Приручение пантеры

      В дверь тихо стучат. Антон реагирует мгновенно: оборачивается зверем и накидывается на замешкавшегося отца Лёши. Валит его на пол, давит всем своим весом на плечи и рычит, рычит, рычит. Гортанно кричит своим кошачьим голосом прямо в его побелевшее мужское лицо. Клыки успевают сомкнуться — почти касаются кожи. Капля слюны, дыхание — это успевает коснуться человеческого носа, а вот звериные зубы — нет.       Какой-то противной магией Антона отшвыривают обратно на кровать. Как безвольную мягкую игрушку, словно со стороны кто-то натянул на себя крепко привязанный к шее поводок. Перекувырнувшись, пантера вновь вскакивает на четыре лапы и быстро оценивает обстановку. На шее продолжает ощущаться удушье, всё ещё ошейник, невидимый, терпимый, просто сдерживающий, но не передавливающий.       «Не удержишь», думает хладнокровно Антон.       Дальше перед глазами скачут пятна ненависти: одно кривится на полу, кряхтит, раздражающе громко дышит и отползает. Крупное и жалкое. Предметы вокруг ценности не имеют. Они — плацдарм для драки, который требуется учитывать для дальнейших движений. Неважно, если они пострадают. Не имеет значения, сколько они стоят. У них нет определённых значений и смыслов. Пол, кровать, стол, окно, одеяло, люстра и так далее — всё белый шум. Просто плоскости. Антон на одной из них. Самое важное сейчас — тусклое красное пятно, такое сухое и вытянутое, старающееся издавать мерные последовательные звуки, но то и дело себя выдающее. Пантера слышит сердцебиение жертвы. Пантеру не обмануть. Существо боится. Существо — человек. Человек — слабый. Слабый — труп. Труп — еда.       Аналогия аппетитная. Антон решает не дожидаться нового удушья и нападает на последний увиденный им блик алой краски. Лапы с выпущенными когтями простираются вперёд, но пролетают мимо. Пантера недовольно рычит, приземляется плохо, будто суставы отказали работать и порвались связки. Больно. Обидно. Не могла она так жалко промазать. Раздражает! Разгневанный зверь ревёт. Ревёт и встаёт ровнее, несмотря на боль, игнорируя все окружающие факторы, он, как разъярённый бык, несётся на агрессора.       — Об…       Какой-то шум проходит мимо, лишь на каплю просачиваясь сквозь тёмную пелену перед глазами. Укусить вновь не выходит. Пантера теряется в пространстве, совершенно не понимает, где она сама, а где жертва. Антон тоже дезориентирован, ему становится страшно, некомфортно, хочется убежать из сознания, но пантера уверенно удерживает его рядом. Антон знает её кошачий язык. Он слышит сказанное с отвращением «трус». И абсолютно согласен с этим высказыванием. Он не хочет спорить, он хочет спокойствия.       — …Ратно.       Эти игры длятся бесконечно. То дышать нечем, то опять лапы подводят, то в глазах двоится, троится, четверится или попросту пропадает свет. Проблемы с нюхом, с движением. Тело становится чугунным, а шерсть противно липкой, запятнанной болотистой жижей.       — Обратно.       Знакомое слово. Антон настороженно поднимает голову на звук, но пантера упорно тянет её обратно и брюзгливо отряхивается. Ей не до слов, ей не хватает действий, крови, свободы. Антону тяжело. Он устал.       — Обратно.       «Это ведь мне», думает он, пока тело само по себе летит сквозь разнообразные пространства, натыкаясь на очередной объект. И ещё один. И ещё. Да сколько же здесь помех?! И… это кровь?!       — Обратно.       «Это кровь», подтверждает пантера, вперивая голодный взгляд в кровавую полосу, тянущуюся из всё ещё живой трепыхающейся жертвы. Голод слишком сладок и силён. Антон ему не противится, ему самому интересно, что будет дальше. Он нападает вновь. На этот раз утыкается в купол. Пока выбирается из него, лапы дают очередной сбой, путаются друг в друге, из-за чего он падает, больно ударяясь о нижнее пространство подбородком.       Успокаивается. Перед полуоткрытыми глазами видит очертания настила. Цвет затемнённый, грязный и неправильный. Виднеются проблески натуральной деревянной резьбы. Становится ещё более спокойно. Антон начинает раздумывать, зачем он вообще превратился в пантеру, какой у этого был изначальный смысл. Ведь не просто же побегать и попрыгать ему захотелось. У него ведь и надсмотра нет, это вообще-то опасно. Для себя, для окружающих. Ему не могли разрешить превратиться.       Мысли не помогают полностью увидеть всю картину и осознать, в каком он сейчас находится состоянии. Но через этот мыслительный процесс просачиваются внешние звуки.       — Обратно.       Складывающиеся в буквы. А буквы — в слово. Слово знакомое, но отчего-то нелюбимое. Антон всё ещё не может дойти до его смысла. Пантера помогать не хочет, недовольно рычит, машет хвостом, пытается подняться. Но общая ленность от чужого вмешательства и усталости охватила и её, поэтому действия эти заканчиваются неудачей. Антон бы позлорадствовал, но они с ней в одной лодке, так что он помалкивает, с ещё большим интересом стараясь обратить внимание на настоящее. На то, что скрывается за пеленой злобы и острой жажды.       Видит ножку-дощечку. Ножку от кровати. Свисающее с кровати одеяло. Кончик одеяла. Кажется, белого цвета. Он не уверен. Взгляд не хочет распознавать ненужные детали. Вещь неживая и несъедобная, а ещё неопасная — значит бесполезно её разглядывать. Но Антон намеренно задерживает на ней взгляд, рассматривает до мельчайших подробностей. Будто бы видит её человеком. И вспоминает, что он сам-то по сути своей человек.       «Тебе кажется», недовольно рычит пантера, лениво взмахивая хвостом. Антон до глубины души возмущён, ругается на неё в ответ, порицает за такие однобокие суждения, пытающиеся отойти от объективности и поддаться собственным звериным потребностям. «Люди те же звери», слышатся её обиженные оправдания.       В принципе, с этим Антон не спорит, но говорит, что люди умеют думать, рассуждать, мыслить, а не только кидаться, поддавшись инстинктам. Отчего-то пантера заливается хохотом. Антон понимает, что ведёт разговор с собственным подсознанием, которое обозначил за пантеру. Вероятно. Он не уверен. Ему с детства было легче уживаться самим с собой в одном теле, когда звериная сущность в нём отделялась в отдельную личность. И не просто уживаться, а ещё и приходить в себя после очередного срыва. А настоящая это вторая личность или плод воображения он не знает, не помнит, никогда не задумывался и никому не рассказывал. Да и в хорошие или нейтральные моменты её никогда не бывало рядом. Только в такие.       — Обратно.       «И всё же, от меня чего-то хотят», флегматично, но уже более заинтересованно, нежели раньше, рассуждает Антон. Пантера продолжает уводить его от этой мысли и биться хвостом о пол. «На тебя набросились», беззаботно повествует она ласковым голосом. «Мы защищаемся, между прочим, а ты мне мешаешь это делать».       — Обратно.       «Кто на меня посмел наброситься?», уточняет учтиво у неё Антон. У него её слова не встраиваются в реальность, да и ответ пантеры: «А какая мне разница? Каждый, кто посмел, станет обедом» какой-то слишком увилистый. Она такое любит. Этот внутренний голос только рад раззадорить и забрать на себя поводья. Ей всегда всего мало. И это понятно, Антон жалеет её и самого себя, иногда идёт на поводу её хотелок, особенно, когда устаёт. Но сейчас он скорее устал от неё.       — Обратно.       «Что-то на Арсовом», приходит ему шальная мысль. «Не напоминай», морщится пантера. Антон растерянно смотрит перед собой. Как странно ощущается мир. Он что… пантера? Точно ведь. Он наконец начинает осознавать, что происходит вокруг. Осознавать, что он лежит на полу, в комнате, довольно светлой, но маленькой, не похожей на его собственную, не похожую и на комнату общежития. Перед ним кровать, прикроватная тумбочка, одеяло свисает на пол. Какое-то безвкусно белое.       — Обратно.       Поднимает голову, тяжело, но возможно. Оглядывается. Так и есть. Обстановка совсем незнакомая. Точнее не домашняя. Повсюду к тому же бардак. Мебель стоит вкривь и вкось, вещи кое-как валяются. В углу стоит худой облик.       Человек. Пол: мужской; Рост: ниже среднего; Возраст: больше пятидесяти; Опасность: средне-высокая. Бэндигер.       Антон напрягается.       — Обратно, — спокойно заявляет этот мужчина.       Незнакомый. Совершенно. Антон его видит и слышит впервые. Запах, пусть издалека ощущается, но тоже незнакомый. Пантера на заднем фоне орёт разодрать его, но лапы по-прежнему не двигаются. Он чувствует невероятную усталость, и сейчас с радостью бы отрубился. Но не разрешает себе — смотрит, анализирует, вслушивается.       — Обратно.       На собственное удивление, Антон становится человеком. Это даже не жест покорности, а скорее механическое действие, к тому же показатель его усталости и доверия — с ним ничего плохого произойти не должно. Он согласен слушаться, пока это согласовывается с его собственными желаниями. И хоть внутренний зверь от такой перспективы недовольно порыкивает, когтистой лапой надавливая на грудину, Антон в своём решении непреклонен. Неторопливо поднимается на свои две и обессиленно падает на кровать. Из разодранного одеяла торчит какая-то скомканная шерсть. Когда только разодрать успел? Антон принюхивается, и определяет шерсть к верблюжьей, хотя верблюда в жизни никогда не встречал. Просто так ему кажется.       — Как самочувствие? — интересуется мужчина, появляясь над его головой.       Антон открывает глаза, принимается рассматривать незнакомца. Худой ужасно, жилистый, староватый. Волосы потускнели от возраста, глаза выцвели, запрятались вглубь, окружив себя морщинками. Лицо чуть вытянутое, такое же худое, как и всё тело, но отчего-то не отталкивающее, скорее просто измотанное необходимостью проживать свою жизнь.       — Устал, — заявляет Антон и невозмутимо зевает.       Незнакомец мягко усмехается, будто находит это действие очаровательным.       — Василий.       — Антон.       Молчат некоторое время. Смотрят друг на друга. Василий с чувством созерцания, с любопытством. Антон тоже в своём роде созерцает, но не из интереса, а из незнания, на что бы другое потратить свою слабую энергию.       — У меня девушка была.       Антон незаинтересованно мычит.       — Прекрасная.       Опять мычит.       — Но вот плохо я с ней справился, превратилась она на улице, когда мы поссорились. Ребёнка одного убила, а потом её при мне и застрелили.       И опять мычит. Чужие истории его не волнуют. И так знает, чем для него всё закончится таким темпом. В проповедях он сейчас не нуждается, с детства наслушался на все года вперёд. Вспоминает про сигареты. Бьёт себя по карманам. Находит пачку. Закуривает, так и не поднимаясь с кровати. Лежит на спине, обратив лицо в потолок и немного в чужое. Видит косым взглядом сухие очертания и любопытные сочувствующие глаза.       — А лет тебе сколько?       — Восемнадцать. За педофилию не сядите.       — Такого с тобой и не планировал, дитя.       — А жаль.       Антону не жаль. Ему сейчас на всё фиолетово, а такими словами он поддерживает разговор, немного издеваясь над своим собеседником. Смущать, злить, заводить — любимое его занятие. Даже вымотавшись, он себе не изменяет.       — Давай я тебя свяжу.       — Давай.       Василий вынимает из шлевок брюк ремень, жестом просит вытянуть руки. Антон устраивает сигарету в губах и протягивает сложенные вместе ладони. Потом, когда в предплечьях руки уже скованы ремнём, прижимает их к груди и продолжает курить, будто ничего ему не мешает.       — Боль или нехватка воздуха?       Антон морщится.       — Боль.       Выбирает не задумываясь.       Василий кивает. Потирает жилистые руки. Все действия у него выходят просто, будто он столкнулся с бытовой ситуацией и разрешает её без нервозности, используя весь свой богатый жизненный опыт.       Сигарета дотлевает до фильтра. Василий любезно убирает окурок и смахивает упавший на грудную клетку Антона пепел. Дальше суетится вне поля зрения. Достаёт книжку, подготавливает кляп. Настоящий, кстати. Как в секс-шопе. Не стальным кольцом и не шариком — он чёрной продолговатой формы, типа узкого тубуса. Но надевает Василией его не сразу. Сперва проталкивает небольшое белое полотенчико в рот, и только потом пристраивает сам кляп. Можно сказать, дополнительная мера предосторожности. В отеле не такие толстые стены, и не так шумно. Раз к ним пока не пришли из полиции или администрации — никто не успел нажаловаться. Чистое везение.       Ощущения от кляпа знакомые. Антон прикрывает глаза. Находиться скованным ему нравится. Довериться кому-то, передать управлением собственным непослушным телом. Прекратить мыслить. Он грустит от понимания, что с Арсением было такое короткое взаимодействие. А ведь Арсений так превосходно контролировал и подавлял волю. Заставил пантеру внутри заткнуться без всех приключившихся сегодня выкрутасов, подарил бесценные в своём великолепии ощущения.       — Качай пресс, — приказывает Василий.       Антон смотрит на него, как на полоумного. Ещё чего. Пресс качать. Ха! Не собирается он спортом заниматься. И так устал, набегался, наскакался и тому подобное.       Очень даже ожидаемо за такое поведение он получает боль в области рук и ног. Ломит суставы. Это не наказание физическим предметом, это магическое воздействие. С ним можно попробовать побороться, чисто из принципа, из ненависти, из нежелания подчиняться, но… Антон стонет, кидает злобный взгляд на сосредоточенно глядящее в книжку лицо Василия, на его безмолвно двигающиеся губы и чуть подрагивающие ладони. Да, он хочет превратиться и постоять за себя, но не спешит исполнять свои желания. Слабость и нежелание вредить сильнее. Крышка бочки закрыта неплотно. Можно попробовать её выбить. Сложно, но можно. Почему бы и не попробовать?       Он пытается, но до конца так и не доходит. Устало оседает на кровати. «К чёрту», решает.       — Пресс, — весело напоминает Василий.       Антон несогласно мычит. Боль. Теперь в желудке и висках. Как же это всё отвратительно! Он вновь пытается стать пантерой.       — Пресс.       День сурка какой-то. Одно и то же двести раз! Все бэндигеры одинаково отвратительные. Спустя полчаса, — долгих, нудных, однотипных полчаса, — Антон всё же послушно, хоть и скрипя зубами, поднимается телом. По крайней мере пытается. Дрожащие мышцы не могут его поднять. Он плюхается обратно. Задание повторяется. Пытка, боль. Всё повторяется. Через ещё минут десять он наконец сдаётся полностью. Потому что выматывается. Нет сил на сопротивление. Его взяли измором. Не выбили всю дурь резкими сильными действиями, а медленно довели до нужного состояния.       Да, не в духе дикой кошки (долго сидеть в засаде она-то любит, а вот долго гоняться за жертвой — нет), но, бесспорно, нужная цель Василием достигается. Антон занимается грёбанным спортом, который пропускал всю школу. Поднимает корпус, не до конца, насколько может, падает обратно, и опять поднимается. Сквозь боль, сквозь усталость, сквозь не хочу. Просто потому что не может сопротивляться. В нём нет на это сил.       Честно говоря, с таким подчинением можно себе рельефное тело случайно заиметь. Но какой от него прок с таким стариком? На него даже не стоит, пусть он и выглядит не совсем безобразно.       Василий присаживается рядом на кровать, гладит Антона по взмокшей голове.       — У тебя очень скверный характер, ты знал?       Антон фырчит. Нет, не непокорность, просто реакция. Арсений бы похолодел и продолжил пытки. Василий же своё подчинение не продолжает, снимает кляп и освобождает от ремня руки. Бить он им явно не планирует.       — Как же всё ломит, — жалуется Антон, поднимаясь и разминая себе запястья, попутно разочарованно вздыхая от несостоявшегося сладкого наказания. Пусть и с этим стариком, но хоть какую-нибудь крепкую мужскую силу ощутить на себе ему очень сейчас не хватает.       — Зато ты теперь своею головой думаешь, — весело говорит Василий. — Приятно ведь?       — Это да, а в остальном чувствую себя паршиво. Я слышал кровь, — оглядывается, и правда, замечает на полу небольшой кровавый след, которого раньше не было. Как раз между бороздами от когтей, появившихся совсем недавно. Сердце в этот момент замирает и в следующую секунду делает очень громкий стук.       Во-первых, он кого-то мог сильно покалечить. Не хотелось бы. Во-вторых, за разгромленный номер теперь кому-то нужно будет платить. А в плохом, мягко говоря, состоянии находилась вся комната. В пол и мебель въелись следы от когтей, прежняя идеальная расстановка превратилась в квартиру после обыска следственной группой: покоцанная мебель сдвинулась в неестественное положение, притом довольно заметно. Такой номер не примут, за него администратор склюёт мозг, потребует огромную оплату, а может даже полицию вызвать. На такую головную боль Антон сейчас не способен.       — Да, Костику досталось. Ничего, жить будет. Надо бы нам порядок здесь навести. Он сына в аптеку круглосуточную отправил, сам в ванной комнате пока.       Дверь ванной как раз решает раскрыться. Отец Лёши, вероятно, Константин, наполовину выходит из неё и оглядывается, придирчиво осматривая созданный беспорядок.       — Всё равно заплатить придётся, — вздыхает он. — Кровь-то отмоем, вещи на место поставим, а вот разодранное одеяло обратно не сошьём, как было. И пол в некоторых местах пострадал, прям следы когтей видно. Такое ничем, кроме атаки пантеры не объяснишь.       Константин смотрит на Антона и медленно качает головой.       — Не бери в голову, парень. Это мой отличился, пусть сам и разбирается. За пантеру несёт ответственность бэндигер.       — Да откуда ж у этого ребёнка деньги? — раздосадованно говорит Василий.       — Я покрою, потом отдаст. Вот растил ведь его так, чтобы он не думал с этим всем связываться, а он?       — Не сердись на него, сам понимаешь, молодость кричит, природа верх берёт, интерес к запретному взыграл. К тому же мальчик оказался ягуаром. А ягуары вещь вообще редкая.       — Потому что живут недолго.       — Это-то да, но они и в целом реже леопардов встречаются.       — На наше счастье, — замечает Константин, полностью заходя в комнату. — Не думай, что мы к тебе плохо относимся, парень. Сам понимаешь, это не личное, а, — он обводит ладонью комнату, — обстоятельства такие. Всегда такие. Одни только федералы и могут вас контролить.       — Запрещены ж пантеры в войсках, — ласково замечает Василий. — Международное соглашение.       — Да кому ты лечишь, Вась. Никто не откажется от этой возможности просто потому что. А я б просто пожить чисто по-человеческому хотел, и не думать обо всём этом. Ленка у меня уже совсем одомашнила. Иногда, конечно, шалит, но это так, натура вторая просыпается. А так, покладистая, не то, что двадцать лет назад.       — Хотел бы я так же, — вздыхает Василий.       Антон их разговор решает дальше не слушать. Это уже о личном двух неизвестных ему мужчин. Чужие проблемы его волнуют мало. Он встаёт возле окна и закуривает. Никотин на организм действует приятно, наполняет тело негой, придаёт лёгкий заряд сил. Заряда хватит как раз на то, чтобы добраться до общежития и, как мышка, проникнуть в него, миновав бдительную Агафью. Кошка и «как мышка» сочетаются относительно, о чём тихим мяуканьем напоминает пантера. Антон отмахивается от неё, стряхивая пепел на подоконник.       «Проблемное животное, пусть продолжает сидеть и помалкивать», думает он раздражённо.       Воцаряется обиженная тишина.       Дальше всё проходит мимо него. Нет, он честно помогает. Кровь с пола не оттирает, чтобы не напрягать надломленные нервы, но вот мебель поправляет, простынь, одеяло аккуратно складывает после чего, выговорив прощание сквозь едва открывающиеся губы, покидает отель. Ни Василий, ни Константин, ничего не говорят, не догоняют.       На улице свежо. Ночной воздух превосходен. Тёмное небо, белая луна, звёзды… Романтичная картина, так и толкающая на действия. Действия, которые Антон не делает, потому что не особо хочет. Это всё от кошки. Начать свою охоту. А вот от него, от человека, важнее поспать. А завтра утром набить до отвала желудок. Подготовиться к учёбе, написать, а лучше позвонить, родителям, сестрёнке. Продолжить поиски вменяемого бэндика. Пока что на пути, помимо Арсения, ничего интересного не попадается. Разочаровывает.       «Да ладно, зачем тебе вообще контроль какого-то там бэндигера? Пантеру не приручить», гордо заявляет эта наглая кошка. Антон мотает головой, но в споры не вступает. Гуляет почти до утра, тихонечко пробирается в общежитие и засыпает, едва только тело касается кровати. Просыпается только в час дня.              Лень продолжает овладевать всем телом, сковывая по рукам и ногам и по чёрным лапам. В голове пугающая пустота и темнота, какая бывает в новеньком просторном гардеробе. Вчерашняя усталость не проходит. Сестра пытается поддержать, отец без лишних нежностей требует поактивнее приступить к поискам бэндигера. И без того не лучшее настроение портится ещё сильнее.       Кофе Антону не нравится, предпочитает горячий чай. Первые полчаса после разговора с семьей, он пирует в одиночестве на кухне в компании цейлонского, сахарного печенья и наложенных на музыку стихотворений русских поэтов-классиков. Эстетика, глубина смысла или очаровательная лёгкость и игривость строк его не впечатляют. От прослушивания он ожидает только ритма. Чёткий и размеренный, будто говорящий, как надо думать, как правильно дышать. Стихи хороши именно этим. Спокойным точным ритмом. Они успокаивают получше медитации. Антон проверял. Вдохи выдохи, самоубеждения, освобождение разума, какие-то странные действия, позы, слова — ничего так не успокаивало, как обычная красочная строфа.       — Надымил тут.       Антон переводит взгляд с кончика сигареты на вошедшего и длинно выдыхает дым в его сторону.       — Ты чего вообще в общаге в такое время? — без особого интереса уточняет он.       — Потому что живу здесь! — возмущается парень и проходит гордой раздражённой походкой к холодильнику. — Опять еду у меня подрезали! — оборачивается на Антона, точно именно он съел его жалкие пожитки.       Антон неторопливо пожимает плечами.       — Не я, чел. Не смотри так.       — Кофе-то хоть осталось? — бубнит парень, начиная открывать навесные шкафчики один за другим. Наконец он находит немного кофе и со злорадством высыпает всё в свою кружку. Сахара, правда, не оказывается, но парень этому особо не расстраивается, заливает горячую воду из относительно недавно нагретого чайника и поворачивается к Антону продолжить разговор. — Ты новенький?       — Ага. Только поступил.       — А откуда приехал?       — Воронеж.       — Опа! Земляк, оказывается! — веселеет парень и с кружкой кофе в обнимку садится на место напротив. Поправляет очки на переносице, чуть выпрямляется, и берёт печенье, явно готовый к дальнейшему диалогу.       Ругаться или уходить Антону лень больше, чем перекидываться короткими фразочками, так что он остаётся сидеть как раньше, только закуривает ещё одну сигарету, мимолётом вспоминая наставления Арсения про: «не больше четырёх в день». Но Арсения ведь здесь нет, так что и слушаться его необязательно.       — Ты чего хмурый такой? Я Дима, знакомы будем. Ты с какого берега?       Антон тоже представляется и отвечает на его вопросы про город, семью, выбранное направление и хобби. Сначала делает это неохотно, но в новой компании ему вдруг становится полегче. Страхи и обязанности перед собой и окружающими на время притупляются, он позволяет себе разговориться, начать улыбаться и вникать в чужую жизнь. Просто общаться, как обычный человек, а не дикий, никому не нужный зверь.       Вообще, несмотря на все проблемы с характером, вырос Антон человеком, или вернее сказать существом, довольно социальным. Общительность, возникающая сразу после знакомства, помогала ему держаться на плаву, узнавать людей с лучшей стороны, проникаться к ним симпатией и сочувствием. Он в каком-то смысле надеялся, что ему будет жалко убивать тех, кто ему глубоко симпатичен. Только практика последних дней ему явно показала — в облике пантеры ему плевать на людей, он не видит за их спинами прожитой и будущей жизни. Не видит их красоту или уродство. Не различает черт лица, голоса, разума. Даже страха по лицу понять толком не может, потому что остальные чувства начинают работать лучше зрения, а мозг начинает перерабатывать информацию совсем по-другому. Не важно, какую гримасу корчит человек. Когда у него резко подскакивает пульс, учащается дыхание и тело начинает трястись да пытаться поскорее скрыться, тогда понятно, что существо боится. Испуганного зверя не видишь по выражению морды, его слышишь. Слышишь, чувствуешь, преследуешь.       Дима пока что не боится. Он очень миролюбиво пьёт рядом кофе, много улыбается, машет руками, пока рассказывает. Часто поправляет очки и безумно много рассказывает о своих планах на жизнь. И это Антона цепляет. Он даже на секунду задумывается, что тоже так сможет. Выучиться, устроиться на работу, завести себе любимого человека, а потом с ним воспитывать чудесного ребёнка, которому не нужно будет бояться потерять над собой контроль в опасный момент. Или заботиться о том, кто может потерять над собой контроль в опасный момент. На секунду, две или минут пять, чего греха таить, Антон нежится обычной жизнью, какая ему никогда не светит, потерянно улыбается и грустнеет. Смотрит на встрепенувшегося в беспокойстве Диму.       — Всё нормально? — спрашивает он.       — Нормально, — отвечает Антон, затыкая мяукнувшую пантеру.       «Я ведь могу убить всё его стремление к этой обычной жизни. Точнее убить его. Прямо здесь. Прямо сейчас. И он не сможет меня остановить. Только закричит во всю глотку, заплачет, нассыт в штаны перед смертью и истечёт кровью, не успев даже мысленно попрощаться со своими родными».       Власть одурманивает, но Антон от этих мыслей не чувствует своё превосходство, лишь слабость. Голодная пантера, поддерживающая идею сожрать эту тушку перед собой, только больше раздражает его и утверждает в этой мысли. Сердце медленно тлеет от её сладкого шёпота. Он не хочет иметь власть над другими, это слишком сложно, слишком больно, отнимает много душевных сил. Он бы с радостью отдал власть над собой в любые приличные руки, но, как назло, они не находятся.       — Первый курс сложный, — говорит Дима со знанием дела. — Много ненужных предметов, незнакомая обстановка и люди, к тому же вдали от дома. Но к этому всему привыкаешь. На пятый год уж совсем, как дома. Всех знаешь, свою комнату вдоль и поперёк исходил по сотни раз, к нагрузке привык. Здесь уж дело стойкости. Насколько сильно хочешь добиться успеха.       — Тебе, правда, хочется быть стоматологом?       — Меня привлекает медицина, — подтверждает Дима. — За неё хорошо платят. В частных клиниках, конечно. А стоматологу тем более. К тому же зубная боль одна из самых ужасных, ты знал?       «Это тебя мои клыки ещё не настигли», резко врывается со своим мнением пантера.       «Да ты заткнёшься?», стонет Антон. Раньше она всегда молчала, а в последнее время зачастила с комментариями. Хотя неудивительно, после недавней потери контроля-то. Нужно время оправиться и нормально приручиться кому-нибудь. Тогда должно отпустить. Раньше всегда отпускало, стоило отцу хорошенько его приструнить.       — А мне нравится дарить людям улыбки. Знаешь, и боль прошла, и зубки здоровые, красивые, улыбаться не стыдно. А ты как? Почему выбрал профессию менеджера?       — Баллов хватило.       — И всё? Да с такой мотивацией ты вылетишь быстро. Родители что ли настояли на высшем?       — Необходимость, — коротко отвечает Антон. — Мне нужно было переехать в Москву.       — Так просто бы переехал и работал, зачем именно поступать и чьё-то место занимать? Кто-то, может, хотел поступить, а ты у него место отнял.       — Если хотел поступить, поступил бы, — парирует Антон. Объяснять Диме, что на работе для него высока вероятность загрызть клиентов или коллег, слишком сложно и палевно. Этот секрет принадлежит всецело только ему, его семье и его будущим бэндигерам. — Я пойду.       — По делам? — понятливо интересуется Дима.       — В клуб.       Его вздох Антон пропускает мимо ушей, забегает на пару минут в комнату, чтобы переодеться, проверяет количество денег, сигарет, зарядки, ищет в интернете новое место.       Ночные клубы ещё не работают, слишком рано, но несколько баров и пабов поблизости рады принять посетителей. Он проходит их все, задерживаясь в каждом часа на три-четыре.       «Рыбалка» не даёт результат.       Вечером идёт в ночной клуб и находится там почти до самого утра. Улова нет.       Следующий день почти повторяет предыдущий. И после него. И после. Антон прекращает общаться с родными. Он агрессивен к прохожим, к ребятам с этажа, к консьержке, к посетителям баров и клубов. Пантера велит набрасываться на проходящих мимо за любую провинность. Антон её не контролирует, но пока что удерживает себя от превращения, упрямо день изо дня путешествуя из места в место. Всё такой же осторожный, напуганный новостями, словами родителей, Арсения.       Спустя полторы недели это окупается компанией из трёх мужчин. Они пьяны, веселы, громко разговаривают друг с другом, толкаются плечами, плескаются нечаянно пивом и ругаются из-за этого, правда, почти сразу мирятся. Антон наблюдает за ними минут двадцать. Что-то в них не даёт ему покоя. Будто бы свои. Один высокий, бородатый и рыжий, точно сошёл с ирландского мультика, весь в татуировках и сильно накачанный частыми тренировками в зале. Второй похож на него, но без татуировок и с тёмными волосами. Третий похудее, попроще, черноволосый, но на одной с ними волне. Они все на равных между собой, нет того, кто подчиняется, все три хотят быть правыми и поставить последнее слово.       Но всё же они просто люди. Думая так, Антон встаёт со своего места и уже движется на выход, как до его ушей сквозь шум долетает слабое:       — Жаль с людьми такое не прокатывает, я б тебя заткнул.       — Сказал второй четвёртому, — засмеялся чёрненький, самый мелкий из них.       Сердце парализовало судорогой, Антон резко встал. По в миг вспотевшему лбу ударил охлаждающий порыв ветра от танцующих ребят впереди, которых он даже не увидел. Вот оно. Он нашёл.       «Тебе этого не надо», убеждает почти ласково пантера, совсем как маленького, точно своё нерадивое чадо. Но Антон не котёнок для неё, он человек самодостаточный, с головою на плечах, поэтому на негнущихся ногах поворачивается и идёт к их столику.       Пантера заколебала уже так сильно, что он не фильтрует базар. Ставит ладони на чужой стол, бесцеремонно своим присутствием перебивая горячо разгоревшийся разговор, и сглатывает. Колеблется.       На него смотрят три пары удивлённых глаз.       — Пацан, тебе чего надо? — спрашивает каплю агрессивно рыжий, звонко ставя бокал с пивом.       Антон наблюдает пару секунд за тем, как золотистая жидкость в бокале шевелится, ударяет о стеклянные стенки и медленно стихает, замирая. После чего поднимает взгляд на мужчин, стараясь задеть сразу троих, но больше, наверное, концентрирует внимание на самом на первый взгляд слабом. Черноволосом, который сказал про четвёртый уровень. Это точно было про уровень. Антон свою жизнь на это ставит. В прямом смысле.       — Приручите, — едва слышно проговаривает он. От собственной жалости и мольбы в голосе готов по-детски заплакать, но держится на последних остатках кошачьей гордости. Приручение ведь нужно в первую очередь ему самому, и это не глупое желание, а болезненная необходимость, так что он готов переступать через себя раз, два, три, и столько, сколько потребуется, лишь бы добиться желанного мира со своей второй сущностью и при этом не покалечить людей вокруг.       — Чё он там сказал? — спрашивает второй крупный, не тот, который рыжий, мужчина, косясь на своих приятелей.       — Малыш, мы не по мальчикам, — говорит черноволосый. — Ты ошибся адресом.       — Педик что ли? — морщится рыжий.       Они его не услышали или не поняли. Вокруг громкая музыка, а на столе сменилось уже бокалов, наверное, двадцать.       «Он же тебя оскорбляет. Давай! Будет весело! И вкусно! Смотри сколько тут мяса!», чуть ли не мурлычет пантера, начиная постепенно, незаметно, но непреклонно, отбирать контроль.       Антону страшно, что она его всё-таки заберёт.       — Я не хочу её слышать, — говорит он чуть громче, крепко стискивая ладони в кулаки и закрывая до боли в глазах веки. — Что хотите делайте. Только избавьте меня от её присутствия. Пожалуйста.       «Как грубо, фе, а я думала мы друзья. Я с тобой, между прочим, с самого детст…».        Антон не слушает её щебет, машет головой, выкидывая лишний поток мыслей из головы. Если он каким-то чудом мог контролировать её всё это время, то теперь она явно обиделась, забрала контроль над половиной тела. Её воображаемый хвост ощущается слишком реалистично, дыхание становится легче: другая грудная клетка, другой нос, другая пасть, а на передних конечностях, — это что вообще, руки или лапы? — вырастают настоящие когти, вместо коротких обгрызенных ногтей. Или так просто кажется? Сознание плывёт?       Но это наваждение неожиданно прекращается. Опять просыпается клаустрофобия и морская болезнь. Его запихивают в бочку. Пантера ревёт, раздирает мощными лапами дерево, но у неё ничего не выходит. Пока Антон пустым взглядом смотрит перед собой, ничего не видя, ничего не слыша, ничего, кроме страха и оцепенения, не ощущая.       — Хорошо, — медленно проговаривает черноволосый, наклоняясь к нему. — Ради исключения, можно поиграться и с мальчиком. Все кошки такие милые.       От чужого тройного смеха страха становится только больше. И Антон на миг переходит на сторону пантеры. Эти мужики ему не нравятся. Этих людей надо разгрызть. Иначе… иначе они сделают ему больно.       — Так ты у нас котёнок, а-а-а. Сразу бы так и сказал.       — А давайте сгоняем на тот пустырь? Там никто не помешает развлекаться.       Страх. Крышка. Страх. Антон не может думать и двигаться. Он с трудом овладевает собственным дыханием. Мышцы деревянные от застывшего напряжения. Его ведут в машину. Тёмно-синюю, относительно просторную, совсем невысокую. А потом куда-то везут. И он чувствует. Чувствует чужой контроль. Не одного. Не двух, а сразу трёх бэндигеров. И ему по-настоящему страшно, что они могут с ним сделать, но их общими усилиями он лишается возможности издавать звуки и сопротивляться. Безвольная кукла в чужих руках.       «А лучше бы разодрал», рычит пантера.       «Лучше бы», соглашается Антон. «Лучше бы».       Пока едут на краю сознания мелькает надежда. Вдруг всё обойдётся хорошо?