Приручение пантеры

      Антон раз пять просыпался ночью, несколько минут поглядывал на погружённую во мрак комнату, потягивался, проверял, что его не гонят становиться человеком, изменял свою позу и вновь засыпал. Ему ничего не снилось. В голове его было пустынно, свежо и умиротворённо. Когда утром его начинает поглаживать по крупной голове тёплая рука, он спросонья бодается о неё и издаёт полусонный мяу, как бы говорящий: «Да, вот так, вот здесь, продолжай, не останавливайся, мне всё нравится». Он чихает, прикрывает морду лапами и, прищурившись, осматривает наступающий день.       — Ты достаточно был пантерой, — хрипловато по утру говорит Арсений, левой рукой уже снимая блокировку с телефона. — Становись человеком.       Как бы ни было велико нежелание это делать, Антон, не медля, превращается в человека, потягивается, хрустит спиной и заводит руки за спину. Всю процедуру подъёма он просто обязан повторить во втором облике, иначе собственная натура расстроится, а себя расстраивать он не любил, и так слишком много ограничений в жизни. Это утро началось прелестно, настроение в Антоне царило лишь одно — озорное, но послушное. Не то детское, когда хочется юлить, нарушать покой других и творить всякие запретные вещи, а то озорство, которое журчит во всём теле и выдаёт на лицо искреннюю улыбку, становящуюся синонимом слова «радость».       — Не прощу себе, если не попробую. Можно? — говорит Антон, кладя ладонь Арсению на бедро. Делает это он без смущения, глазами и кивком показывает на пах.       Арсений мычит, прикрыв глаза, машет рукой и продолжает что-то делать в телефоне.       — У тебя не так много времени на эксперименты, так что не затягивай, — говорит он.       Такой ответ Антона более, чем устраивает, и побуждает к действиям: накрыть область паха рукой и помять, нащупав бодрый, вставший вместе с хозяином член. От прикосновений член твердеет ещё больше, распаляя в Антоне появившееся желание. Он побыстрее устраивается в кровати на животе между ног Арсения, поглаживает его по бёдрам, тазу, оттягивает трусы, спускает их пониже и порывисто берёт в рот настолько, насколько может пропустить с непривычки. Тяжесть на языке странная, вкус толком не ощущается, запах характерный, сложно сравнимый с чем-либо, но ощущать его вживую, а не представлять, Антону нравится безумно. Запах мужских выделений будит что-то первобытное, поистине животное в его грудной клетке. Он пытается быть услужливым, войти в какой-то ритм, уделить внимание не только стволу и головке, но и яичкам, особой точке под ними, но сыплется почти сразу. У него всего две руки и один рот, и помимо сосания с облизыванием нужно опираться на кровать, чтобы держать равновесие. Отсутствующий навык минета оскорбляет Антона — он сосёт с мыслью, что перед следующим партнёром поучится на бананах или всё-таки купит секс-игрушки. Подступающая к горлу тошнота во время попыток взять поглубже только больше расстраивает его и заставляет на чистом упрямстве брать каждый новый раз глубже или наравне с предыдущим.       Арсений кому-то звонит, телефон держит правой рукой, левую же невозмутимо кладёт Антону на макушку и начинает надавливать с определённым ритмом, временами заставляя брать то глубже, то выше. Антону нравится, что им управляют: можно не волноваться о правильности или неправильности, а просто отдать контроль и делать, как велят без всяких тяжёлых раздумий.       — Лёш, доброе утро. В котором часу там нужно быть? Мгм, да, понял. Хорошо, я через десять минут выйду. Давай, до встречи.       Антон отрывается от члена и, лукаво на него глядя, спрашивает:       — У тебя кинк на секс во время телефонных разговоров?       Арсений закатывает глаза, кладёт ему на голову руку, возвращая обратно к минету, и отвечает:       — Не люблю отвлекаться. Одно другому не мешает, значит можно совместить.       Спустя минуту он кончает, вцепившись пальцами в волосы, но вместо стона издаёт лишь громкий выдох. Антон сравнивает с прочитанными фанфиками и расстраивается, не понимая: это там всё такое гипертрофированное или он так плохо справился? Скудная реакция его удручает.       В любом случае своих фантазий он добился, опыт для сравнения появился, хотя бы этому он уже безумно рад. Да и его превосходное настроение от приручения и целой ночи во втором облике разрушить будет крайне сложно.       Арсений ободряюще ерошит его прядки, нежно шлёпает по щеке, прогоняя, и вполне себе ласковым голосом говорит:       — Одевайся, котёнок. Спасибо за чудесное начало дня. Надеюсь, ты меня вчера услышал.       — Так хочется продолжать лежать в твоих ногах… Я всё помню. Больше всего мне понравилась часть про сигареты. Давно хотел начать, но забыл про такой банальный и полезный повод.       Арсений вздыхает, встаёт и начинает одеваться. Лишних вещей с собой у него нет, даже зубной пасты и щётки, поэтому рот он только прополаскивает водой, в душ уже не успевает, приглаживает волосы одной рукой, другой орудует в телефоне. Антон одевается менее оперативно, по большей части наблюдая за ним. Пытается запомнить мельчайшие моменты, чтобы было, на что дрочить.       — Отца слушайся, экзамены сдай хорошо, чтобы хватило на переезд в крупный город, — говорит на прощание Арсений.       Антон кивает. Кроме этих напутствий он получает только лениво взъерошенные волосы. Без всяких поцелуев и объятий. Арсений садится в машину и уезжает. Не в закат: по полупустой широкой дороге мимо потрёпанного торгового центра в медленно просыпающийся день. Антон добавляет немного киношности моменту, провожая машину преданным взглядом. Фанат всё-таки.       Домой не спешит, но и нигде не задерживается. Идёт по улице припеваючи, проходит минут десять, вызывает себе такси. Самое дешёвое, на которое хватает оставшихся со вчера денег. Подъезжает к дому.       Во дворе по-утреннему тихо. Пробегают знакомые кошки, идёт женщина с коляской, у подъезда стоит безымянная вечно недовольная бабушка, трясущаяся от малейших движений.       Весь мир теперь под объёмной пеленой, такой же обширной, какими в грозовую или просто дождливую погоду становятся облака, насыщаясь до облика туч. Антон замечает, насколько легко дышится, точно лёгкий дождик в самом деле недавно прогулялся по округе или до сих пор едва уловимо капает, не показываясь слабому человеческому глазу.       Походка Антона становится прыгучей, изнутри его распирает желанием мурчать, петь, свистеть, просто кричать неагрессивным свободным криком, каким кричат люди на концертах, подаваясь бешеной энергетике царящих вокруг рейвов и оглушающей музыке.       Пелена эта, в отличие от пасмурной погоды, весьма светлая и улучшает в нём настроение, а не утяжеляет его, как порой бывает, когда хандра или злоба нападает на тех, кому приходится идти на работу под дождём.       Сохраняя на лице мечтательность и невозмутимую очаровательную улыбку, Антон предстаёт перед своими завтракающими домашними. Сначала вся кухня молчит и вытягивает жадными взглядами ответы на невысказанные вопросы и следы прошедшей вне дома ночи. Первой отмирает мама.       — А вот и ты, дорогой! Кушать будешь? — заботливо спрашивает она, поднимаясь.       Антон, не задумываясь, отвечает положительно и проплывает к ним.       Аппетит в нём просыпается соответствующий своей второй натуре, так что после дюжины жирных крупных сырничков со сметаной он догоняется тремя бутербродами с толстыми слоями сыра и копчёной колбаски и лезет после них за имбирными пряниками с сахарным печеньем.       — Рассказывать будешь? — спрашивает сестра, ставя на стол чёрный цейлонский заваренный чай.       Антон делает глубокий вдох, впитывая в себя весь аромат, одобрительно кивает, но совсем забывает про вопрос Алины, уходя в себя и своё бескрайнее воображение, лишённое всяких конкретных образов. Впервые ему просто хорошо, без страхов, без желания вечно огрызаться. И щемящее грудь чувство поласкаться, разбуженное в нём немногим ранее, овладевает его телом и всем сознанием.       Вновь устроившуюся тишину нарушает отец: он прочищает показательно горло, делает один глоточек чая и спрашивает:       — Ты был с кем-то?       Антон смотрит прямо ему в глаза, наконец не ощущая удушающей злости и раздражительности от вопросов отца, и абсолютно мягко и покладисто отвечает:       — С бэндиком. И просто охуительным человеком, как я заметил ещё по первым фильмам, между прочим!       Немного повыёживаться ему всё-таки хочется, но эту черту так просто не исправить — её можно только больно вытравить, а для этого нужно чересчур много времени, сил и банального желания заниматься подобным перевоспитанием у какого-нибудь третьего лица.       — Да ладно? — восклицает Алина и тянется к нему через весь стол. — Ты серьёзно, братик? Арс всё-таки бэндик? И как? Что у вас было?       — Всё было, — с максимальным удовольствием отвечает ей Антон, расплываясь в широкой улыбке. Он ест сладкое, посматривает за реакцией близких, обводя всех за столом чуть прищуренным хитрым взглядом.       — Я не верю в такие совпадения! И как у тебя это получилось?! — продолжает восхищаться Алина.       Короткий рассказ с небольшими личными вставочками Антон всё-таки совершает, делится и перепалкой на самой встрече, где они «принюхивались» друг к другу, и своим поведением в отеле, и тем, как за это поведение его наказывали приручением, и тем, как хвалили за послушание.       Проговаривать, будто переживать всё случившееся заново, ему нравится безумно, весь рассказ выходит эмоциональным и тёплым, немного по-детски сбивчивым, но от того не менее прекрасным в глазах Алины, давно мечтающей о своём собственном бэндике и хотя бы одной подобной «сессии». Только энтузиазма в ней от жестоких моментов рассказа несколько убавляется: она пугается и хмурится, пожёвывает губы и сильно ёжится на моменте с окунанием в воду — для неё это было на грани допустимого, и непонимание того, как Антон может так радоваться подобным издевательствам, отображается по итогу на её лице ярче всего другого.       Сам Антон эту часть приручения, уже опосля, конечно, считает одной из самых полезных и, так сказать, приятных, потому что именно после окунания в воду он полностью отдался чужим рукам. Нет, безусловно, и первая часть была важна, но вторая просто полностью поглотила, очаровала, приковала и заставила, грубо, жестоко, но эффективно, подчиняться. Она сломала в нём стержень агрессии и хоть какой-нибудь самостоятельности. Антон находился в чувствах глубокого почитания, уважения и восхваления Арсения. Между ними точно особая связь появилась, очистившая его от всех проблем. Рассказ его потому получился очень эмоциональным и благоволящим жестокости с ним приключившейся.       — Арс сказал мне в Москву поступать, типа там бэндиков много, — говорит Антон самозабвенно, потом, неожиданно вспомнивший, добавляет: — И курить! Он сказал, что это поможет себя сдерживать! Пап, дай денег на сигареты! Я много не буду, честно. До четырёх в день, он так сказал.       Антон только сейчас замечает странно задумчивый взгляд отца, слишком тяжело опущенные брови и переплетённые вместе, как у великого заговорщика, пальцы, закрывающие бо́льшую часть его рта и подбородка.       — Хорошо, — спустя секунд двадцать-тридцать подобных раздумий отвечает отец и внимательно-строго заглядывает Антону в глаза. — Ты говорил, что совсем не мог сопротивляться его чарам, да?       Антон довольно кивает пару раз.       — И он почти ничего не проговаривал вслух и редко показывал жесты.       — В основном, да. Я вообще не замечал, когда он на чары переходил. А что?       — Высокого уровня были чары, получается?       — Я откуда знаю. Эффективные. Всё, что могу сказать. Ты меня чарам не обучал, поэтому понятия не имею. А вот Арс говорил, что и пантере надо чары изучать, между прочим!       — Не мне тебя учить, — закрывая тему, резко отвечает отец. — Мы тебе поможем с поступлением — идея здравая. Но в будущем не встречайся с бэндигерами, столь же легко применяющими чары.       — Почему? Это ведь самый безопасный для меня вариант, разве нет? И для окружающих, — чуть тише говорит Антон, ощущая по отцовскому виду какую-то неправильность в собственном высказывании, но совершенно не понимая, в чём конкретно она состоит.       — С такими людьми лучше не знаться, — в таком же давящем, закрывающем разговор тоне отвечает отец, после чего делает невозмутимый медленный глоток чая.       — Но почему?       — Антон.       От своего имени Антону становится не по себе. Он закрывает открывшийся для споров рот, поджимает крепко губы, отворачивает в сторону голову. Настроение немного портится, но перечить, ругаться, бунтовать желания не появляется. Пока что нельзя, пока что это ощущение запрета держится за грудную клетку, давит, напоминает, утихомиривает. Только вот аппетит пропадает тоже. Скоро Антон молча покидает кухню, идёт в комнату готовиться к экзаменам, и делает это дальше почти каждый день.       Он может прогулять уроки, прийти ко второму или вовсе остаться дома, ему это родители разрешают, потому что цель у всего благая — подготовка к успешной сдачи экзаменов. Чтобы хватило на бюджет в какой-нибудь московский ВУЗ. Платное отделение для их семьи слишком дорогое, а вот бюджет и общагу позволить себе они ещё могли. И Антон это прекрасно понимал, он помнил слова Арсения, он стремился в Москву, как когда-то стремился на фан-встречу. При этом его совершенно не интересовал изучаемый им предмет, большая часть накопленных знаний вообще испарилась на следующий же день после дня экзамена.       И его трудолюбие с целеустремлённостью окупились. Баллов хватало на поступление в какой-то средненький ВУЗ по направлению менеджмента. Недалеко от здания учебного заведения, всего в две станции автобусом, располагалось высокое ободранное общежитие, огороженное чёрным забором. Своим видом общежитие говорило: во мне просто живут. Без комфорта и уюта, не потому что тянутся к знаниям, а потому что надо, так правильно, так сказали родители, так сложились обстоятельства. У каждого была своя причина, но громкая музыка, шум, вечная ругань, бутылки, окурки, треснувшие окна, побитые неспавшие физиономии — открыто и честно заявляли — никому это не нужно для знания. И Антону не нужно.       В Москву его провожают всей семьёй. На перроне он очень долго обнимается со всеми, даже с отцом, целует мать, отбивает кулачок за кулачком сестрёнке, а головой находится где-то в пространстве, между прошлым и будущем, но не в настоящем, а в воображаемом мире, состоящим только из эмоций.       Ему уже представляется, как он будет ходить по клубам и цеплять бэндигеров одного за другим, как заведёт новых друзей и знакомых, как попробует алкоголь и все марки сигарет, как будет прогуливать, а потом слёзно умолять преподавателя оставить его на бюджете. Своего будущего он никогда не видел, будто это понимание — долго не проживу — отравляло его душу с самого младенчества. Когда у всех вокруг спрашивали: «кем ты хочешь быть, когда вырастешь», Антон непонимающе пожимал плечами. И чуть не отвечал, по детской наивности, на этот вопрос: «живым, довольным и приласканным».       Характер не позволит ему работать — любой стресс может привести к непредвиденному инциденту. Учиться без присмотра бэндигера тоже будет сложным, даже невыполнимым занятием. Антон это понимает, как бы не хотел на самом деле понимать. Вид за окном поезда ему нравится безумно. Там лес и свобода, там куча запахов и еды, можно спокойно быть собой, точить о деревья когти, гортанно мяукать, кувыркаться, прыгать, лазить по деревьям, купаться в прохладной водичке. Там, за окном поезда, та жизнь, о которой мечтает заключённая в него дикая кошка. Эти мечты под замком и запретом, но всё равно постоянно просвечиваются и дают о себе знать.       В смятении, страхе и приступе безысходности, ощущая падение с огромной высоты, Антон закрывает шторки, затыкает уши музыкой и ложится спать. Он ни с кем не общается по пути. Ему плохо, тоскливо и просто грустно от того, что он теряет своих родственников, что у него сейчас никого не будет, а самое для него некомфортное и пугающее — за ним не будет присмотра. Даже отцовского, который был уже будто бы для галочки, ведь давно перестал с ним справляться, но теперь даже его не будет за спиной. В кои-то веки ему придётся за собой следить. Жёстко обрывать неправильные мысли и желания.       Если на перроне он мечтал о будущем и грезил, как всё будет легко и приятно, в вагоне он загнался совершенно. По приезде на нём не было лица, всё тело знобило от пережитых эмоций, в голове была липкая темень, на лице — растерянность.       Он сразу идёт кушать, чтобы хотя бы едой насытить свой организм приятным. Нужно разгрузиться. После большого сезонного чизбургера ему, и правда, становится чуть полегче. Отзванивается родителям, сестре, всех целует. Наконец бодрится и просыпается окончательно. Пелена меланхолии спадает с головы и плеч, позволяя увидеть мир, а именно московские оживлённые улицы во всей их красе.       В сравнении с местами, где у него прошло детство, выглядит всё здесь богато. Аккуратная ровная плиточка, ухоженные машины, наряженные во всё дорогое люди, старые хорошо отреставрированные здания, чистые приветливые магазинчики и кафешки и всё в таком духе. По крайней мере такое встречалось на попадающихся ему улочках. В Москве другой ритм жизни. Нет того спокойствия, некой интимности, простоты и душевности. В воздухе искрит напряжение жизни. Большинство идёт быстро. У многих лица либо недовольные, либо нейтральные, а те, кто прогуливается не спеша, не замечают других, будто находятся в вакууме: они веселы, бодры, улыбка делает их красивыми и молодыми. Куча запахов, цветов и контрастов врываются Антону в голову и поражают его.       Столица не просто живёт и дышит, даже не просто благоухает, она вечно бежит какой-то марафон, по крайней мере в её сердцевине именно так. И это перехватывает дух, это будоражит. Антон начинает верить, что здесь у него всё получится, он найдёт себе нужного человека. Выживет. Жизнь не просто пойдёт по маслу, а поскачет галопом в счастливое будущее.       Здесь хочется верить, и Антон слепо за этим следует.       В общежитие он приезжает ближе к вечеру, обходит его всё сверху донизу, изучает территорию, знакомится с ближайшими соседями и случайными ребятами, пока устраивает себе перекур. В отличие от вокзала здесь потише и поспокойнее, но всё равно своя какая-то особая атмосфера не покидает это место. Общежитие кажется каким-то особенно отчуждённым от окружающего мира зданием. Или оно только пытается таким выглядеть.       Фотографии и отзывы оказываются верными: общежитие выглядит именно таким, каким оно описывалось ранее. Этажи все побитые, не особо ухоженные, хотя в душевых всё достаточно прилично, и консьержка выглядит достаточно миролюбиво, представляется довольно редким в нынешние времена именем — Агафьей. Полностью — Агафья Валерьевна. Возрастом это человек уже своё поживший, располневший на домашней выпечке, с ослабевшим здоровьем и очень приветливой материнской улыбкой. Первое, о чём начинает говорить Агафья Валерьевна по знакомству, так это о своём сыне, который не так давно женился и нашёл хорошую работу в IT-компании. О своём отпрыске она говорит без умолку. Антон первое время её терпеливо слушает, но, как только выпадает повод, убегает поскорее обратно в комнату. Слушать про чужую обычную жизнь ему не нравится.       Осваивается в Москве и общежитии он относительно быстро — за неделю. Заводит много поверхностных знакомств, устраивает с Агафьей Валерьевной хорошие отношения, изучает окрестности, выясняет отношение местных к пантерам, уточняет места для знакомств и отдыхает от опеки семьи.       На первую «охоту» за бэндиком идёт спустя две недели с приезда, предварительно поизучав отзывы в интернете. Ему боязно. Несмотря на дерзкий характер, в первую очередь Антон всегда стесняется. Общительность в нём мера первично вынужденная и по-настоящему раскрывающаяся только в кругу знакомых людей. Именно поэтому ему всегда очень важно познакомиться, а лучше, чтобы его познакомили с кем-то. Но среди новых знакомых никто не показал свою принадлежность ни к пантерам, ни к бэндигерам, так что действовать Антону приходится самостоятельно.        Первый клуб он посещает без каких-либо надежд, сам от себя скрывая, что надежда всё-таки есть, и она огромна. Клуб выглядит с ног сшибательно, он кричит о себе, зовёт всех в себя, дразнит высокими ценами и очень любит молодых людей, желающих выпить. В общем, место по итогу оказывается прикольным, но, к сожалению, в нём Антон ловит свою первую неудачу. По прошествии шести часов он уходит домой с ничем, так и не попробовав ни выпить, ни хорошего приручения.       А ему уже плохеет. Без отца он сходит с ума, постоянно себя накручивает, боится, что не справится. Это сейчас пока относительно легко. Нет давления, нет учёбы, злословные новости на время отступили, никакого яркого порицания. Только вот ощущения подчинения постепенно стираются, остаются только воспоминания. Безусловно эмоциональные, но всё же бесполезные. Всё чаще в своей комнате, куда пока ещё никого ему в соседи не подселили, ему хочется рычать и царапаться. Он по-звериному устраивается в кровати, «копает» матрас, бодается об подушку, ластится воображаемой руке. Помимо этого он часто голоден. По-звериному голоден. Он хочет сырого кровавого мяса. Картинки об этом застилают ему глаза. Слюна во рту выделяется во много раз сильнее нормы, и простая дешёвая котлета, слепленная по большей части из хлеба или какой-нибудь сои, встаёт ему комом в горле.       Страх сорваться и хотя бы на минутку превратиться в пантеру без чьего-либо присмотра перевешивает аналогичное желание. Его разрывает. Он идёт в клуб и на следующий день, и на следующий, находясь уже в каком-то отчаянии. Часто огрызается на всех, кто проходит мимо него, случайно задевая, или просто «неправильно» смотрит.       В один из дней, когда он слышит от какого-то молодого паренька, не больше двадцати пяти лет, фразу:       — Не рычи, киска, — в его мозгах что-то щёлкает. На тело нападает секундное оцепенение, и дальше он говорит бездумно.       — То, что здесь тесно, не значит, что кошке надо наступать на хвост, валенок ты тупорылый.       Кошке. На хвост. Он соглашается. За его злобой стоит просьба. Услышь, пойми, окажись нужным. Парень немного удивлённо поднимает брови. Он вроде бы и озадачен, но очень скоро на его лице появляется интерес. Сперва он будто бы осторожно, но потом так, словно в своём праве, подходит к Антону ближе, перекидывает через его плечо руку и говорит на ухо:       — А хвостик чёрный?       Антон замирает. На секунду всё его тело падает сквозь пол и резко возвращается обратно, в исходное положение, разрешая наконец вдохнуть. Это очень опасный момент признания первому встречному. Очень волнительный и взвинченный до предела наступающей ломкой по превращению момент.       — С какой целью интересуетесь? — отвечает он нервозно, строя из себя какую-то дорогую обиженную девицу.       — Не вст… — парень вдруг прерывает себя, прочищает горло и во много раз тише, так что через клубную музыку едва слышно, говорит: — не встречал ещё пантер вживую, кроме матери. Меня, кстати, Лёшей зовут.       Фейерверки стреляют Антону в голову вместе с разочарованием. Он представляется, но не понимает, точнее не может решить, стоит ли продолжать общение. Без опыта подчинения рассчитывать на то, что этот паренёк знает хотя бы заклинания второго уровня, глупо. Но Антону слишком хочется перевоплотиться, поэтому он затевает разговор, предлагает покурить и недоумённо смотрит, когда Лёша в свою очередь предлагает выпить.       Действительно, хорошая идея дать дикому зверю то, что сносит нахер все тормоза.       Антон терпеливо отказывается, ничем это не объясняя, — хотя такому зелёному бэндигеру не мешало бы узнать о правилах безопасности, — кусает губы, и в итоге, переступая через себя, просит подчинения. Это происходит уже на улице, недалеко от клуба, в ночной тишине, без лишних глаз, пока они оба курят.       — Охуеть, — первое, что говорит Лёша. — Я не думал, что вы сами о таком просите. Это ведь… Ну, я ведь тебя не гладить буду, понимаешь?       Антон смотрит на него, как на придурка, вздыхает и, ощущая подрагивания собственных конечностей, отвечает:       — Прекрасно понимаю. Даже прошу, чтобы это было на твою максимальную силу и фантазию.       Лёша присвистывает, обводит его всего глазами и с энтузиазмом соглашается.       — Только я с родителями живу, — говорит он. — Отец не поймёт, если я в дом парня приведу.       — А я в общаге. Там всё слышно, — со вздохом говорит Антон.       — Слышно? А, ага, да, наверное. Ля, отель, наверное, слишком дорого, но похуй, пойдём.       Они ищут самый дешёвый отель или какое-то его подобие, чтобы забронировать на ближайший час или два. Через полчаса едут в метро, через час оказываются на месте. Время проходит довольно незаметно, на улице уже совсем темно, на часах не первый час ночи. Здание оказывается совсем небольшим, скучным снаружи, каким-то по-простому сделанным внутри. Несмотря на время, вокруг достаточно шумно. Этот факт отчего-то немного успокаивает Антона. Как только они оказываются в номере, он падает лицом на кровать и про себя молится, чтобы его новый знакомый начал действовать, но вместо этого Лёша опускается с ним рядом и выдаёт глубокомысленное:       — Прикольно.       Антон тяжело глядит на него.       — Что «прикольно»?       — Никогда у меня такого не было. А ты… ты хочешь, чтобы я тебя, типа, избил или как-то магией задавил?       — Что хочешь, главное разреши мне потом стать пантерой.       — А могу запретить? — с воодушевлением уточняет Лёша.       Антон стонет, вновь впечатываясь лицом в постель, сдерживает себя от превращения, параллельно ругая за то, что согласился на это. Ему не хватает кого-то вроде Арсения, сразу понявшего, что с ним делать и сделавшего это без лишних вопросов. Но у Арсения, видимо, был богатый опыт общения с пантерами, а здесь опыта не было совсем.       — Я — ягуар, — говорит устало Антон. — Наверное, нам лучше разойтись сейчас.       — Вау, ты ещё и ягуар? У меня мама леопард. Вы внешне сильно отличаетесь?       — Хочешь посмотреть? — огрызается Антон, вновь поднимая на него недовольный взгляд. Он клацает зубами, производя ожидаемый им эффект.       Лёша хмурится и отклоняется от него.       — Ты чего такой резкий дохуя? С этим ведь не шутят. Вы ж это, и загрызть можете.       — Только щас допёрло?       — Я… Я могу попробовать? — говорит он с сомнением, после чего поджимает губы, наконец окончательно понимая, на что согласился. На игру со смертью. Понимание отражается на его лице, делая его серьёзным и немного испуганным. Антон с интересом наблюдает за этими метаморфозами, махая кончиком воображаемого хвоста, и всё тяжелее удерживает себя от превращения. Бэндигер ведь рядом — зачем сдерживаться?       Голодная пантера в нём очень уж хочет загрызть предмет раздражения и наконец погулять. И Антон с каждой минутой чувствует всё меньше неправильности в этих мыслях. Он поддаётся им, соглашается с ними, очаровывается их привлекательностью.       Лёша поднимает на него ещё более настороженный взгляд и неловко что-то начинает писать в телефоне. Его пальцы прыгают по выведенной на экран клавиатуре так, словно каждый раз касаются лавы или раскалённого металла.       — А когда у тебя последний раз был бэндик?       По сути, думает Антон, с отцом они больше не проводили «подчинения», не было ни физических наказаний, ни даже магических, как раньше, когда во втором облике отец лишал его возможности дышать, стоять или вырубал. Он пользовался тем, как подчинил его в последний раз Арсений, поддерживал этот эффект, но напрямую не влезал в него, только следил со стороны и командовал «обратно» — эта команда до сих пор вызывает похолодание в затылке у Антона, — когда считал нужным вернуть его в человеческий облик.       — Месяца четыре, вроде.       Лёша мычит в ответ, но ничего больше не говорит и не спрашивает, в основном пишет, лишь порой нервно косится в сторону Антона, секундно поджимая губы. Антон в свою очередь лежит вольно, уже практически полностью ощущая себя дикой кошкой и думая, как она. Он себя не сдерживает, но не превращается и не набрасывается лишь по той причине, что ему спокойно. Пантера пригрелась на солнышке, наблюдая за своей добычей, прекрасно понимая — бежать той некуда. Минутой позже, минутой раньше, но этот человеческий кабанчик окажется у неё в пасте и всё тут.       В подобной атмосфере проходит полчаса. Потом дверь неожиданно открывается, в номер практически влетает высокий подкаченный мужчина, причёской и цветом волос похожий на Лёшу. Для Антона его появление становится сигналом к действию, он вскакивает с кровати, моментально начиная превращаться в пантеру, и сразу кидается на незнакомца. Он успевает долететь и повалить мужчину на пол, придавить его, но и сам чувствует давление, будто бы находится на огромной высоте. Все внутренности магнитом тянутся вниз, даже шаг даётся с трудом, желудок скручивает, а запеленённые жаждой глаза наполняются кровью.       Сила среднего уровня. Антон может с ней бороться, и у него это получается: и шаги, и рычание, и даже попытка поцарапать тяжёлой лапой выходит у него успешной — брюки незнакомца теперь разодраны в коленях, они краснеют, приобретая яркий железный запах крови. Пантера сглатывает от этого прекрасного, просто божественного для неё аромата, хочет большего, полностью разодрать, насытиться свежим мясом.       — Чё стоишь, помогай, блять! — кричит мужчина.       Слова Антон не понимает, для него это внешний раздражитель и не более того. Шум, который нужно нейтрализовать, истребив причину его появления. Сзади он слышит ещё один шум, ещё одни слова, потоком сливающиеся в один неинтересный и, главное, ненужный ему ком. Отвлекает. Непонятно, на кого накидываться первым. Решает всё же на первую цель. Добить её. К тому же от неё исходит больше угрозы, да и внешне она крупнее. А это повод.       Но наброситься у него не получается. Очень много энергии теряется в процессе. Лапы тяжелеют, тянут к полу. Неудобно. Раздражает. Распаляет. Утомляет. Подобное продолжается где-то полчаса. Целых полчаса одно и то же — он старается наброситься, но у него выходит это плохо. Цель от него отходит, отползает, отпрыгивает, да что угодно, а он только готовится напасть ещё раз, и ещё, и ещё. В конце концов он вымотанный падает на пол, недовольно помахивая хвостом.       Лёша с незнакомцем начинают проговаривать какое-то заклинание в один голос, энергично машут руками, смотрят настороженно и тяжело дышат. Они едва держатся на ногах, но всё же держатся. Потому что иначе умрут, и оба это понимают. Антону становится практически невозможно дышать. Злость быстро проходит, потому что воздух скоро возвращается в лёгкие, а вот голову посещает… нечто вроде головокружения, но не совсем оно. Скорее расслабленность. Как от заклинания на усмирение первого уровня. Вероятно, это оно и есть. Вместо мучений с кислородом приходят трудности с конечностями. Антон будто придавлен, ему сложно пошевелиться. Возможно, но сложно. Лапы начинает ломить, хвост словно отваливается до короткого обрубка, на шею надевается железный ошейник, удерживающий его на полу.       Неприятно, но не так раздражающе, как нехватка кислорода. Да и в целом Антон устал, ему хочется отдохнуть. Он подчиняется этим оковам. На время. В их силу он не верит. Он сильнее. Это просто пауза. Вынужденный отдых. Он думает так, так думает пантера в нём.       Лёша с незнакомцем это знают, поэтому действуют быстро и очень осторожно.       — Обратно, — говорит незнакомец.       Ключевое слово всех бэндигеров. Антон скалит пасть и раз наотмашь бьёт хвостом по полу. Чёрный рычащий коврик из пантеры явно выглядит опасно в их глазах. Пантере льстит страх. Съесть бы их, и того, что поменьше, и того, что побольше, только вот лень какая-то неподъёмная навалилась. Но, как только лень пройдёт, завершить начатое не будет проблемой, рассуждает про себя кошка.       — Обратно.       «Так уж и быть», решает Антон. Он превращается в человека и первым делом зевает, потягиваясь до хруста в спине.       Незнакомец обессиленно припадает спиной к стене, руки упирает в колени. Дышит тяжело. Антон с любопытством наблюдает за ним, продолжая сидеть на полу. Судя по внешнему виду — Лёшин отец. Да и кому, если не родственнику, тот мог написать в столь поздний час, прося о помощи?       — Я тебе сколько раз говорил держаться от всего этого подальше, — басит мужчина, кося в Лёшину сторону укоризненный взгляд.       — Но у тебя ведь есть пантера.       — Алексей, — рявкает тот.       — Пап, я не думал, что всё будет именно так.       — Ты вообще не думаешь! И ладно с какой-нибудь девушкой-леопардихой связаться, это ещё ладно. Но я тебе сколько раз говорил: не приближайся к ягуарам. Прости, парень, — говорит уже мягче мужчина, глядя на Антона. — Семейное. Ты тут не при чём.       Антон хочет ответить, как говорит пантера в нём. Что-то вроде: «да не парься, мне понравилось, давай ещё разочек», но сдерживает этот порыв, морщится, вспоминает боль, слова, ощущения от подчинения Арсения. Пантера недовольно затыкается. Жить можно. Антон говорит:       — Отчасти виноват. Он говорил, что не встречал пантер. Плохой вариант был. Просто… я устал без превращения.       Мужчина на короткое время поджимает и так тонкие губы, кивает, и с ещё большим недовольством смотрит на Лёшу.       — Чё стоишь? Порядок наводи пока. А мне надо раны обработать.       Порезанное колено, немного плечо, совсем каплю на щеке… Мало. Пантере не нравится. Хотя на коленке кровь всё ещё не может остановиться, пачкает и пол, и штаны. Вот бы её слизать.       — Думаю, мне лучше уйти, — говорит Антон, резко обрывая все мысли и поднимаясь на ноги.       Мужчина останавливается в дверях небольшой туалетной комнатки, недоверчиво оглядывает его с головы до ног и говорит:       — Ты очень взвинчен. Лёша писал, что у тебя давно не было бэндика. Ягуарам такое вредно. Давай сейчас попробую до знакомых дозвониться. Может, помогут. У меня явно не твой уровень. Одному тебе сейчас лучше не ходить, сам понимаешь.       Понимает и, прикусив нижнюю губу, кивает. Чёрт, до сих пор всё пахнет кровью… Антон со стоном, закрыв глаза руками, валится на кровать, стараясь хотя бы мысленно убежать из этой комнаты. Но в голове все побеги совершает огромная чёрная кошачья тень. Грациозная, рычащая, со сверкающими опасностью глазами.       И какой толк в двух бэндигерах, если ни один из них не может толком подчинить, а? Разодрать их и дело с концом.       Лёша осторожно присаживается на край кровати. Антон убирает одну руку, подглядывая за ним.       — Папа не хочет, чтобы я был таким же, как он, — говорит Лёша с тоской. — А мне всё равно было интересно.       — Удовлетворил свой интерес? — огрызается Антон, не стараясь играть дружелюбие. Тот мужчина дело говорил: он взвинчен. Только и ждёт идеального момента, чтобы напасть повторно. Копит силы. В нём ещё слишком много от пантеры, дикость застилает глаза, пантера рычит на весь разум, разрывая в клочья гуманные, да просто человеческие мысли.       — Это страшно, — признаётся Лёша. — Но есть в этом что-то прикольное.       Может, всё-таки разодрать?       — Лёш, на выход, — говорит его отец, появляясь в комнате.       Звучит довольно приказно. Наверное, именно с такой интонацией он разговаривает с женой, когда у той нет настроения, когда в ней просыпается пантера. Антон облизывается. Он… не хочет отпускать свою добычу. Но не успевает толком дёрнуться, когда Леша поднимается с кровати, потому что на него вдруг опускается плотное абсолютно невидимое, но крайне ощутимое полотно, стремящееся успокоить и обуздать. Отчасти выходит.       Лёшин отец садится на край крови, где только что сидел сам Лёша, и точно так же, негромко, будто боится, что его услышат, говорит:       — У меня знакомый третий-четвёртый уровень. Минут через двадцать обещал подъехать. Он уже давно не практиковал, лет, боюсь соврать, двадцать или около того.       — Почему?       — Плохие ассоциации. Просто тебя нужно успокоить, иначе могут пострадать невинные люди.       Воображаемый чёрный хвост бьёт по кровати, недовольно взвиваясь то влево, то вправо. Антон пристально смотрит этому мужчине в лицо. Обычное, совершенно невыразительное, незапоминающееся, хоть и миловидное. Да и сложно запомнить что-либо, когда в мыслях только жажда.       — Проблемы невинных людей, — огрызается Антон.       Лёшин отец тяжело вздыхает и едва слышно предупреждает:       — Я подожду с тобой. Отдохни.       Антон, сложив на груди руки, клацает зубами, но послушно укладывается удобнее на кровати. Всё лицо отражает одно сплошное недовольство, но он терпит столько, сколько может, не переставая вести беседы со своим сознанием. Любой звук, любое изменение в свете или запахе воспринимаются им в штыки. Пантера не спит. Время тянется раздражающе медленно. Убивает. Распаляет и заводит.       Ничего. Скоро отыграется, рычит в его голове знакомый голос. И Антон с ним соглашается. Очень скоро.