печатной машинки, которую я взяла в «Кипе Урии»? Йоко пялится на неё так, будто у неё три головы. Инид задумывается, не слишком ли поздно ей спрятаться за одной из колонн двора. — Так ты влюблена в джинна, — наконец, говорит Йоко. — Которому не только два века, но и который носит имя Уэнсдей? — Эм, — вновь говорит Инид. — Если всё это суммировать, то да. — Иисусе, — бормочет Йоко, надевая свои очки на место. — Я не буду продолжать этот разговор трезвой. Может, зайдём внутрь? Мне нужен как минимум один пакет крови, если мы тут собираемся устроить полный разбор полётов. Инид широко улыбается и стаскивает Йоко со стены, чувствуя, как всё встаёт на круги своя. Даже если всё пойдёт наперекосяк, даже если Уэнсдей разобьёт ей сердце — по крайней мере лучшая подруга останется при ней.

***

— Я рассказала о тебе своей лучшей подруге, — говорит Инид, тем же вечером возвращаясь в комнату. — Она считает, что я с ума сошла. Мне отчего-то кажется, что весь разговор она думала, что я была под кайфом. Они не говорили о том, что произошло в конце «Тела Дженнифер», даже не осмысливали тот факт, что случилось нечто необычное, и всё вернулось между ними к норме. Инид пришлось заставить себя решить, что она не против. Даже если по её телу проносятся мурашки каждый раз, когда она вспоминает это, даже если её мизинец всё ещё иногда сгибается, припоминая, как его совсем недавно обвивал мизинец Уэнсдей — что ж. Это только её дело. — Ты часто ведёшь себя так, будто сошла с ума, — продолжая печатать, соглашается Уэнсдей. — И кто в этом виноват, — бормочет Инид, скидывая кроссовки и отбрасывая их в конец кровати. — Как продвигается работа над романом? — Отлично. Мой главный герой только что сделал важное открытие. — Ты, кстати, так и не рассказала мне сюжет, — говорит Инид, ступая к Уэнсдей и заглядывая той через плечо. Уэнсдей поднимает на неё взор. — Главную героиню зовут Вайпер де ла Муэрте, она детектив, увлечённый смертью. Вайпер пытается раскрыть загадочное убийство; а по пути ей встречается множество преград, и в какой-то момент она сталкивается лицом к лицу с убийцей. — Увлечённая смертью, да? Звучит похоже на тебя. — Признаю, есть некоторые сходства между мной и Вайпер. К примеру, её отношения с матерью сильно напоминают мои — какими они были, когда мы были смертны. Но в этом нет ничего сверхъестественного. Все творцы черпают вдохновение из реальной жизни. Инид с трудом сдерживает смех. Она ни за что не скажет об этом вслух, но Уэнсдей буквально прописывает в свой роман саму себя, пусть даже она сама этого не осознаёт. — Звучит чудесно, — вместо этого отвечает Инид. — Так, я принесла немного книг с библиотеки. Ты пока выбирай фильм, а я займусь исследованием. Сегодня у нас ночь 2010-х годов. — Хочешь, чтобы мы посмотрели очередной сверхдраматичный современный фильм? Когда это так называемое обучение закончится? — Когда ты посмотришь как минимум половину из моего списка. Ну же, мы ещё даже до «Идеального Голоса» не добрались. Уэнсдей снова гримасничает. Инид смеётся, после чего усаживается на кровать рядом с джинном и открывает первую книгу, сканируя взглядом содержание на наличие чего-либо полезного. В последнее время это стало их рутиной — Уэнсдей с головой погружается в поп-культуру, а Инид исследует книги из Неверморской библиотеки и пытается найти способ разбить проклятье джинна. Когда плечо Уэнсдей касается её плеча, и та не отстраняется, Инид напоминает себе, что жить этой рутиной ей осталось три месяца. Это время может стать вечностью, если она со всем разберётся.

***

В конце концов оказывается, что три месяца, как ни крути — крайне короткий срок. Неважно, как сильно Инид пыталась потянуть время; дни продолжают ускользать из её хватки как песок, теряясь в потоке ночей кино, утренней домашней работы и походов во «Флюгер» — и Уэнсдей всё это время остаётся центром туннельного зрения Инид. Инид пытается выжать из этого времени всё. Она пропускает некоторые занятия, забивает на внеклассные кружки, берёт из библиотеки каждую книгу, в которой есть хоть одно упоминание джинна. Когда она не с Уэнсдей, она собственными силами шерстит архивы библиотеки. Уэнсдей не помогает ей, а Инид не может её винить. Она знает, что та считает, что это пустая трата времени. Она тоже знает, и она бы предпочла, чтобы Уэнсдей закончила свой роман, чем провела драгоценное время за тщетным занятием. Поэтому Уэнсдей пишет, а Инид читает и ищет, страница за страницей выписывая пометки. Она создаёт на своём ноутбуке огромный текстовый файл с разделением по цветам, даже ворует белую доску-перевёртыш из одного из кабинетов и использует его в качестве поля для разработки стратегий — и, когда ей особенно скучно, или, когда она пребывает в раздражении, она тянет Уэнсдей играть в крестики-нолики. (Уэнсдей всегда побеждает; она придерживается стратегии, ну что за срань. Инид же попросту рисует крестики с ноликами и надеется на лучшее.) Это первый проект, над которым она настолько усердно работала — а усилий всё равно мало. К тому времени, как подходит конец её срока, Инид даже близко не стоит к решению. По ощущениям это сродни полнолунию или возвращению домой, в Сан-Франциско, что во многом чувствуется как полный крах. Уэнсдей видит, что Инид не преуспеет — об этом Инид может судить по движению её рта, по изгибу губ. Она видит, но всё равно ничего об этом не говорит. Вместо этого она берёт последнюю книгу из рук Инид и закрывает её, после чего начинает вести поразительно детализированную, нелогичную лекцию о симбиотических отношениях между волками и воронами. Инид слушает, слушает и любит её. Она смотрит на печатную машинку, стоящую на столе, на растущую стопку идеально сложенных листов, и желает, чтобы Уэнсдей могла написать им двоим счастливый конец.

***

В последнюю ночь Инид откладывает свои исследования и вместе с Уэнсдей забирается на кровать ради последнего фильма. Ей не кажется, что она сдаётся, это скорее уступка; два часа, вне зависимости от её желания, погоды не сделают. Теперь всё, что она может делать — это наслаждаться оставшимся временем. Они смотрят «Изгоняющего Дьявола», и Инид всеми силами старается быть смелой, но первые пятнадцать минут фильма она смотрит сквозь щели между собственными пальцами. Она хватает подушку и крепко обнимает её, она дрожит и материт создателей фильма, как вдруг Уэнсдей ставит его на паузу. — Инид, — ровным голосом говорит она. — Ты отвлекаешь меня от просмотра. Инид прекращает кусать ногти и подмигивает Уэнсдей. Её попытка едва венчается успехом. — Да, мне говорили, что я оказываю такой эффект на девушек. Уэнсдей сужает взор. — Я возмущена твоим намёком. Я лишь имела в виду, что мне трудно сфокусироваться на фильме, когда твой страх настолько ощутим. — Прости, — бормочет волчица. — Я же говорила, я не люблю ужастики. Я не сильнейший божий солдат. — Насколько я знаю, у людей принято, — медленно заговаривает Уэнсдей. — обнимать друг друга во время просмотра фильмов, которые они считают страшными. — Эм… да? Да, это так. — Ты… можешь это сделать, — продолжает Уэнсдей, и впервые её слова звучат странным образом выразительно. — Со мной. Если хочешь. Челюсть Инид слегка отвисает; глубоко внутри её сердце как будто делает сальто. — Уэнсдей, ты что, просишь меня пообниматься с тобой? Выражение лица Уэнсдей принимает брезгливый оттенок. — Я бы ни за что не назвала настолько отвратительным словом, и я не прошу. Я лишь сказала, что, если ты хочешь, я не буду совсем против. — Ладно, — с широкой улыбкой говорит Инид. — Как скажешь. Она придвигается ближе к Уэнсдей, кладёт одну руку поперёк её живота и сворачивается калачиком под её боком. Уэнсдей куда теплее, чем она думала, и чувствуя её запах вблизи, голова Инид кружится от легкомысленной радости. Прежде чем Инид снимает фильм с паузы, Уэнсдей кладёт свою руку на плечо Инид: неловко, будто проверяя, но её рука покоится на плече. — Поспи сегодня здесь, — несколько минут спустя шепчет Инид в перерыве между сценами. — Со мной. Пожалуйста. Уэнсдей вскидывает брови, и Инид осознаёт, что она только что сказала, отчего её лицо густо краснеет. Будь проклята Уэнсдей за то, что каким-то образом она осведомлена о современных намёках. — Я не имею в виду, типа, переспи со мной, — объясняет Инид. — Я, правда, не против — я имею в виду, останься здесь. В моей кровати. Если хочешь. Уэнсдей пялится на экран. Когда Инид решает, что готова провалиться под землю, джинн снова подаёт голос. — Хорошо, — говорит она, и её голос имеет мягкость, которую Инид никогда раньше от неё не слышала. — Я останусь.

***

Когда Инид просыпается следующим утром, она лежит на спине, а Уэнсдей отчасти лежит поверх неё. Лицо джинна зарыто в плечо Инид, её ноги переплетены с конечностями Синклейр. Её левая рука покоится в открытой ладони Инид: они не держатся за руки, но и обратного не делают. Инид осторожно вздыхает, пытаясь сохранить этот момент в своей голове как картину. Утренний солнечный свет сочится сквозь окно, омывая их золотистыми лучами. Волосы Уэнсдей распущены, расплетены от привычных кос. Она тихонько, мерно дышит, как и подобает спящему человеку, и Инид задумывается, что ей снится. О чём она думает в этой полудрёме между сном и пробуждением. О чём она думала эти двести лет, будучи одной-одинёшенькой, пусть сама Уэнсдей этого ни за что не признаёт. Будто слыша мысли Инид, Уэнсдей шевелится. Её глаза открываются, и она резко отстраняется от Инид, облокачиваясь об спинку кровати. Инид усаживается следом за ней, уже скучая по ощущению тела Уэнсдей в своих объятьях. — Доброе утро, — говорит она ярким от фальшивой радости голосом. — Сегодня суббота, что будем делать? — Инид… — Как вариант, можем пойти во «Флюгер» на бранч, разве что я не уверена, что их блинчики можно есть. На прошлой неделе Йоко ходила туда и сказала, что нашла ростки в своей тарелке. — Инид… — Или можем пойти по магазинам? Знаю, ты умеешь магическим образом менять одежду, когда захочешь, но мне нужен новый свитер, и мне кажется… — Инид, — говорит Уэнсдей, и в её голосе проскальзывает отрицание. Впервые за всё время их знакомства, Инид неохотно смотрит на Уэнсдей. — Время пришло, — тихо говорит Уэнсдей. — Загадывай своё третье желание. — Нет, — на автомате отвечает Инид, качая головой — сначала медленно, потом настолько быстро, что у неё начинает болеть шея. — Нет, не стану. Я не буду загадывать. — Ты должна загадать. — Я не хочу, — упрямо отвечает Инид. — Уэнсдей, должен быть другой способ. — Его нет, — говорит Уэнсдей, всё ещё тихим, уставшим, смиренным голосом. — Ты ничего не сможешь сделать. Если ты не загадаешь желание, мне всё равно придётся уйти. — Но… Уэнсдей качает головой. Когда она поднимает взгляд, в нём что-то меняется; её мягкость уходит, пропадает куда-то далеко. Она становится похожей на себя в первый день, когда Инид призвала её, всемогущая, раздражённая и до ужаса отдалённая от мира Инид. — Какое твоё последнее желание? — нетерпеливо спрашивает Уэнсдей. — Должно же быть нечто дурацкое, непрактичное, чего тебе хочется. Вы, люди, в этом плане такие предсказуемые. И Инид, загадывавшая желание на каждую падающую звезду, комету и свечи на торте по случаю Дня Рождения, поднимает глаза на Уэнсдей и не знает, что ответить. Осталось лишь одно желание, она может получить всё, что угодно по щелчку пальцев, но всё, чего она хочет — провести больше времени с этой загадочной, заколдованной девушкой. — Я желаю, чтобы ты была свободна, — мягко отвечает Инид. — Я желаю, чтобы ты могла покинуть свою печатную машинку и жить свою жизнь — и остаться со мной. — Ты знаешь, что я не могу этого сделать, — низким голосом отвечает Уэнсдей. — я бы сделала это, если бы могла. Инид пытается сказать хоть слово, но на ум ничего не приходит. Её сердце бьётся медленно, разрываясь ещё сильнее с каждой секундой. — Не забывай меня, — наконец, выдавливает она. — Пожалуйста. Не важно, сколько времени пройдёт, не забывай меня. Уэнсдей медленно моргает, выражение её лица приобретает нечто открытое и болезненное: как будто её стены рушатся и сады, за которыми они прятались, начинают цвести. — Я не смогу забыть. Инид, ты оставила на мне нестираемый след. Твои отпечатки останутся на моей душе, пока небытие не поглотит нас обеих. Инид криво улыбается ей, горячие слёзы жгут уголки её глаз. Её горло болит, его стягивает немыслимая боль. — И я тебя не забуду, Уэнсдей. Я буду раз в месяц смотреть ужастик в твою честь. — Ты есть, и всегда останешься моим лучшим призывателем, — отвечает Уэнсдей. — Прощай, Инид. Она льнёт вперёд, дабы коснуться губами лба Инид. Прямо перед касанием Уэнсдей обращается в чёрный дым и исчезает. Инид вертится на месте, лихорадочно окидывая взглядом комнату. Здесь никого нет. Уэнсдей ушла.

***

Дни после исчезновения Уэнсдей идут один за одним, пролетая в мгновение ока. Каждый раз Инид умудряется выбраться из кровати и сонно проживать каждый день — и всё это благодаря чуду и инстинктам. Она дрейфует сквозь время в тумане скорби, скучая, скучая и скучая. Она раз за разом пытается призвать Уэнсдей, обводя пальцами её имя по клавишам машинки, пока кончики пальцев не начинают гореть, но ничего не происходит. Занятия больше не имеют для неё смысла. Как и собрания клубов. Каждый день ощущается до того огромным камнем, что Инид с трудом удаётся вкатить его на гору. Она продирается сквозь конец семестра, чувствуя себя потерянной и разочарованной, не желая продолжать, но не имея возможности вернуться. Единственная милость, подаренная ей — это тот факт, что в Неверморе нет промежуточных экзаменов, только финальные. Инид пытается хоть как-то работать на занятиях; в нынешнем состоянии она, без сомнений, учится настолько плохо, что вылететь из академии ей ничего не стоит. Она переживает каждое клише расставаний: плачет, смотря фильмы, часами лежит в кровати, ест тонны мороженого прямо из банки. Она смотрит ужастики ради Уэнсдей и плачет так сильно, что забывает, что должна бояться. Когда она сама задумывается над этим, то понимает, что она ведёт себя эгоистично и как в мелодрамах — они с Уэнсдей даже не встречались — но ей плевать. Потеря есть потеря. Она рассказывает Йоко полную историю туманным, безжизненным голосом, лёжа на кровати Йоко. После этого Йоко каждый день, каждый час проведывает её, вытягивая её из комнаты и заставляя есть нормальную еду. Инид терпит это просто потому что ничего другого она делать не может. — Ты переживёшь, — раз за разом повторяет Йоко, отбирая у неё контейнеры с полуфабрикатами и заменяя их сэндвичами или миской смузи, или, почему-то, простыми овощами: головкой салата-латука, целым помидором. — Будут и другие девчонки. — Может быть и так, — отвечает Инид, размазывая очередной поток слёз. — Но они не будут ею. Они не будут Уэнсдей — Уэнсдей, до жути умной, острой как нож и захватывающей, как горные ландшафты. Уэнсдей, знающей историю доброй половины мира, но с трудом понимающей сюжеты романтических комедий. Уэнсдей, которая может давать желания, ходить сквозь стены — а величайшей её магией является легчайший намёк на улыбку в сторону Инид. — Знаю, — сочувствующим тоном отвечает Йоко. — Вот. Погрызи морковку. Инид берёт протянутый ей овощ — длинную и толстую морковку, и в замешательстве смотрит на неё. — Йоко, какого хрена? Почему ты скармливаешь мне овощи? Я оборотень, а не кролик. — Ну не знаю, — отвечает Йоко, вскидывая руки. — Мне просто показалось, что тебе сейчас не помешает поддерживать здоровый образ жизни, но я не знаю, как делать салат. Поэтому я давала тебе ингредиенты и надеялась, что ты не заметишь. С губ Инид срывается смешок, затем ещё один — и в следующий момент она истерично смеётся, прижимая морковку к груди. Йоко смеётся вместе с ней, но менее истерично, больше ожидая, начнёт ли Инид всхлипывать до такой степени, что подавится. В очередной раз. — Я скучаю по ней, — наконец, отвечает Инид, вертя морковку в руках. — Типа, реально скучаю по ней. — Я понимаю. Инид угрюмо таращится на фото-коллаж Йоко, прикрепленный над её кроватью. — Ты должна позвать Дивину на свидание. Йоко кашляет. — Эм, чего? Это тут причём? — Знаешь, — вяло машет рукой Инид. — Я упустила свой шанс обрести истинную любовь. Это не значит, что ты должна повторить это за мной. — Так, это не- — К тому же, вы двое были влюблены друг в друга с первого курса. Пора уже отбросить все обвинения в бездействии и сойтись. — Иди ты, — говорит Йоко. — Угх, ну ладно. Я позову её на свидание. Впервые за эти дни, всего лишь на одну минуту, Инид улыбается. — Мне правда жаль, — искренне добавляет Йоко. — Насчёт Уэнсдей. — Да, — бормочет Инид. Она пытается сохранять нейтральное выражение лица, но оно уже рушится. — Мне тоже. Йоко бормочет успокаивающую ерунду, притягивая волчицу в объятья. Инид тает, принимая успокоение от знакомых ей объятий вампирши. Они обнимаются некоторое время, и Инид практически становится легче, как вдруг… — Эй, я знаю, что ты всё ещё в депрессии, но что ты думаешь насчёт брокколи? Инид вырывается из объятий Йоко и швыряет морковку ей в голову. Вампирша вскрикивает от боли и несётся в ванную, дабы убедиться, что её голова в порядке, в то время как Инид оседает на пол в одиночестве. Она не очень уж и против лежать на полу. В последнее время он стал ей постоянным местом пребывания.

***

Спустя две недели после исчезновения Уэнсдей, Инид с большим трудом запихивает машинку в свой рюкзак и тащится в Джерико. Машинка, благодаря силе оборотня, для неё — лёгкое бремя, но ей всё равно кажется, что она тащит на плечах целый мир. «Кипа Урии», как ни удивительно, ни капли не поменялась, разве что пыли прибавилось. Инид переступает порог, её сердце колотится в горле, боясь того, что она здесь найдёт, и ещё сильнее боясь того, чего может не найти. — Привет? — зовёт она в пустоту. — Привет, — отвечает ей хриплый голос, и из теней возникает старушка, одетая в потёртое платье, которое, наверное, не видело солнечного света со средневековья. Инид тут же узнаёт её, и судя по выражению лица женщины, та тоже узнала её. — Ох, дорогуша, — счастливо говорит старушка. — Ты вернулась! Я знала, что ты вернёшься. — Зато я не знала, — бормочет про себя Инид, после чего повышает голос. — Эм, да, привет. У меня есть вопрос насчёт печатной машинки, которую вы мне дали в мой прошлый поход сюда. Видите ли, я- — Печатной машинки? — перебивает её старушка, чей взгляд мечется по сторонам. — Я ничего не знаю о печатной машинке. Инид хмурится. — Нет, вы мне её дали. Видите? — Она ставит рюкзак на пол и вытягивает из него машинку, подставляя её под свет. Старушка склоняется ближе, и Инид инстинктивно отступает. — Ах да, эта машинка, — шепчет старая женщина. — Такая придирчивая. Я знала, что она у тебя приживётся. — У меня была… подруга, — говорит Инид, пытаясь максимально адекватно сформулировать свой вопрос, чтобы её не посчитали безумной. — Из этой машинки, понимаете? Но теперь она пропала. Как мне её вернуть? — Ты не вернёшь, — гогочет старуха. — Ты ничего не сможешь сделать. Теперь уходи, пока я не натравила на тебя кошек. Я тебе уже говорила! Никогда не возвращайся в мой магазин! Инид очень хочет возразить, но безумного блеска в глазах старушки достаточно, чтобы убедить её уйти. Она убирает машинку обратно в рюкзак и семенит к двери, провожаемая истеричным смехом старухи. — Помни, дорогуша, — кричит ей вслед старушка сквозь открытую дверь, когда Инид уже наполовину пересекла парковку. — Иногда потерянное может вновь найтись. И затем она захлопывает за собой дверь, оставляя Инид в одиночестве на обочине. Она вздыхает и направляется к Невермору. Печатная машинка за её спиной, как и всегда остаётся тяжёлой, безжизненной вещью.

***

Дни медленно тянутся друг за другом, а ночи длятся ещё медленнее. Инид бродит по комнате, валяется на полу, снова бродит. Она не может сидеть за собственным столом, вспоминая отголосок Уэнсдей, сидящей там; она не может лежать на кровати, не вспоминая то, как кожа Уэнсдей касалась её собственной, наэлектризованная и неминуемая. Она спит на полу, чувствуя при пробуждении боль. Роман Уэнсдей лежит возле печатной машинки стопкой страниц, которая никогда не будет закончена. Иногда Инид проводит по страницам рукой, маниакально разглаживая их. Она никогда не читает напечатанное на них. Она проводит большую часть ночей на балконе — единственном месте, где Уэнсдей не была. Воздух обжигает холодом, температура с каждым днём становится ниже, но ей плевать. Впервые, когда она стоит, облокотившись о перила, а над головой мелькает целый душ из падающих звёзд. Инид не загадывает желание ни на одну из них.

***

Последний день зимнего семестра медленно подкрадывается, как подтекст, к которому Инид не готова. Она поздно просыпается и выбирается из постели ещё позже, и к тому времени, когда её должен забрать в аэропорт заказанный школой водитель, её вещи собраны лишь наполовину. Всё, что она полностью подготовила к поездке — это печатная машинка Уэнсдей; она надёжно спрятана на дне её чемодана, страницы романа Уэнсдей упакованы рядом с ней. Инид запихивает очередной набор из футболок в и без того забитый чемодан, как вдруг по комнате разносится стук в дверь: три громких и уверенных удара. Наверняка это водитель, который устал её ждать и хочет узнать, почему она опаздывает. — Иду, — орёт Инид. — Погодите минутку. Она с трудом запихивает футболки на место, застёгивает чемодан и поднимает его на колёсики, после чего подходит к двери и открывает её. По ту сторону стоит Уэнсдей Аддамс, одетая в длинный чёрный плащ поверх ажурного чёрно-белого свитера. У её сапог располагается старомодный чёрный чемодан, покрытый монохромными стикерами из множества стран: Испания, Марокко, Италия. Её волосы идеально уложены в две косы, и она едва не сияет; впервые она выглядит по-настоящему свободной. Пропала та усталая едкость, которая некогда сопровождала черты её лица. Вместо неё на лице Уэнсдей царит нечто более острое, более яркое: голод, но мягкий. Тот, который отдаёт, а не берёт. — Привет, Инид, — спокойно говорит Уэнсдей, как будто сегодня обычный день, как будто Инид не провела последние три недели на коленях, умоляя об ещё одной минуте с ней. — Уэнсдей, — выдыхает Инид. — Ты… ты здесь. Как ты здесь оказалась? — Интересный факт насчёт проклятий джинна, — отмечает Уэнсдей, ступая в комнату. — Мне понадобилось время, чтобы это обнаружить, но в этой системе есть петля, которую можно обуздать и переинтерпретировать в определённой манере, учитывая, что в этом замешано желание призывателя. Коротко говоря, законы можно обойти так, что джинн окажется свободен, если того пожелает призыватель, и обретёт свою человеческую форму. Очевидно, я против того, чтобы вновь обрести человеческую слабость, но, должна сказать, преимущества сильно перевеш- Инид делает два шага вперёд и втягивает Уэнсдей в объятья, эффективно перебивая её. Уэнсдей колеблется лишь одну секунду — и затем утопает в объятьях, обвивая Инид руками и зарываясь лицом в её плечо. Вся она, снова смертная; вся она, здесь. — Ты, — говорит Инид, когда они распускают объятья. — Ты… ты. Ты вернулась. — Твоя дедукция как всегда впечатляет. — Ой, да заткнись, — смеётся Инид. В уголках её глаз вновь копятся слёзы, но впервые за три недели это слёзы счастья. — Конечно я вернулась, — невозмутимо говорит Уэнсдей. — Куда ещё я бы пошла? — Боже, не знаю, — Инид глубоко вздыхает. Уэнсдей так близко к ней, буквально в одном выдохе от неё. — Да куда угодно. В Европу, наверное. — Не понимаю, почему ты решила, что я пойду куда угодно, а не сюда, — хмурясь, говорит Уэнсдей. — Я бы лучше вырвала своё новое смертное сердце из груди, чем провела бы очередной день без тебя. Сердцебиение Инид ускоряется, будто на горизонте виднеется финиш — и, возможно, так и есть. Уэнсдей прямо здесь, перед ней, достаточно близка, чтобы коснуться её, а Инид тащила себя через всю гонку ради этого последние три недели. Может, теперь она может, наконец, отдохнуть. — Ты не можешь так просто так говорить, — слабо говорит Инид. — Хоть предупреждай о таком, а? Взор Уэнсдей загорается знакомой искоркой вызова. — Почему я не могу? — Потому что, — выпаливает Инид, и вдруг теряет дар речи. Похоже, её мозг раньше времени ушёл на зимние каникулы. — Потому что, эм, ты… Я имею в виду, ну, я… На одно лишь мгновение уголок губ Уэнсдей дёргается. Это едва не ослепляет Инид. — Как красноречиво. — Ой, — отвечает Инид. — Да заткнись ты уже, — и льнёт к Уэнсдей за поцелуем. Поцелуй быстрый и целомудренный: лёгкий чмок, простое касание губ. Губы Уэнсдей куда мягче, чем Инид себе представляла. Поцелуй быстрый и целомудренный, и когда он заканчивается и Инид отстраняется, её мозг, наконец, нагоняет её тело. — Бляха, — выдыхает она. — Уэнсдей, прости, я не хотела… Уэнсдей пялится на неё. — Ты поцеловала меня. — Эм, — Инид краснеет. — Ага. — Ужас. Давай ещё раз. Дважды Инид повторять не нужно. Она обводит пальцами подбородок Уэнсдей и притягивает её ближе, в этот раз целуя её смело и уверенно. Поцелуй мягкий, пока не становится чем-то большим, более глубоким, более открытым. Язык Инид проводит по губе Уэнсдей, затем ещё раз, прямо как она месяцами мечтала; у Уэнсдей вырывается тихий стон, в горле стискивается желание, и от этого звука тело Инид горит огнём. Она кусает губу Уэнсдей, осторожно обводит её зубами, просто потому что может — и в награду она слышит очередной звук, который ловит своими губами. Когда они наконец отстраняются, Инид пытается поймать дыхание. Взор Уэнсдей куда темнее, чем обычно, её скулы покрывает наилегчайший румянец. — Я, — говорит Уэнсдей. — это было… более чем неплохо. Инид широко улыбается. — Да? — Да, — отвечает Уэнсдей, её щёки не теряют цвета — она краснеет, по-другому никак. Инид чувствует, как по её телу проносится яркий всплеск от одной мысли о том, что она умудрилась заставить Уэнсдей Аддамс покраснеть. — Мне очень понравилось. — И мне, — быстро отвечает Инид. — Как думаешь… мы сможем это как-нибудь повторить? — Несомненно, — отвечает Уэнсдей. — На самом деле, я бы настояла на повторе. — Мисс Синклейр! — доносится с нижнего этажа голос. — Машина готова. Инид окидывает взором комнату и свой наполовину запакованный багаж. — Ох, блин. Это водитель, он должен отвезти меня до аэропорта, а я ещё не всё собрала. Ладно, не важно, у меня дома одежда есть. Нахрен, мы прорвёмся, верно? — Я не «прорываюсь», — презрительно отвечает Уэнсдей. Затем добавляет более нейтральным тоном. — Куда ты едешь? — Домой, — отвечает Инид, запихивая ноутбук в свой рюкзак. Она выдёргивает зарядный провод из розетки у кровати, после чего с надеждой во взгляде поворачивается к Уэнсдей. — Хочешь поехать со мной туда на зимние каникулы? Моя семья просто худшая, но Сан-Франциско — отличный город. Там постоянно идёт дождь и небо всё время серое. Там убого. Тебе понравится. Уэнсдей на мгновение задумывается. — Полагаю, я могу поехать с тобой. Мне всё равно некуда пойти. — Прекрасно, — счастливо отвечает Инид, после чего она бросает всё и вновь коротко целует Уэнсдей, потому что не может удержаться. — Я куплю тебе билет, когда мы приедем туда. Я запомнила номер кредитки моей мамы. Уэнсдей одаривает её лёгкой, острой как лезвие ножа улыбкой, от которой у Инид кружится голова. — А ты уже мошенничаешь ради меня, как я погляжу. Может быть любовь не такая уж и слабость. Инид широко улыбается, собирая свои вещи, после чего целует Уэнсдей в макушку. Уэнсдей подбирает свой чемодан и открывает дверь. Вместе, они ступают в будущее, и в этот раз это лучше, чем любая мечта Инид. В этот раз, её желание исполнилось.