Храм на холме и адская Канцелярия

Один день сменялся другим, и в одной маленькой комнате одного маленького храма атмосфера потихоньку накалялась. Нет, если смотреть со стороны, эти двое уживались едва ли не идеально. Никаких не то что ссор, даже видимых противоречий нельзя было бы заметить, однако, за этими вежливыми разговорами пряталась целая буря тщательно сдерживаемых эмоций. Хуа Би злился. Неделя, грёбаная неделя, как он тут застрял, а никаких подвижек не заметно. Чёртов Хэ, мать его, Чэн смотрит на него, как и неделю назад, когда он впервые постучался в его дверь, вроде и с интересом, но одновременно так, словно находится где-то по другую сторону. Что-то там себе думает, и почти ни о чем не спрашивает. Рассказывает, но не делится ничем важным. Душой сияет, как сварка, не смотри – ослепнешь, а граница сна – китайской стеной, и намека нет на возможность туда попасть… Каждый день одна и та же картина: просыпается с рассветом, бесшумно собирается и в храм. Долгая молитва, уборка, и до самого вечера беличье колесо дел, прерываемое только визитами прихожан и их шумных отпрысков, поздний ужин, читает что-то, если не черкает в своём ежедневнике… поздно ночью идёт мокнуть под холодный душ и отрубается сном праведника до очередного раннего подъема. Впору идти к Азазелю, признаваться в своём поражении и закупать теплые подштаники… хотя, не поможет. И мало было этих мучительных мыслей, к ним понемногу добавлялись теперь и мучения другого рода. Инкуб настолько погрузился в попытки добиться реакции, что вообще позабыл про начавший терзать его голод. Мана неумолимо стремилась к нулю, а ежедневное созерцание рядом объекта желания, к которому никак нельзя было прикоснуться, потихоньку сводило его с ума. Почему-то мысль пойти в город и найти давешнюю девчонку даже не возникала – темные, кроткие и строгие, глаза пастора словно поглотили его внимание целиком и без остатка. Каждую ночь лежа без сна, а иногда и сидя на полу возле его кровати, Би уже запомнил каждую черточку спокойного расслабленного лица, очертания плеч, эти загрубевшие от работы руки, и мог бы воспроизвести по памяти все мозоли и шрамы, которых ещё ни разу не чувствовал на ощупь. Было в этом что-то ненормальное? Было. Ещё никогда никто настолько не привлекал Би – люди всегда были лишь сплошной чередой мимолетных впечатлений. Никто ведь не рассматривает салат, прежде, чем наколоть на вилку и прожевать… Вот только эта пища быть поглощенной категорически отказывалась, обрекая инкуба на поистине адские муки, которые тот принимал с каким-то извращенным удовольствием. Как отреагировал бы Чэн, увидев его в исходном облике? Со страхом? Вряд ли. С отвращением? Вполне вероятно. Почему-то осознавать это было неприятно. Если поначалу упертое «служение» пастора казалось странным и смешным, то чем дольше Би находился рядом, тем больше проникался невольным уважением и к его убеждениям, и к его воле. Другим хватало провести в его обществе пару часов, чтобы позабыть обо всём, а Хэ находился с ним бок о бок, днём и ночью, уже неделю… Ну неужели он действительно не чувствует, не понимает, что происходит? А что если понимает? Люди, даже верящие в Бога, далеко не всегда верят в демонов не в метафизическом, а во вполне себе реальном воплощении. Сколько времени пройдет, прежде чем пастор задумается о подобном? И что станет делать с порождением преисподней в своём доме? Выяснить это на опыте одновременно было и страшно, и любопытно. И, пожалуй, больше всё-таки второе. *** Пастор злился. Уже неделю он пытался понять, что здесь забыл этот парень. Что ему нужно? Первой мыслью было, что он работает на его отца, и это значит, до него всё же добрались спустя все эти годы. Он осторожно пытался прощупать пришельца, вскользь упоминая родной город, какие-то связанные с его прошлым вещи, но этот Хуа Би, или как там его на самом деле зовут, упорно делал вид, что всё сказанное для него пустой звук. Когда через неделю так никто больше и не появился, эту версию пришлось окончательно признать несостоятельной. Но не может же быть, чтобы он и в самом деле появился здесь случайно. Вот так пришел сквозь дождь из ниоткуда и расположился в его жизни так нахально, как будто был здесь всегда. Ходит по пятам целыми днями, болтает ни о чём, кормит его завтраком, обедом и ужином, то и дело рвется помочь... и постоянно оказывается слишком близко, на расстоянии выдоха. Чем дольше они общались, тем страннее казался его гость. На вид – лет двадцать, вот только глаза, слова, реакции… всё так, словно он очень давно живет на свете. Красивый, очень красивый… и опасный. Непонятно, что вызывало это ощущение, просто ни с того ни с сего между лопаток пробегал холодок. Или это Чэн боялся себя и своей реакции? Потому что тут тоже было о чём беспокоиться… парень будил в нём то, что должно было остаться далеко-далеко в прошлом, в днях его юности, когда все понятия были размыты, и было можно если не всё, то многое. Хэ Чэн, молодой наследник мафиозного клана, воспитывался в парадигме, что нужно брать то, что хочешь, и не важно, кому и во что это обойдется. Когда люди вокруг – только инструменты, удовлетворяющие твои желания, цели и амбиции, очень легко становится потерять границы… и однажды он их едва не потерял. Его звали Юн. Ли Юн. Он учился на год младше, и был тихим симпатичным ботаником, который смотрел на Чэна с затаенным обожанием. Многие смотрели, но юному Чэну он показался особенно забавным: краснел, стоило обратиться, чуть помани пальцем – готов был выполнять любую прихоть. Хэ понимал, что скоро игрушка наскучит, но пока она была новой, и он играл с упоением… ему нравилось смущать Юна двусмысленными шутками, прикосновениями, и однажды он затащил его в пустой переулок, и поцеловал, наслаждаясь чужой дрожью и смущением… Чэн знал, что парни нравятся ему больше девушек, но до этого он никого не удостаивал столь близкими отношениями – ни один из знакомых не казался ему стоящим. А для того, чтобы пользоваться платными услугами, он всегда был слишком брезглив. Нет, он ничего не чувствовал к Юну кроме интереса, вроде того, с которым дети смотрят на забавных животных – какие ещё фокусы ему покажут? И эксперименты становились смелее… пока в один момент Юн не начал сопротивляться, видимо осознав его реальное отношение. Желая поставить на место зарвавшуюся игрушку, разозлившийся Чэн, ощутивший вместе со злостью прилив возбуждения, силой заставил Юна встать на колени в школьном туалете, чтобы тот отсосал ему… занятия давно закончились, и в школе уже никого не должно было быть… в последний момент, пока он возился с ремнем, одной рукой удерживая Юна за волосы, вошел непонятно откуда взявшийся одноклассник. Чэн успел оттолкнуть парня от себя и отвернуться к раковине, скрывая, что едва не произошло… Парень помог Юну подняться, расспрашивая, что случилось, но тот только молча мотал головой. Чэн вышел, провожаемый осуждающим взглядом, и только тогда осознал, во что превратился… к горлу подкатила тошнота, но вернуться он не мог. Больше они не общались. Эта история сильно повлияла на Чэна, он стал задумываться, насколько правильно то, что казалось ему раньше совершенно естественным? Что чувствуют другие люди рядом с ним? Чем он от них отличается и отличается ли? Что есть добро и зло, и чего он хочет на самом деле? Чэн давно уже забыл об этом эпизоде своей биографии, и вот теперь словно вернулся в свою юность – вот только похоже, на этот раз игрушкой был он сам, и его чувства. Рядом с загадочным гостем в нём разгорался азарт, он ощущал, что с ним играют в какую-то игру, вот только правила были непонятны, но оттого было только острее и ярче. В его присутствии приходилось бороться с мыслями и эмоциями, которые уже давно были задвинуты как можно глубже. Поэтому с утра вместо привычного кофе Чэн часами мог простаивать на коленях в храме, приводя сознание в равновесие. А чтобы спокойно заснуть вечером требовался очередной сеанс медитации и ледяной душ. Пока удавалось держаться, но, если так пойдет и дальше… либо придется всё же попросить Хуа Би уйти, либо прибегать к более радикальным методам смирения плоти. В своё время Чэн читал об опыте католических священников, от ношения вериг до самобичевания… Господь свидетель, проще было бы выгнать парня прямо сейчас, но пастор отчего-то тянул время, всё надеясь разгадать его загадку. Возможно, тогда перестанет так невыносимо хотеться ощутить под ладонями его стройное, но неожиданно сильное тело, раствориться в светлых глазах, где иногда словно вспыхивали отблески нездешнего пламени… только многолетняя привычка к самодисциплине и сдерживанию эмоций не давала сорваться ни одному неосторожному слову или жесту. Что же тебе от меня нужно, Хуа Би? Что у меня есть такого, чего ты хочешь? – гадал пастор, делая вид, что читает, но на деле только перелистывал страницы, скользя невидящим взглядом по строчкам. У Хэ Чэна всегда была и оставалась только одна вещь, имеющая для него настоящую ценность – его душа. Так получается, что он явился по его душу? Кто же ты такой…