The Way to Your Heart

Ему было одиннадцать, когда произошла их первая встреча. Придя домой к сломавшему ногу однокласснику, чтобы передать ему домашнее задание, Чонхо никак не ожидал увидеть трех очаровательнейших щенков, что окружили его сразу же, как он переступил порог. По правде говоря, они с Ча Джихуном (так звали того одноклассника) почти не общались – Чонхо просто жил ближе всех, поэтому именно на него и возложили функцию курьера.    Пушистые малютки проявили крайнее любопытство: один все время крутился рядом и норовил перегрызть шнурки его кроссовок, второй пронзительно тявкал, привлекая внимание, третий вообще описался, пока бежал на ручки, чем привел в «неописуемый восторг» маму Джихуна.    — Они теперь так просто не отстанут, – усмехнулась женщина, ловко орудуя шваброй. — Придется тебе остаться на ужин.    — Где я буду их главным блюдом?    — Ну, вот, раскусил, – улыбаясь, развела руками госпожа Ча. – А у меня такой план был, такой план…   Вопреки смутным опасениям Чонхо, угощали в стенах четы Ча не тушеными в маринаде голенями незадачливых гостей, а вполне обычной едой. Джихун по привычке молчал, поэтому Чонхо разговорился с госпожой Ча: выяснилось, что щенков на самом деле четверо, но последний родился болезненным, слабеньким, поэтому вынужден был находиться под постоянным наблюдением.    — Переживаю я за него, если честно, – покачав головой, вздохнула госпожа Ча. – Не растет почти, ест с неохотой, прямо сердце разрывается. Троих-то мы уже пристроили: отдадим хозяевам через пару недель, как кушать мамку перестанут, а этого, скорее всего, придется оставить – страшно за кроху, да и не купит уважающий себя заказчик такую собаку…   — А можно на него посмотреть? – Тихо спросил Чонхо.    Госпожа Ча отвела его в комнату, где на мягкой подстилке, свернувшись в клубочек, лежал крошечный щенок – и сердце Чонхо болезненно сжалось. А когда кроха открыла глаза и, зевая, проскулила тоненькое «Мау», он понял, что домой без него не уйдет.    Новость о том, что в их доме теперь будет жить в перспективе огромный, даже со скидкой на неважное здоровье, сенбернар, госпожа Чхве поначалу восприняла в штыки: Чонхо был еще школьником, что означало, что забота о щенке переляжет именно на нее. Но в конце концов ей пришлось сдаться: уж очень настойчиво он, Чонхо, просил.    Несмотря на свое состояние в первые месяцы жизни, Мару вырос в огромного, добродушного пса. Сам Чонхо в нем души не чаял, а когда в их семье появилась Юна, именно Мару был тем, кто неустанно охранял ее сон, не рыча, но глядя на посмевшего нарушать покой девочки с такой укоризной, что от стыда хотелось буквально провалиться сквозь землю – даже если требовалось всего-навсего сменить малышке подгузник. Мару в принципе ни на кого не рычал и не лаял – госпожа Чхве говорила, что им досталась самая чудесная и умная собака, и все было замечательно, пока…   — Дилатационная кардиомиопатия, –  вынесла свой вердикт врач-ветеринар, когда шокированные Чонхо с госпожой Чхве, впервые столкнувшиеся с тревожными симптомами Мару, отвезли его в клинику ни свет ни заря. — Прежде, чем вы испугаетесь, скажу, что это заболевание достаточно сильно распространено у собак таких пород, и чем раньше мы начнём лечение – тем лучше прогноз…   Назначенное женщиной лечение действительно помогало какое-то время, но последние полгода Мару становилось все хуже и хуже. И вот, буквально несколько часов назад…   — Мне жаль это говорить, – произнесла, привычно сверяясь со своими записями, ветеринар. — Но последние анализы показали, что состояние Мару продолжает стремительно ухудшаться. К тому же, я заметила, как сильно он похудел. Он ест вообще?   — Практически нет, – опустив глаза и неосознанно сжав руки в кулаки, произнес Чонхо. — А ещё эта одышка…   — Отек легких, да, собака мучается, – с сожалением произнесла врач и перевела мрачный взгляд на распластавшегося на кушетке Мару. — Простите меня за то, что я сейчас скажу, но милосерднее будет его…     Чонхо упрямо поджимает губы, борясь с желанием разрыдаться на глазах у матери с сестрой. Ему приходится больно прикусить щеки изнутри, но даже это не помогает вытряхнуть из головы проклятое «усыпить», что, казалось, багровым неоном крутилось вокруг его головы. Конечно, мама с Юной не должны видеть его слез, но как же сложно сдерживаться, когда сестренка смотрит на него такими глазами – уже, стоит заметить, красными, и дрожит, совершенно не готовая услышать шокирующую правду.    — Эм, – слышит Чонхо знакомый мелодичный голос и невольно делает шаг назад, когда в дверном проеме показывается не кто иной, как Кан Ёсан. – Простите, что отвлекаю, я…   — Что ты здесь делаешь? – Напрочь забывает о правилах хорошего тона обескураженный его присутствием Чонхо. Это неправильно. Кан Ёсан сейчас должен находиться где угодно – только не здесь, не сейчас, но вот он: стоит, переминаясь с ноги на ногу, с выражением полнейшей растерянности на лице, не смеет поднять на него взгляд.    — Чонхо, где твои манеры? — Неодобрительно качает головой госпожа Чхве и обращается к мужу, раскрытой ладонью указывая на розововолосого. — Дорогой, это Кан Ёсан – друг нашего самого вежливого на свете сына. Я приготовила ужин, но прежде чем мы сядем за стол, скажи, пожалуйста, когда мы сможем навестить Мару?   Догадалась. Конечно, она догадалась, что именно предложит врач – и сейчас ее интересовала конкретная дата.    — Мару снова оставили на «капельки»? – Немного успокоившись, спрашивает, переводя взгляд с матери на отца, Юна. Их собаку действительно несколько раз приходилось оставлять в больнице под капельницей. И хотя за последние два месяца такие случаи даже участились, Мару неизменно возвращался домой, но теперь…    — Да, малыш, пришлось оставить, – слегка треплет дочь по волосам господин Чхве. — Навестим его завтра.    «В последний раз», – читается в его взгляде, но вслух мужчина этого, конечно, не произносит.    Они садятся ужинать: Чонхо кусок в горло не лезет, но он не смеет расстраивать мать, которая, казалось, разом постарела лет на десять, но все равно старалась вести себя как обычно. Чуть лучше дела обстояли у отца, который вовсю расспрашивал Ёсана о его жизни, утверждая, что точно видел уже его где-то – но не помнил, где.    — Папа, они с Чонхо, вообще-то, айдолы, у них даже концерт недавно был, – доверительно наклонившись к уху господина Чхве, шепчет Юна. На ее лице снова появился легкий румянец – очевидно, девочка немного успокоилась на счет любимого питомца – и тем больнее Чонхо было осознавать, что это – только до завтра. — Наверно, ты видел его по телеку.    — Я не смотрю телевизор, – пожимает плечами господин Чхве, продолжая внимательно рассматривать съежившегося от такого внимания Кана, пока госпожа Чхве не хлопает его по руке:   — Ещё один с потрясающими манерами, – неодобрительно вздыхает она и переводит смущенный взгляд на розововолосого. — Ёсан, дорогой, не обращай, пожалуйста, на них внимания, а этого вот, — обличительно тычет она мужа в бок, — вообще можешь игнорировать.    — Всё-всё, – с усмешкой поднимает руки мужчина. — Уже и спросить нельзя.    Чего именно добивался отец, донимая Ёсана идиотскими расспросами, Чонхо не знал. Возможно, тот просто пытался разрядить напряженную обстановку, но продолжать участвовать в этом цирке было выше его, Чонхо, сил.    — Ёсан, нам нужно поговорить.    От неожиданности Кан едва не роняет свои палочки, тогда как у сидящей по правую руку от него госпожи Чхве едва глаза на лоб не лезут:   — Чонхо, да что с тобой сегодня? Ты же видишь, что твой друг ещё кушает, так почему…   — Все нормально, – тихо произносит, вставая из-за стола, Кан. — Я уже закончил. Спасибо за еду.    Розововолосый огибает стол под недовольное ворчание госпожи Чхве и беспрекословно следует за ним на второй этаж, пока они не оказываются в его комнате. Убедившись, что за ними никто не шел, Чонхо закрывает дверь и, сложив на груди руки, поворачивается и выжидательно смотрит. Видимо, его лицо сейчас выглядит действительно страшно, потому что Кан на секунду опускает, не выдержав его взгляда, глаза, а когда снова поднимает их на Чонхо…   — Пожалуйста, не злись, что я заявился вот так, без приглашения… Я просто переживал за тебя, и… И вот…   В любой другой день он, Чонхо, может, принял бы и такой ответ, но сегодня…   — Ты переживал за меня? Правда? Поэтому после того, как я упал со сцены, ты ни слова мне не сказал – даже пока мы летели обратно гребаных четырнадцать часов?    — Ты почти все время спал, – еле слышно произносит Ёсан. – А мне не хотелось усугублять твое состояние, донимая тебя разговорами.    — Ну да, когда получаешь растяжение, первое, что не рекомендуют все врачи – это разговоры: от них все связки разжижаются. – Выплевывает Чонхо и разводит руками. – Ой, что это я: мама же просила быть вежливым. Извини, дорогой Ёсан – мне искренне жаль, что заставил тебя переживать. О, и нога зажила, кстати: спасибо, что спро…   Остаток его фразы тонет в раскате грома, раздавшемся так близко, будто сам Зевс, не выдержав конкуренции, решил напомнить, кто именно тут задаёт трепку. Поежившись, Чонхо кидается к окну, чтобы закрыть его, пока хлынувший следом дождь не залил ему всю комнату, а когда снова поворачивается к Ёсану – понимает, что закрытое окно ему не поможет.    — П-прости меня, – хрипит, кое-как утирая стекшие аж до самой шеи слезы, розововолосый. — Я хотел… я п-правда все это время думал т-только о… я…   — Ёсан…   — Но мне все время б-было так страшно… — Не дает вставить и слова, беспомощно обхватывая себя руками, Кан. — Страшно, что если я с-скажу тебе, ты тоже… А я этого не п-переживу, как с Х-хва…   — Все, ну-ка, успокойся, – перебивает, делая к нему шаг, Чонхо. Ему приходится приложить немалые усилия, чтобы сдвинуть с места трясущегося как осиновый лист Кана и аккуратно усадить на свою кровать. – Я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь.    — Я х-хочу сказать, что… – снова принимается заикаться Ёсан, но раздавшийся стук в дверь заставляет его резко отвернуться, закрывая лицо.    И вовремя.    — Ёсан, дорогой, – заходит в комнату госпожа Чхве и осекается, когда видит вздрагивающую спину Кана. Чонхо мысленно прикрывает глаза: ну все, сейчас начнётся пиздец. Три, два… — Чонхо, как тебе не стыдно: ты все-таки довел его?!    Еле увернувшись от карающего перста матери, что нацелился ему прямо в лоб, Чонхо уже открывает рот, чтобы сказать что-то в свою защиту, как его опережает Ёсан.    — Н-нет, он… дело не в нем. Я просто… б-боюсь грозы.   — Что? – Непонимающе переспрашивает госпожа Чхве, переводя растерянный взгляд с одного на другого.    — У меня б-бронтофобия*, – квакает Ёсан.    — Это понятно, – недоверчиво тянет, растерянно глядя на него, госпожа Чхве. — Но почему ты плачешь? Неужели, так страшно?   — Ну, дык.    Чонхо второй раз за день приходится закусить щеки: на этот раз, чтобы не рассмеяться с нелепости ситуации. На лице его матери все ещё можно увидеть явное недоверие, но в конце концов она просто гладит Ёсана по плечу и безапелляционным тоном заявляет:   — Сегодня ночуешь у нас: никуда я тебя в такой дождь не выпущу.    Ещё раз покачав головой, она выходит за дверь, а Чонхо стоит, как дурак, посреди комнаты, не решаясь разорвать тишину, нарушаемую лишь шумом ливня за окном. Ёсан тоже молчит, и тогда Чонхо, вздохнув, лезет в прикроватную тумбочку за салфетками и протягивает ему одну.     — У тебя правда… ну, фобия? — Нерешительно спрашивает он.    — Правда, – бубнит, вытирая лицо, Ёсан. С размазавшимися тенями и покрасневшим носом он выглядит до боли несчастным, и в эту секунду Чонхо очень жалеет, что не выдержал и сорвался на него. — Только я, конечно, не плачу от страха, и вообще – у меня легкая форма.    Не удержавшись, Чонхо громко фыркает и тут же осекается, понимая, что над такими вещами, по-хорошему, не положено смеяться. Но когда он снова поднимает на Ёсана глаза, то видит неловкую улыбку и нежный взгляд, направленный прямо на него.    Ёсан… Улыбается так – ему?   — Эм, ну, что ж, – стараясь игнорировать свои моментально взбунтовавшиеся в животе бабочки, произносит Чонхо. — Надо подумать, где тебя положить… то есть, я хотел сказать, постелить тебе. Вообще, конечно, странно всё это: до сих пор не могу понять, почему ты…   — Вы с Джиу встречаетесь?   Только было привставший, чтобы начать поиски постельного белья, Чонхо едва не падает, когда слышит этот вопрос.    — А почему тебе это интересно?   — Да или нет?   — Ну… — Окончательно растерявшись, произносит Чонхо. — Нет. Но я все ещё не понимаю…   — Почему?   — Что – «почему»?   — Почему, – практически шепчет, поднимаясь на ноги и делая шаг ему навстречу, Кан, – вы не встречаетесь? Она же призналась тебе тогда, в палате.    — Откуда ты знаешь? – Сам того не замечая, тоже переходит на шепот Чонхо. От того, какими глазами смотрит на него Ёсан, в мозгу коротит, а глупое, влюбленное до невозможности, сердце сбивается с привычного ритма и пускается в радостный галоп.    — Я не знал, – хмурит свои идеальные брови Кан, – но догадывался. Если честно, это единственное, о чем я мог думать всю прошлую неделю.    Чонхо кажется, будто его только что достали из наковальни, а потом сунули сразу в ледяную воду – так его мозг воспринимал более чем странное поведение Кана. Что он только что сказал?    — И почему ты об этом думал?   — Ответь сначала на мой вопрос.    — И все же?   — Я первый спросил.    — И что? – Снова начинает выходить из себя Чонхо. Дурацкое сердце встало уже чуть ли не в горле: ага, наивное, надейся на взаимность. — Что ты хочешь услышать? Что нравишься мне? Так да, нравишься – я особо и не скрывал. И, как я уже сказал, я не могу встречаться с кем-то, если не люблю человека – именно по этой причине я отказал Джиу.    — Хорошо, – как-то отчаянно произносит, делая к нему ещё один шаг, розововолосый. — Потому что мне бы не хотелось использовать гнусные приемчики по устранению конкурентов.    — Чего…   Договорить ему мешает банальная судорога, которой пронизывает все его тело, когда маленькие изящные ладони Ёсана мягко касаются его локтей. Локтей, блять – а он тут чуть ли не кончить готов.   — Ты нравишься мне, Чхве. Сильно, – не убирая своих ставших ледяными ладоней, шепчет Ёсан. — И хочу извиниться, что говорю это вот так – в трудное для тебя время. Но я рад, что могу быть рядом и поддержать, если ты… если… не оттолкнешь.    Не ведая, что творит, Чонхо порывисто дергает его на себя и обнимает, борясь с желанием впиться в ароматную шею далеко не самым нежным поцелуем. Угроза быть застуканными матерью все ещё более чем насущна, и он честно старается держать себя в руках, но Ёсан просто добивает его, когда спрашивает:   — Можно тебя поцеловать?    Вместо ответа Чонхо слегка отстраняется и перемещает одну ладонь со спины Кана на его щеку, мягко оглаживая. Лицо парня приобрело ярко-пунцовый оттенок, но он не отводит глаз, завороженно глядя на него, Чонхо, и дыша от волнения слегка приоткрытым ртом. Лишь на мгновение Чонхо замечает влажно блеснувший в чужом рту язык – и у него сносит крышу.    Сократив последние сантиметры, что разделяли их лица, Чонхо порывисто целует Ёсана – так, как всегда хотел: глубоко, властно, не давая шанса на отступление или побег. По венам моментально растекается жидкий огонь, а тело начинает плавиться и дрожать, подобно свече. Точно такое же ощущение он испытывал раньше – когда они с Ёсаном целовались в его постели, но тогда это казалось чем-то нереальным, похожим на сон. Сейчас же все было по-настоящему. То, с каким отчаянием Кан отдавался в этот поцелуй, сплетаясь с ним языком и до боли сжимая кожу на боках, обескураживало и одновременно заставляло буквально распускаться крылья за спиной. Чонхо целовал грубо, но Ёсан не отступал ни на секунду, позволяя вести; широко раскрывал рот, чувственно посасывая его язык и закатывая глаза от наслаждения. В какой-то момент Чонхо ощутил в своих волосах знакомую сильную хватку, а в следующий миг Ёсан, оторвавшись, наконец, от губ, оттянул его за волосы и повторил то, о чем он, Чонхо, сам втайне мечтал – впился в основание его шеи голодным, яростным поцелуем. Метил его. О, господи, он заявлял на него свои права. И это…   — Ааа…   Услышав его стон (Чонхо изо всех сил надеется, что это прозвучало не так громко, как показалось), Кан, словно очнувшись, отрывается от его шеи и принимается тяжело и часто дышать, судорожно облизывая свои покрасневшие и соблазнительно припухшие губы. Чонхо влипает намертво в эти самые губы, а когда Ёсан, сглатывая, подносит к ним ещё и пальцы, намереваясь, видимо, вытереть влагу, в мозгу что-то коротит, и проклятое воображение мгновенно подсовывает ему картину, где Кан вот так же облизывается после того, как он, Чонхо…    — Что с тобой? – Неподдельно пугается, заметив выражение его лица, Ёсан, но все, на что способен Чонхо – это, зажмурившись, отступить на шаг, лихорадочно продумывая пути к отступлению. Этот мир ему, конечно, понятен, но, черт возьми, кончить от одного лишь поцелуя? Серьезно, блять?!    — Я… Мне надо…    Беспокойство на лице Кана сменяется легким удивлением, когда он переводит взгляд на его руки, которыми он, Чонхо, неосознанно оттягивал низ своей рубашки. Скользнув взглядом выше, розововолосый вновь смотрит прямо в глаза – и на его лице появляется понима-ающая такая улыбочка: просто развернуть его носом к стенке – и!..   — Ну, не задерживайся.      ***      Всё, что происходит в последние несколько часов, отличается от привычной картины мира Чонхо так колоссально, что моментами он ощущает себя персонажем какого-то странного фильма с весьма непродуманным сюжетом. Буквально за один-единственный вечер его жизнь встала с ног на голову: его собака неизлечимо больна, младшая сестра обманута ложными надеждами, а его самого разрывает изнутри от ядовитой смеси переживаний, боли и стыда. И кто знает, как бы он пережил все это, если бы не присутствие в дурацком сценарии под названием «Жизнь Чхве Чонхо» человека по имени Кан Ёсан.    А он здесь, рядом. Водит пальцами по его раскрытой ладони, слушает истории из детства Мару, согревает покрывшееся коркой льда сердце тембром своего чарующе-низкого голоса. Они не лежат на одной кровати – Чонхо благородно уступил её гостю, постелив себе рядом на полу, и присутствие Ёсана, его прикосновения и поддержка, не дают испещрившим душу трещинам разрастись ещё больше. Но все это ново для Чонхо: он к такому совсем не привык. Не привык, что можно довериться кому-то и рассказать обо всем, что гложет. А гложет грусть: Мару без преувеличения был для него членом семьи, без которого мир будет уже не тем. Гложут переживания, что он, Чонхо, не сможет быть с сестрой все то время, что она будет в нем нуждаться. Гложут мысли, что Ёсан только поддался моменту, признавшись ему, и гложет страх: что наваждение лопнет, как мыльный пузырь, стоит только пошевелиться.    — О чем задумался? – Вырывает его из раздумий тихий голос Кана, и Чонхо моргает несколько раз, осознав, что уже несколько минут молчит, потеряв нить беседы.    — О тебе… наверно, – прочистив горло, признается он. Он скашивает глаза на неосознанно зажатые в собственной ладони пальцы Кана и ослабляет хватку, давая тому возможность освободить руку. Только Ёсан этой возможностью совсем не пользуется, вместо этого склонившись к нему с кровати ещё ниже, и приподнимает брови, ожидая продолжения. — Я так и не понял, почему ты в итоге… выбрал меня.    Он замолкает, когда слышит понимающий звук, который издаёт Кан перед тем, как ответно стиснуть его пальцы – сильно и даже, пожалуй, больно. А потом Ёсан переворачивается на спину, продолжая удерживать его руку – в своей и, глядя в потолок, произносит:   — Когда мы уснули тогда вместе, мне приснился сон. В нем я был совершенно один, в темноте, окруженный страшными деревьями, которые тянули ко мне свои ветви. Обычно я не придаю снам какого-то сакрального значения, но тогда почему-то понял, что если деревья дотронутся – мне хана. Так ведь и в реальности: тебе кажется, что ты живешь жизнью, полной развлечений, а на деле – одно и то же болото, где мелкие земные радости и фальшивые улыбки – только отвлекающий маневр: попытки лишить тебя души, сделать частью давным-давно отлаженной системы. Долгое время я шел сквозь это болото один, спотыкался и падал, пока не увидел вдалеке огонек, который не боялся этих деревьев; не испугался он и меня: погрязшего по колено в трясине, запутавшегося и озлобленного. И когда я протянул к нему руку – он стал моим факелом. Он осветил жизнь новыми красками: даже страшные деревья перестали пытаться меня задушить и зацвели – веришь, нет? – вишневыми цветами. А потом я проснулся и понял, что тем огнем был именно ты. Ты тоже всегда был рядом, когда мне было плохо, поддерживал и утешал, несмотря на все мои закидоны. Ты вытянул меня из зоны комфорта, заставив испытывать каждый раз такой спектр эмоций, о котором я бы в жизни не узнал, что на такое способен. Ты вынудил меня признаться Хва и понять, что я любил его все это время только как друга. Ты совершенно меня разбил – прежнего меня, но только для того, чтобы новая, на этот раз, цельная моя версия поняла, чего она на самом деле хочет.    — И чего же? – Не дыша, спрашивает Чонхо. Ёсан совсем тихо усмехается, а потом просто подносит его уже порядком онемевшие пальцы к своим губам и легонько, совсем невесомо, целует.    — Я хочу быть собой. Не хочу больше прятаться и строить из себя невесть что. И ты заставил меня понять это.    — Я ничего такого не сделал…   — А ещё, – словно в трансе произносит, переворачиваясь на бок и глядя ему в лицо, Ёсан. — Я хочу прожить эту жизнь на полную. Хочу есть столько, сколько хочется, а не столько, сколько позволено. Хочу больше партий в песнях, потому что устал бояться, что не вытяну ноты. Хочу большой и чистой любви, как в сказке – потому что знаю, что она есть. И я хочу ее с тобой: потому что ты тот, кто мне нужен.    «Пожалуй, для одного дня все это слишком», – проносится в голове у Чонхо, когда по его щекам, обжигая, начинают течь слезы. Он не плакал, наверно, лет с десяти: все время твердил себе, что нужно быть сильным, топил за принципы, «кто – если не я» – и все такое. Но как, как прикажете ему оставаться привычно-спокойным, собранным и мужественным, когда рядом лежит такой прекрасный Кан Ёсан, утверждающий, что любит его и хочет быть с ним?..   — Не то, чтобы я ждал какой-то ответной реплики на свое признание, но… — Слегка капризно произносит Ёсан и вдруг осекается, вытянув руку в его сторону. Они лежали почти в кромешной темноте, поэтому Чонхо не успел заметить, как чужие пальцы приблизились к его лицу. — Чонхо, ты что… плачешь?   Он не успевает ответить, ещё и подпрыгнув на месте, когда в дверь неожиданно стучат и спрашивают, можно ли зайти. Хрипло выкрикнув что-то нечленораздельное, он едва успевает натянуть простынь почти до самых глаз и отвернуться, как в комнату заходит госпожа Чхве.    — Извиняюсь за беспокойство, но я вспомнила, что не принесла Ёсану постельное белье, и… Чонхо, ты что, плачешь?   — А вот теперь я виноват, – слышит он полный раскаяния голос Ёсана и шокировано замирает, боясь пошевелиться. — Дело в том, что я иногда хожу во сне: кто ж знал, что Чонхо боится лунатиков.     — Да, ты это дело прекращай, – строго произносит госпожа Чхве, но по голосу Чонхо понимает, что она едва сдерживает смех. – Мало ли, кого ещё напугаешь. А вообще спать пора, мальчики, давайте, ложитесь.    Она оставляет одеяло с подушкой и выходит за дверь, а Чонхо продолжает трястись под простыней, пока не чувствует, как ему стучат по лбу. Выспростав руку, он перехватывает ладонь Ёсана и порывисто прижимает, целуя, к своей щеке.    — Ты нравишься мне, Кан. Сильно.      *** 

 

Эту часть читать под:

Kanye West feat. Pusha T – Runaway

      То, что этот день будет тяжелым, Чонхо понял ещё вчера, но одно дело – понять, а другое…     — Почему мне нельзя увидеть Мару? – Кричит, вырываясь из рук госпожи Чхве, Юна. — Что с ним?    — Юна, – присаживается на корточки напротив девочки господин Чхве. — Мару очень плохо, он устал, и врач сейчас делает ему прививку, чтобы…   — Чтобы – «что»?    — Чтобы Мару уснул, – опускает глаза господин Чхве.    — Но он проснется потом?   — Малыш, – пытается обнять дочь господин Чхве, – мы пытались ему помочь. Но никто не вечен – такова жизнь.    — Не надо, – всхлипывает, вырываясь из его объятий, Юна. — Пусти, не хочу, нет…       — Эй.    Вздрогнув, Чонхо отрывается от бездумного созерцания потолка клиники и переводит взгляд на тихонько тянувшего его за рукав Ёсана.    — Как ты? – Почти беззвучно спрашивает розововолосый.     Чонхо только качает головой, не в силах выдавить из себя ни слова, пока перед глазами продолжает назойливо крутиться недавняя сцена:       — Папа, отпусти ее.    — Чтобы она побежала туда и всё увидела? – Вскидывает брови господин Чхве. Он продолжает удерживать старающуюся изо всех сил не заплакать Юну, глядя при этом прямо на Чонхо. — И как, по-твоему, она это переживет? Совсем головой не думаешь?   — Дорогой! – Испуганно ахает госпожа Чхве. — Зачем ты так?..   — Все в порядке, мам, – сощуривается на отца он. — Папа просто волнуется за то, что кто-то из нас переживает разлуку. Впервые такое вижу: боюсь спугнуть момент.    — Чонхо! – Эмоционально всплескивает руками госпожа Чхве. – Ну, что такое?!   — Что – «что»? – Неодобрительно качает головой ее муж. — Его хорошее воспитание, не иначе.    — Донгюн, господи, ну прекращайте! – Уже кричит госпожа Чхве, указывая на дрожащую как осиновый лист дочку. — Вы пугаете Юну!   — Малыш, – снова делает попытку обнять девочку мужчина, – ну, не плачь…   — Не надо…   — Я сказал, – сжимает кулаки Чонхо, – не трогай ее!   — Соблюдайте, пожалуйста, тишину в больнице! – Перебивает их строгий женский голос, а потом дверь в кабинет приоткрывается. — И, кстати, мы закончили. Можете зайти…     Чонхо задушено хрипит, наклоняясь вперед и обхватывая себя руками за плечи. Перед глазами все ещё стояла картина лежащего на кушетке Мару и бурно залившейся слезами Юны, когда та увидела своего уснувшего навеки любимца. Госпоже Чхве пришлось спешно везти девочку домой – так сильно та плакала, а он, Чонхо, распадался на части, вспоминая полный обиды и горя взгляд сестры. Они остались втроем с Ёсаном и господином Чхве: к слову, последний как раз выходил из кабинета, мило беседуя о чем-то с их ветеринаром. Чонхо чувствует, как сжимаются его кулаки, когда он видит улыбку на отцовском лице: ах, весело тебе, значит? Но не успевает эта мысль укорениться в его сознании, как женщина, словно споткнувшись, резко останавливается и смотрит прямо на Ёсана.    — Привет, мам.    — «Мама»? – Удивленно округляет глаза господин Чхве и переводит взгляд с одного на другую. Улыбка на его лице становится ещё шире, когда он, радостно щелкнув пальцами, тычет в сторону Ёсана. — Теперь я понял, где тебя видел! Вы же с госпожой Кан – одно лицо!   — Что ты здесь делаешь? – Проигнорировав последнюю реплику господина Чхве, спрашивает женщина у Ёсана.    — Я пришел с ними. Мы с Чонхо тоже знакомы.    — Вот как, – кивает врач, – понятно. – По ее лицу видно, что она усиленно подбирает тему для дальнейшей беседы. — И давно?   — Мы с ним в одной группе.    Щеки госпожи Кан окрашиваются ярким румянцем, и она поспешно отводит глаза, но Чонхо даже со своего места видит промелькнувшее в них замешательство.    — Да, верно, ты говорил. Я совсем не смотрю телевизор – времени нет, поэтому…    — Да ладно, мам. Я привык.    Повисшее между ними напряжение, казалось, можно было резать ножом, но тут господин Чхве, видимо, решил разрядить обстановку:   — А я тоже телевизор не смотрю. Говорят, излучение от них разрушает клетки головного мозга.    Чонхо хочется его ударить. Больно.    — Пойдем отсюда, – шепчет на ухо розововолосый и, вежливо раскланявшись перед старшими, утаскивает его за собой.    Они выходят на улицу, и только теперь, почувствовав свежий, после дождя, воздух, Чонхо вдыхает полной грудью. Раз, другой, третий…   — Эй, эй, – заметив его состояние, зовет Кан. Чонхо на это трясет головой и только плотнее сжимает губы: не станет он сейчас плакать. Нет, не на улице, не при всех... — Поехали домой.    Почти всю дорогу до дома они едут молча, и Чонхо крайне Ёсану за это благодарен, как и за его тихую, но такую нужную сейчас, поддержку. Розововолосый не лез с утешающими фразочками по типу: «все будет хорошо» и «не плачь», но напрочь отказался ехать обратно в общежитие, хмуро прописав ему согнутым пальцем в лоб за такое предложение. Да, Кан пропускал уже второй день тренировок, и, в отличие от Чонхо, у него не было уважительной причины, но он все равно решил остаться рядом. Это обескураживало и волновало одновременно. Заставляло влюбляться в него еще больше.    — Чонхо! – Взволнованно восклицает, едва они выходят из такси, госпожа Чхве. Наскоро обняв их с Ёсаном, она поворачивается обратно к Чонхо и кладет руки ему на плечи. — Пожалуйста, поговори с сестрой: она заперлась в своей комнате и не хочет выходить.    — Ты думаешь, – хрипло произносит он, – что она захочет говорить со мной? После того, что там было?   — Прошу, – произносит, умоляюще глядя на него, мать. Только сейчас Чонхо замечает потеки туши вокруг ее глаз, и ему становится совестно. — Я очень за нее волнуюсь.    — Хорошо.    Они заходят в дом: Чонхо сразу идет к Юне, но в комнату ему попасть не удается – девочка закрыла дверь.    — Юна, это я, открой.    — Нет, – всхлипывают по ту сторону двери.    — Пожалуйста.    Минуту-другую ничего не происходит, но потом слышится щелчок, и Чонхо, помедлив, толкает дверь, оказываясь в комнате сестры. Та уже успела соорудить импровизированный шалаш из стульев и одеял – как всегда делала, когда ей было грустно; и сейчас сидела в нем, обняв собственные колени.     — Не хочу говорить, – произносит девочка, когда он подходит ближе и присаживается на корточки напротив нее. Чонхо понимающе кивает: ему тоже совсем не до общения, но Юна ещё ребенок – нельзя оставлять ее сейчас одну.    — Понимаю.    — Вы мне соврали.    — Да.    — Нельзя врать о таких вещах.    — Да…   — Мне так плохо, – снова принимается плакать, спрятав лицо в ладонях, Юна. — Хочу, чтобы Мару был жив.    У Чонхо буквально опускаются руки, когда он видит слезы сестры. Как назло, все нужные слова напрочь вылетели из головы – ну, а что тут скажешь? «Я понимаю»? «Мне тоже плохо»? «Я тоже хочу, чтобы Мару был жив»?..   — Привет, – раздаётся совсем рядом голос Ёсана, а в следующий момент тот присаживается рядом с Чонхо и восхищенно осматривает шалаш. — Ух ты, выглядит очень уютно. Это господин Чхве сделал?   — Нет, – сквозь слезы улыбается ему девочка. — Я сама построила.    — Не может быть, – неприкрытому восхищению в голосе Кана позавидовал бы даже оскароносный актер. — А как?.. То есть, я понимаю, что невежливо воровать чужие идеи, но я ж не усну, пока не узнаю!   Вздохнув, Юна выбирается из своего убежища и тянет Кана за локоть, вынуждая подняться на ноги.    — Во-первых, – подведя гостя к задней части шалаша и приподняв одеяло, принимается загибать пальчики малышка, – тебе понадобятся одеяла и стулья. Во-вторых, книги. Много книг…   Изумлению Чонхо не предела, когда он видит, как по мере объяснения Ёсану премудростей строительного дела на щеках его сестры начинает расцветать самый настоящий румянец. Розововолосый слушает очень внимательно, и, видимо, искренне подкупает этим девочку – во всяком случае, та перестает плакать, а в движения и голос постепенно возвращается присущая ей эмоциональность. Проходит ещё минута – и на лице Юны появляется самая настоящая улыбка, когда Ёсан, решив закрепить полученный материал, демонстрирует свой вариант шалаша: с перевернутыми стульями и невесть откуда взявшейся гладильной доской.    — Ты все сделал наоборот, – честно пытается не рассмеяться, глядя на его творение, Юна, но надолго ее не хватает, потому что в следующую секунду Кан зачем-то кладет здоровенную кипу книг на гладильную доску – и вся конструкция с ужасающим грохотом рассыпается у них на глазах. — Я не так учила.     — Утомительное предприятие – это ваше строительство, – томно проведя тыльной стороной ладони по лбу, изрекает Кан.    — Ничего сложного. Ты просто ленишься.    — Но это и правда сложно!   — А вот, и нет!   — От ты какая, – смешно насупившись, произносит Ёсан. — А давай, я покажу тебе, как делается сальто, а ты повторишь с первого раза, давай??   Чонхо тихонько прыскает в кулак с выражения лица сестренки, но ещё больше его поражает сам Ёсан – особенно то, как легко и естественно получается у него отвлечь Юну от переживаний и слез. Конечно, все это ещё вернется, но пока у него есть возможность побыть рядом с сестрой… Хотелось бы, чтобы она не плакала.    — А я могу залезть в тумбочку!   — А я – отжаться сто раз!   — А я – открыть глаза под водой!   — А я…   — А никто не хочет, – поднимает ладонь, пресекая балаган, Чонхо, – помочь запустить мне воздушного змея?     ***   

 Этот отрывок читать под:

Alan Walker & Ava Max – Alone

    — Летит!..    Пронзительный крик Юны слышен, наверно, аж на другом конце Сеула – во всяком случае, на них оборачиваются все посетители парка, где они сейчас находятся. Чонхо уже приподнимает брови, собираясь осадить бесстыдно тычущего в них пальцем незнакомого ему парня, как чувствует мягкое прикосновение к своей руке. Ёсан рядом: смотрит прямо на него, слегка наклоняет голову набок, улыбается, демонстрируя свои трогательные, похожие на подушечки жевательной резинки, зубки – и Чонхо снова чувствует, как напряжение и злость из его тела испаряются, стекая куда-то в землю. Одно дело – быть рядом в радости, но Кан буквально проходит вместе с ним все семь кругов Ада. И продолжает поддерживать и направлять, когда он, Чонхо, оступается. Продолжает уверенно вести за собой, когда кажется, что пол – это лава и ступить, не сгорев, совершенно некуда. Продолжает чувствовать его. И все же одна мысль не дает ему покоя. Да, та самая.    Ёсан правда теперь с ним? Правда… никуда не исчезнет?   — Держи, – спускает его с небес на землю розововолосый. В руках у него – катушка с натянутой до предела нитью, которую он на полном серьезе сейчас протягивает ему, Чонхо.    — Ты хочешь, чтобы я?..   — Да, – одними уголками губ улыбается Кан, снова глядя так, что сердце сбивается с привычного ритма и начинает томительно трепыхаться: точно как развевающиеся над головой ленты воздушного змея в виде огромной лазурной бабочки. — Только чтобы она полетела – ты должен бежать.    Чонхо медленно моргает, с трудом оторвав взгляд от его лица, смотрит наверх. Осеннее небо было пасмурным, и ветер дул как раз такой, как надо, но без движения змей и правда начал терять высоту, стремительно снижаясь.    Он делает несколько быстрых шагов, понимая, что движется в верном направлении, когда почти упавшая ему на голову бабочка, поймав потоки воздуха, сначала замирает в одной точке, а затем начинает набирать высоту. Чонхо ускоряет шаг, переходя на бег – и бабочка, почувствовав ветер, стремительно несётся ввысь, мерцая ультрамариновыми лентами. Люди в парке – все, сколько было, поостанавливались, наблюдая за воздушным змеем: кто-то, приложив руку козырьком ко лбу, просто любовался, кто-то кричал – может, давал совет, а кто-то вовсю снимал видео, чтобы потом показать родным и близким.    Все это Чонхо видит и слышит, но словно бы издалека. Он уже не бежит – летит, не чувствуя ног, пока перед внутренним взором сменяются, подобно калейдоскопу, все увиденные за последние несколько часов картинки: взволнованная и испуганная мама, залитое слезами лицо Юны, нахмуренные брови и кривая усмешка отца… И Мару – конечно, Мару, басистый лай которого больше никто из них не услышит…   — Еле догнал, – раздаётся откуда-то сбоку, и в следующую секунду вокруг его запястья смыкаются изящные прохладные пальцы. — Ну что, назад?   Ёсан машет отставшей от них Юне и проворно отбирает у него катушку. Теперь, когда обе его руки заняты, помочь себе и убрать упавшие на лицо волосы он не может, поэтому лишь беспомощно трясет головой, а Чонхо снова влипает, и снова – намертво, потому что он ослеплен. То, что Кан, без преувеличения, прекрасен – не требующая доказательств аксиома, но когда он вот так, едва касаясь травы под ногами, бежит, а все эти воланы и тесемки на его воздушном топе мерцают, перекликаясь с крыльями бабочки над ними – он...   — Ёсан, я…   На мгновение затянувшие небо тучи расходятся – чтобы выглянувшее из-за них Солнце, прошив насквозь крылья бабочки, напрочь запуталось в локонах цвета лепестков вишни.    — Так красиво летел, – мечтательно вздыхает, принимая протянутую Ёсаном катушку обратно, Юна. — Чонхо, а у тебя уши – красные. Лучше сядь, отдохни, а змея я сама запущу.    Хихикнув над выражением его лица, девочка разбегается и, поймав ветер, задирает голову, любуясь взлетающим змеем. Ёсан, глядя ей вслед, улыбается; улыбается так нежно, что теперь уж сердце Чонхо не выдерживает. Окончательно.    Ухватив парня за рукав, он тянет его на себя. Вокруг них по-прежнему полно людей, совсем рядом носится Юна, но Чонхо ни капли не стыдно за то, что он собирается сделать. Он заправляет выбившийся из прически Ёсана локон ему за ухо, укладывает руки на стройную талию парня, после чего склоняет голову ему на плечо.    — Люблю тебя, Кан.