salvis lotos

— Не двигайся. Юнги замирает, чувствуя как к его виску прижимается холодный металл. Он стискивает в потных руках джинсы, задерживает дыхание, когда чувствует как на его спину грудью кто-то налегает. Ухо Юнги опаляет равномерное горячее дыхание. Живое, человеческое. Его сердце пропускает удар не потому, что страшно, а потому, что его талию обвивает чужая тяжелая горячая рука. Его оглушает серия выстрелов. Гулких, звонких, после которых на языке послевкусие неожиданности и испуга остается, а в ушах страшно громко звенит с присвистом. Юнги наблюдает за лежащими, буквально в двух метрах от него, трупами неестественно зеленоватого цвета, где-то с облезшей кожей, поеденной плесенью и насекомыми, одеждой с прогрызенными ранами. Он тяжело сглатывает, медленно оборачивается, будто боится, что теперь пристрелят его. Наблюдает за своим спасителем, который смотрит выжидающе. Глядит в упор через прищур лисьих глаз, на которые спадают сухие прядки блондинистой неопрятно остриженной челки. — Я тебя спас, — оповещает парень его и растягивает пухлые губы в улыбке, изгибая бровь, — Ничего сказать не хочешь? Юнги глотает осевшее на языке чувство страха, пытается успокоить колотящееся сердце, стук которого даже в ушах слышно. Он поднимает глаза на встающего во весь рост блондина, проверяющего количества патронов в пистолете, которым только что воспользовался, убирает его в черную кобуру, висящую у него на бедре. Протягивает Мину руку, помогая встать. — Обойдусь без благодарности, но было бы, конечно, неплохо, — с ноткой язвительности отмечает тот, а когда Юнги встает с земли, отряхивает его и оглядывает, — Отделался легким испугом, да? Не укусили? Не царапали? — Юнги мотает головой, — Уже хорошо, — он смотрит Мину в глаза и вновь щурится, — Пойдем, — делает пару шагов вперед, но когда понимает, что Юнги стоит на месте, останавливается, упирает руки в бока и опирается на одно бедро, пялясь на того выжидающе, — Чего встал? Юнги смотрит на незнакомца, хлопает глазами ошарашенно. — Пойдем, — более настойчиво повторяет он, а затем закатывает глаза, — Ты говоришь по-корейски? Пойдем, говорю. Тут сейчас может еще толпа этих остолопов прибежать, ты же там от кого-то бежал? Значит, точно заявятся. Я не готов тратить на них патроны. Юнги идет вперед на дрожащих, ватных ногах. У него в ушах до сих пор гудит от выстрела, а картинка перед глазами плывет. Он боязливо подходит к мужчине, оглядывает его и голову опускает. — Ну, так-то лучше, — выдает блондин и похлопывает по плечу, — Я могу помочь тебя подлатать, а потом разберемся, что с тобой делать, хорошо? Можешь не отвечать, кивни, если понял, а то ты какой-то неразговорчивый. Мало ли тебе кто-то язык откусил, — Юнги кивает, — Вот и славно. Пошли. Мин на всякий случай оглядывается назад: нет, все-таки, все что угодно лучше общества тех тварей, даже странный незнакомец. Он робко шагает вслед за ним, успевая разглядеть: блондин одет в военную форму, во всяком случае, его штаны были в пятнах разного зеленого оттенка, а выше была шерстяная оливковая водолазка. На спине у парня рюкзак и еще парочка небольших сумок. Выглядел он как военный, поэтому Юнги легче не становилось: последняя его встреча с военными плохо кончилась. — Просто интересно, — заранее предупреждает незнакомец, — Тебе откусили язык? — он косится на Мина через плечо, и тот мотает головой, — Нормально. А то я не знаю языка жестов и прочего дерьма, — он усмехается, — Значит, просто неразговорчивый. Сойдет. Они так и идут в тишине около пяти минут, может чуть больше, а затем Юнги останавливается и хватается за колено, заставляя блондина обратить на себя внимание. Тот опускает взгляд, рассматривая рану и чуть подсохшую кровь, которая успела пропитать джинсы до самой лодыжки, перетекая на черные кеды. — Нам чуть-чуть дойти осталось. Не дойдешь? — интересуется он, а Мин вновь головой мотает, стыдливо взгляд опуская. Идти было правда безумно больно, — Ладно, давай посмотрим, что у тебя там. Блондин садит его на поваленное дерево и присаживается на корточки, ставит ногу Юнги себе на бедро и, убрав его руку от колена, осматривает рану, протягивая затем «у-у» со знакомым из сериалом сочувствующим тоном. — Да ты себе пол ноги расхуярил, — красноречиво описывает ранение Мина незнакомец, — Знатно. Обо что ты так умудрился? Об камень? Или арматуру? Выглядит прям жестко. Возможно, ты до кости тут себе кожу содрал, — он похлопывает Юнги по другой коленке и, подняв голову, усмехается, — Ну, ты просто с поцарапанной ногой, а не с кишками наружу, это радует. Это я могу подлечить. Я побрызгаю на твое боевое ранение обезболом, а с остальным уже разберемся на месте и перемотаем, идет? — Юнги неловко кивает: все же странно получать помощь от незнакомца, когда тот даже не представился и не сказал, куда они идут, — Класс. Блондин чуть сильнее рвет джинсы Юнги, аккуратно берётся за его ногу под коленом, открывает одну из висящих на бедрах сумочек и роется там, а когда находит спрей с обезболивающим, пшикает им на ранку. Оно оседает то ли белой пылью, то ли пеной, но через пару минут становится лучше. — Пойдем, тут совсем немного осталось пройти, — напоминает блондин, помогая Юнги встать с дерева, а затем кивает на его плечо, — На это тоже потом посмотрим. Юнги поднимается и вновь вяло тащится за незнакомцем, может, еще минут двадцать. Да, это, конечно, не много, но для уставшего, подбитого, голодного и все еще напуганного Юнги, эти двадцать минут ощущались как час. Он ждал города выживших, может, какого-то небольшого лагеря, в общем, людей. Но вместо этого его встречает большой портовый контейнер, стоящий посреди леса. В таких контейнерах обычно перевозили грузы на кораблях, и если присмотреться, на его боку можно даже было увидеть логотип компании, которой он принадлежал. Юнги неуверенно оглядывается, а затем пялится на то, как блондин, присвистывая, отпирает дверь, которая буквально являлась вырезанным куском этого самого контейнера, посаженным на дверные петли и украшенный какой-то совсем неподходящей ручкой. Блондин открывает ее и кивает, предлагая Юнги войти. Оказавшись внутри, Мин тут же видит слева от себя небольшие клумбы, облагороженные из досок и прикрученные прямо к стене. Над деревянными ящиками с землей висят лампы, освещающие их довольно ярким розовым светом. С правой стороны у стены, на которой была дверь, стоял диван и тумбочка, с другой стороны, напротив, стояла односпальная кровать, рядом с ней, «в ногах», печка, а у перпендикулярной стены пара комодов и маленький холодильник. Около печки, ближе к дивану, стоял маленький круглый столик и пара складных пластиковых стульев. Выглядело все довольно старым, разношерстным и совсем друг к другу не подходящим, но уютным. — Присядь, — блондин кивает на диван. Юнги делает робкий шаг в его сторону, садится осторожно, тут же чувствуя, как старые пружины под его весом прогибаются и скрипят. Но зато было мягко. Незнакомец стягивает с себя рюкзак, откидывая к изголовью кровати, кладет на стол все портупеи и ремни с кобурой и другими подсумками, а затем стягивает с себя оливковую шерстяную водолазку. Он упирает руки в бока и оборачивается на Юнги. Улыбается ему и наливает воды в кружку. Двигает раскладной стул к дивану, к тому месту, где сидел Юнги, и садится на него. — Разденься, — он кивает Юнги, а того еще большим страхом сковывает. Блондин глаза закатывает и цокает, — Мне раны твои посмотреть нужно, дурень. Он встает со стула, берет из холодильника какую-то стеклянную бутылку и подтягивает к себе подсумок с лекарствами, роется в нем, косо поглядывая за тем, как Юнги пытается снять с себя сначала свою рубашку, а затем футболку, что дается намного сложнее. — Давай помогу, — предлагает блондин и вздыхает, — Не могу смотреть, как ты мучаешься, — он достает из кармана складной нож, и в момент, когда у того лезвие выскакивает, Юнги вздрагивает, — Да успокойся, я не буду тебя резать. Странно было бы мне тратить на тебя обезбол, тащить к себе домой и убивать здесь. Если бы я хотел, то ебнул бы тебя в лесу. Но я людей не ем и просто так не убиваю, так что… Я разрежу твою футболку, она все равно дырявая, — он цепляет белую ткань и, поддев дырку ножом, режет футболку, после снимая ее с чужого тела и отбрасывая в сторону, — Мне кажется, ты меня больше боишься, чем тех чувырл, что за тобой гнались, — он кивает вниз, — С джинсами справишься сам? Юнги кое-как расстегивает и стягивает с себя джинсы, оставаясь почти нагим и это, конечно, заставляло его чувствовать себя ужасно некомфортно, но это всяко лучше, чем нахождение один на один с теми тварями. Блондин включает свет над диваном, щурится и пододвигается ближе к Юнги, оказываясь почти вплотную к нему. — У тебя в плече куски стекла. Если не достану, может начаться воспаление, — сообщает он, вновь отягощенно вздыхая, поворачивается к аптечке, — Не буду спрашивать, где ты умудрился плечом стекла насобирать, все равно же не ответишь. Ну, можешь продолжать молчать, я не собираюсь выпытывать у тебя ничего. Пока что. Юнги поджимает губы. — А теперь не дергайся. Будет больно, — предупреждает он. Блондин отрывает от футболки Юнги кусочек и, открыв бутылку, прижимает ткань к горлышку, переворачивая ее, пропитывает тряпку прозрачным содержимым. Он берет пинцет и наклоняется к плечу Юнги, упирается запястьем ему в грудь и цепляет один из самых крупных кусочков, который был размером почти со всю ладонь Юнги. — Дай руку, — просит он, не отвлекаясь, и когда Мин выставляет ладонь вперед, он кладет ему туда осколок. После, тут же промакивает ранку, заставляя Юнги дернуться и шикнуть, — Я предупредил, что будет больно. Это спирт. Мне надо продезинфицировать рану. Блондин продолжает внимательно вытирать рану по краям, иногда, конечно, по неосторожности задевая рассеченную кожу, заставляя Юнги сжимать ту руку, в которой не было стекла, и жмурить глаза. Проходит около пятнадцати минут, и незнакомец почти вплотную притягивает к себе плечо Мина, рассматривая, а затем поднимает его лицо на себя и похлопывает по щеке, поднимаясь со стула и забирая у него все осколки. — Жить будешь, — сообщает он, а когда возвращается, вытирает смоченной водой тряпкой его ногу, стирая подсохшую кровь, затем проделывая то же самое с плечом и грудью. Он притягивает к себе бинты и накладывает их сначала на плечо и ключицу Мина, а после на его колено и бедро, — Шрам останется. Не страшно? Надеюсь, в конкурсах красоты ты участвовать не планировал. Юнги поднимает на него все еще недоверчивый и испуганный взгляд. Да, этот парень ему помог, но это абсолютно не повод ему доверять. Он следит за каждым его действием, пока блондин убирает все медикаменты, бинты и щипцы обратно в аптечку, отставляя стул обратно к небольшому столу. Незнакомец открывает маленькую форточку над столешницами, вынимает из кармана на бедре пачку сигарет и зажигалку, садится на кровать напротив Юнги и кивает ему. Тот непонимающе хлопает ресницами. — Я Чимин. Пак Чимин, — наконец представляется он, затягивается и выпускает дым с губ, — Соизволишь представиться? — Юнги, — выдает громко, но довольно неуверенно Мин. — Отлично, Юнги. Теперь мы хотя бы знакомы, — хмыкает блондин, — Тебе повезло, что я сегодня решил прогуляться в сторону «Лотоса». Может, хочешь мне что-нибудь рассказать? Например, что ты там забыл без оружия, еды и воды, откуда ты вообще? Я не видел тебя раньше. — Я, э-э… — Юнги сглатывает и опускает взгляд, а затем вздыхает, — Давай ты сначала дашь мне одежду или хотя бы что-нибудь, во что я смогу завернуться? А то я как-то неловко себя чувствую, если честно. — Не дал попялиться, — подначивает его Чимин и, закусив сигарету между зубов, встает с кровати и вытаскивает из-под нее плоскую картонную коробку, открывает и роется среди небольшого количества одежды, а затем подает брюнету черный свитер и какие-то серо-синие спортивки. Он ногой задвигает коробку обратно под кровать и отходит к кухне, — Ты голодный? Я просто ел в последний раз, — он косится на наручные часы, — Часов пять назад, так что я пиздецки хочу есть. Ты рассказывай как тебя в «Лотос» занесло, а я пока буду готовить, хорошо? — Слушай, я буду честен, я тебе не доверяю, — выдает Юнги и, поджав губы, наблюдает за чужой реакцией, а после поясняет, — Спасибо, что спас и помог с ранами, но это не повод мне доверять тебе, — он натягивает на себя сначала штаны, а затем и свитер. — Я не прошу тебя доверять мне, Юнги, — слегка язвительно отзывается Чимин, щурясь и бросая мимолетный взгляд на гостя, — Или считать меня закадычным другом. Ты правильно делаешь, что не доверяешь мне, это же инстинкт самосохранения. Я мог бы оказаться бандитом или какой-нибудь мразью. Я просто прошу тебя рассказать, что ты делал в «Лотосе» совсем один. Это секретная информация? — Нет, — Юнги пожимает плечами и откидывается на диван, рассматривая его, а после того, как Чимин это замечает и отмахивается с тихим «да можешь ноги забросить», Мин это и делает, — Просто оповестил, что не испытываю к тебе ничего, кроме благодарности. — Что-о ж, спасибо за честность, мистер Прямолинейность, — с ноткой издевки усмехается Чимин, — Буду знать. — Я не знаю, как попал в то здание, я даже не сразу понял, что оно «Лотоса», — признается Юнги, сцепляя руки на груди в замочек, — Я был на научной выставке в Пекине, начался какой-то кошмар, меня схватили военные, затащили в грузовик, связали, вкололи мне то ли успокоительное, то ли транквилизатор, я не знаю, я отключился, а проснулся здесь, в капсуле. Еле выбрался из нее и сбежал, вот… — Притормози, — Чимин включает газовую плиту и опирается бедрами на столешницу, затягиваясь, — Пекин, беспорядки, военные… Это же лет десять назад было типа. Весь этот пиздец, — он обводит пространство вокруг себя лопаткой, — Начался десять лет назад. Первая вспышка этого вируса была в Пекине, в 2047-м. — Та-ак… А сейчас какой? — испуганно спрашивает Юнги. — Когда утром вставал, был 2057-й, — откликается Чимин, — Неужели тебя эти вояки в капсулу на десять лет запихали? Звучит, как полный бред. Зачем ты им? — Черт, ты думаешь, я знаю? Я даже не знаю, кто это был! — восклицает Юнги и ежится на диване, а затем руками лицо накрывает, — Я вообще не понимаю, что происходит. Я просто очнулся, а вокруг… Это. — О-о, ну, тогда добро пожаловать. Тебе гарантирован нескончаемый пиздец, риск умереть каждый раз, когда захочешь выйти отлить, вынужденные уроки выживания в лесу и стрельбы. Мир зомби-апокалипсиса рад приветствовать тебя у себя в заднице, — смеется Чимин, — Ты прикольно пропустил все самое пиздатое — смерть правителей, гражданскую войну, беспорядки и прочий цирк, — поплавав в капсуле, — Чимин подходит к Юнги и протягивает ему кружку, из которой торчит ниточка с этикеткой. Мин заглядывает в кружку, беря ее в руки, — Это чай. Выпей, пока ждешь еду. — Ты сказал, я правильно делаю, что не доверяю тебе. А ты почему мне доверяешь, вдруг я бандит? — интересуется Юнги, отпивая горячий чай из кружки. Он никогда не пил сладкий, но, кажется, если он не закинет хотя бы чего-нибудь в организм, то умрет. — Ты не выглядишь агрессивным, — Чимин жмет плечами, — Если ты бандит, то оповещаю, что на него ты не похож, ты больше похож на побитую блохастую дворняжку. — Почему ты не оставил меня там? Ты мог застрелить тех тварей и уйти, — Юнги опускает взгляд под ноги: конечно, они оба понимали, что Юнги бы там один на один с ходячими не выжил, потому что рано или поздно к нему, раненному, сбежались бы другие. — Слушай, бандит, — Чимин сдерживает смешок, заставляя брюнета нахмуриться, — Давай будем честны: ты там сидел без оружия, раненый. Мы оба взрослые люди, понимаем, что ты бы там и ночи не пережил. Так что я подумал, что могу взять тебя с собой. Мне нужен собеседник, да и по хозяйству можешь помочь. Я буду цветочки сидеть поливать и еду готовить, а ты ходить на разведку и отгонять всех дурачков подальше отсюда. — Я не… Я не умею стрелять, — признается Юнги, сжимая кружку в руках, — Совсем. Чимин опирается на одно бедро, упирает в него руку и вскидывает брови, смотря на Мина удивленно. — Совсем? — переспрашивает он таким тоном, будто каждому в детстве вместо игрушки на третий день рождения, дарили пистолет с патронами и инструкцию как правильно стрелять. — Я один раз в жизни пистолет в руках держал. Но я не планировал стрелять, я им просто пригрозил, — оправдывается Мин, как будто боялся, что его тут же начнут осуждать, — Я… Я просто не думал, что мне понадобится такое в жизни, вот. Так я совсем ничего не умею. Я мало чем смогу тебе помочь. — На что ты намекаешь? — устало и немного раздраженно интересуется блондин, — Я должен тебя выгнать или что? Научим тебя стрелять, что ж делать. Я не могу просто взять и выгнать тебя на улицу к тем тварям, тем более, что скоро начнет темнеть, да и к тому же, несмотря на то, что я тебя перебинтовал, ты все еще ранен. Вот заживешь немножко — можешь валить. Я тебя тут не держу, но и выгонять не буду. — Ты какой-то слишком добрый, — подмечает Юнги, пялясь на Чимина недоверчиво, — Для выжившего. — Почему я не должен быть добрым? Я ебашу зомбарей, потому что они агрессивные и нападают на меня, а на людей-то мне злым быть за что? Думаю, это бессмысленно. Вот, видишь, добрый и живой. Кто знает, может, злым я был бы уже среди тусы ходячих, — Пак пожимает плечами, — Ты точно не знаешь, почему тебя запихнули в ту капсулу? — Предполагаю. Но не очень хочу это признавать, — Юнги поворачивается на бок, на здоровое плечо, поджимает ноги и глубоко вздыхает, а затем прикрывает глаза, — Все еще не могу поверить в происходящее. — Слушай, если ты и правда провел в той капсуле десять лет, то это понятно. Ты успел застать мир до всего этого, — Чимин кивает, — Могу представить, как ты себя чувствуешь. Ну, ты хотя бы не один, у тебя есть восхитительный, непревзойденный и умопомрачительный я. Я живу в этом пиздеце, вроде даже хорошо живу. Только вот обжился на новом месте, — он оборачивается назад, ставит на стол две тарелки, от которых исходит пар, и кружку, из которой болтает похожая ниточка с этикеткой, — Садись есть. Юнги задирает голову, лениво смотрит на стол. Он поднимается с дивана и осматривает тарелки, молча садится за стол и пялится на еду. — Не голодный? — спрашивает Пак по прошествии пяти или семи минут, за которые Юнги так и не взял вилку в руки. — Нет, я просто… Не знаю, — он откидывается на спинку стула и теребит пальцами край оборванной серо-желтой скатерти, — Мне кажется, это просто кошмар, а я никак не могу проснуться. — Да, было ощущение, — соглашается Пак, кивая, — Будто сейчас приедут какие-нибудь военные и всех спасут. Как только все это началось, власти первые удрали, не многие военные пошли защищать мирняк. Только самые отбитые. Сейчас уже очевидно, что спасать нас никто не будет, разве что мы сами себя. — Я не готов, — тихо выдает Юнги почти на грани всхлипа. Он сдерживается, но Чимин точно слышит эти нотки отчаяния, граничащие с истерикой, — Я просто хотел съездить на эту треклятую выставку и вернуться к себе в комнату, в Сеул. Я вообще не был готов к этому всему. — Если бы все были готовы, то вирус бы не распространился на весь чертов мир. А все до последнего игнорировали месиво в Пекине, а потом и в Сеуле. Люди бежали через границу, будучи уже зараженными, а всем было плевать, все думали, что если будут просто игнорировать происходящее, то до них это не дойдет. Я сидел в Пусане, когда все это началось, смотрел Новости, но никого не волновало, что в столице, в часе езды от нашего города, бушует какая-то жуткая болезнь, которая превращает людей в кровожадных убийц, — Чимин вздыхает и выжидающе продолжает пялиться на тарелку Юнги, а затем вздыхает вновь и закатывает глаза, — Слушай, я знаю, что ты большую часть жизни прожил в безопасности, но сейчас ты либо самоорганизуешься, либо сдыхаешь, такая ситуация. К чему я это: да, я тебя подлатал и защитил, но я не твоя мамуля, я не буду бегать и трястись над тобой, окей? Так что ты либо входишь в мой режим питания, находясь в моем доме, либо остаешься голодным, потому что я лишний раз у плиты стоять не собираюсь, как не собираюсь и тратить газ на повторный подогрев еды. Поправишься — можешь валить, но пока ты в моем доме, то либо живешь по моим правилам, либо не живешь вообще, — он встает из-за стола, вытирая губы тыльной стороной ладони, — Поешь, а? Смотреть на тебя больно. Как из карцера. Юнги приподнимает уголок губ: смешно было наблюдать за тем, как Чимин пытается спрятать свою заботу после того, как сказал, что заботиться о Мине не собирается. Что ж, лучше и правда сейчас поесть, чтобы войти в режим Чимина, а не голодать — он понятия не имеет, где брать еду и даже как пользоваться газовой плитой. Он принимается за еду, не торопясь зачерпывает ложкой макароны с чем-то мясным. В любом случае, критиковать единственную еду, которую ему дают, было бы странно. Но даже если бы критиковать было бы можно и нужно, Юнги бы, не соврав, сказал, что Чимин неплохо готовит. Возможно, он изначально этим увлекался, а возможно пришлось научиться в ходе всего происходящего. Пока он ест, за стол подсаживается Чимин, раскладывает на столе какие-то шестеренки, над которыми в течение всего времени, пока Юнги управляется с едой, пыхтит. — Спасибо за еду, — благодарит Юнги и, отставив кружку и тарелку, подпирает руками лицо и смотрит на металлические детальки, — Что делаешь? — Да блядина мое ебаное радио, сломалось! Не могу понять, что не так. Я уже его по кусочкам разобрал, все вроде рабочее, но мало того, что собрать нормально не могу обратно, так я еще и не понял, что было не так, — ругается на железки Чимин и хмурится, — Я нихуя в этом не понимаю! А инструкцию я потерял! — Я могу посмотреть? — интересуется Мин, кивая вперед. — Да, конечно, смотри, — Чимин вздыхает разочарованно, поднимает голову и, забрав посуду, встает из-за стола. Юнги двигает к себе коробку от радио и кучу деталей, пристально разглядывая, наблюдает за действиями Пака, а затем вновь переводит взгляд на металл. — Я могу поковыряться? — на всякий случай уточняет и получает отмашку от блондина. — Да делай, что хочешь, все равно за новыми идти надо будет. Пиздец, три года всего проработало, жесть, — бурчит Чимин откуда-то справа, а затем бросает свой нож на стол Юнги, — Там внутри лезвие, крестовые и шлицевые отвертки. Если вдруг соберешься бомбу делать. Юнги хмыкает и принимается разбирать детали на кучки. Их было немного, но они все были в полуразобранном состоянии, что затрудняло задачу понять что есть что. Когда Мин определяется с назначением и местом каждой детали, а также подкручивает все, что Чимин успел разобрать, он собирает сначала несколько деталей в одну небольшую конструкцию, больше похожую на переносной аппарат для азбуки Морзе. — Че успел собрать? — через минут пятнадцать на стул перед Юнги опять плюхается Чимин, уже с сигаретой между зубов. — Радио, — буднично отзывается Юнги, притягивая к себе пластиковую коробку, — Я знаю, что с ним не так. — Да неужели? — восклицает Чимин с ноткой очевидного сарказма. В его голове не укладывается то, как человек способен собрать радио из кусков железа за пятнадцать минут, но при этом не способен стрелять. Просто нонсенс. — Да. Транзистор сгорел. Нужен новый, — объясняет Юнги, тыча лезвием ножа в небольшую детальку, — Без него не будет происходить передачи импульсов, и тогда электрические… — Так, — обрывает его Чимин, — Давай условимся: я нихуя не понимаю в радиотехнике, ты сейчас потратишь энергию, говоря в пустоту. Просто скажи, где мне достать твой новый зистор. — Транзистор, — повторяет брюнет, словно не услышал, что Пак в этом ничего не понимает, а поэтому, скорее всего, ничего не запомнит, — Вообще-то, он есть много где. В вычислительной технике, в медицинской… — То есть, топаем обратно в «Лотос»! — весело заявляет Чимин, улыбаясь, — Круть! — Что? В «Лотос»? Зачем? — испуганно восклицает Юнги, распахивая глаза и хлопая ресницами, вскочив со стула, — Я… Я еле ноги оттуда унес! Там же зомби! — Ага, если ты не заметил, они, типа, везде. Если бы в «Лотосе» было бы прямо дохуя зомби, то ты бы не вышел оттуда, а ты же как-то умудрился их обойти, да? Значит было их там штучек пять или семь, их прирезать можно. Ножом же пользоваться умеешь, да? — шутливо выдает Чимин и становится еще веселее, когда видит панику на лице Юнги, который бледнеет от страха, — Слушай, расклад такой: сегодня у тебя был тяжелый день, ляжешь спать пораньше, а утром, пока еще затемно будет, пойдем в «Лотос». Зомби утром вялые, может проскочим просто. — Обязательно идти туда? — уточняет Юнги дрожащим голосом, тяжело сглатывая и стараясь унять трясущиеся руки. Чимин это видит, встает и похлопывает брюнета по плечу. — Рано или поздно тебе придется столкнуться с тем, что происходит в мире, — серьезно заявляет Пак, — Я знаю, тебе страшно. Но страх не отступит никогда. Я живу в этом дерьме десять лет, я все еще перебарываю себя, когда нужно выйти на улицу, потому что это страшно, Юнги. Бояться быть сожранным монстром — нормально, просто если ты так и оставишь этот страх и ничего не будешь с ним делать, то страх сожрет тебя раньше, чем зомби. Сейчас это не так необходимо, но когда речь идет про еду и воду, выходить нужно. Либо ты перебарываешь свой страх и выходишь драться с этой хуйней, либо подыхаешь от голода или еще чего-нибудь. Юнги падает на диван, упирает локти в колени и накрывает лицо все еще трясущимися руками. Для него умереть с голоду сейчас привлекательнее, чем идти туда, откуда он пришел, просто Чимину он сказать не решается. — Ты чувствовал себя уязвимым там, потому что ты был безоружен, — продолжает успокаивать его Чимин, обойдя стол и опершись на него бедрами так, что теперь он стоял напротив Мина, — Я научу тебя стрелять, пользоваться ножом, если все-таки не умеешь, ты будешь в выигрышном положении, это прибавляет уверенности, поверь. Просто, главное… Не запираться и не бояться всего мира. Ты научишься в этом жить. — А что, если нет? — надломленно выдает Юнги, поднимая взгляд на блондина, — Что, если я не смогу? — Тогда умрешь, — Пак затягивается и пожимает плечами, — Я не буду тешить тебя надеждами, что все будет хорошо. Не будет, пока ты сам не сделаешь. Вокруг тебя нет тех удобств, которые кто-то успел создать до тебя и для тебя, есть только суровая природа, готовая убить тебя в любой момент, когда ты потеряешь бдительность, и твое желание выжить. Если второго нет, то первое быстро тебя убьет. Ты хочешь умереть? — Юнги мотает головой слабо, но скорее не чтобы Чимину ответить, а чтобы себя в этом убедить, — Я тоже не хочу. Так что, медленно, по чуть-чуть, будешь привыкать и адаптироваться. У тебя нет вариантов. — Звучит безумно плохо, — произносит Юнги расстроенно. — Не то чтобы, — хмыкает Чимин, — Мне вот нравится жить. Это хотя бы не глупое загнивание в университете или на работе в офисе. Здесь всегда есть, чем заняться, а еще ты сам выбираешь, чем тебе заниматься. Ну, в основном, в свободное от захуяривания зомби всем, что попадется под руку, время, — он кивает в сторону, — Я вот цветочки выращиваю. — Зачем? — недоумевающе интересуется Юнги, пялясь на прикрепленные к стене деревянные клумбы. — Что за странный вопрос? Чтобы было красиво, — Чимин закатывает глаза, а затем мычит задумчиво, — Я еще тут неподалеку диван такой ахуенный видел, но один не дотащу, так что скоро мы с тобой еще и в путешествие за диваном отправимся. А то я этот уже какой раз выношу, а его тараканы обратно приносят, — смеется он, одаривая Юнги очаровательной нежной улыбкой, которую тут же прячет за ладонью, но даже мимолетный взгляд на чужую улыбку заставляет Мина как-то забыться и чуть успокоиться. Если Чимин уже давно живет так, и до сих пор шутит и улыбается, то значит, возможно, не все так плохо. Можно не просто выживать, а жить? Проблема была в том, что Юнги совсем не был оптимистом, так что ему сложно было находить плюсы в том, что каждый день придется сталкиваться и драться с толпой монстров. — Как ты остаешься таким оптимистичным? — все же решается спросить Юнги. — Я не оптимист ни разу, — отмахивается Пак, туша сигарету в пепельнице на столе, — Я реалист. Просто нахожу для себя счастье в своих любимых мелочах. Например, в цветочках. — Понятно, — отзывается Мин, кивая. — Если ты хочешь, то можешь ложиться спать, у меня еще есть парочка дел, — предлагает Чимин, кивая на диван, — Я дам тебе одеяло и подушку. В последний раз, когда я спал на этом матрасе, было довольно удобно. Пока Чимин со свистом копается под своей кроватью, Юнги успевает полностью собрать радио. Теперь рядом с ним лежит лишь отвертка и само радио, которое Мин внимательно разглядывает. Он смотрит на блондина, покашливающего от пыли, который бросает на диван свернутое одеяло и большую квадратную подушку. Мину не слишком интересно, откуда у него второй комплект постельного белья, ему скорее радио интересно. — Откуда у тебя оно? — интересуется Юнги, а затем ловит непонимающий взгляд Пака на себе, — Это раритет. — Хочешь какую-то невъебенную историю, как я вырывал его из рук зомби, а потом бегал с ним от бандитов? — смеется Чимин, заставляя на Миновых губах проскочить легкую улыбку, а его самого тихо хмыкнуть, — Ходил мимо свалки пару дней, а там вечно что-то бурчало. В один решил посмотреть, что там — зомби в мусоре застрял или что, — а оказалось, это шипящее радио было. — Удивительно, как кто-то мог выкинуть такое сокровище на мусорку, — поникает Юнги, грустно вздыхая. — Люди давно потеряли тягу к искусству, — Чимин жмет плечами, вздыхая следом за Мином, — У многих на горизонте маячит только цель прокормить себя или семью, оставшись при этом в живых, а не лазать по помойкам и коллекционировать что-то важное и старое. Многое утратило свою важность за последние годы, особенно драгоценности. Это довольно грустно, мне кажется, в умении ценить что-то красивое и заключается человеческая натура. Зомби ведь не сделает тебе комплимент и не заметит красивое кольцо, а человек, даже самый глупый, имеет свое собственное чувство прекрасного. А если его утратить, то получается, ты просто кусок мяса с биологическими потребностями или типа того, — он укладывает подушку на подлокотник дивана, — Давай, ложись. А то заговоримся, и ты не выспишься. — Спасибо, — тихо бросает Юнги, укладываясь на подушку щекой. Он тут же втягивает носом запах легкой влажности, затхлости и пыли — может, это из-за того, что подушка под кроватью была, — а еще чего-то безумно вкусного, пленяющего, сладкого и необычного. Пахнет мандаринами и мятой. Так завораживающе, что Мин не удерживается и плотнее утыкается носом в подушку, втягивая приятный запах, и игнорируя затхлость. — Да не за что, пока еще, — кривится Чимин, расправляя одеяло, — Лучше не лежи на левом плече, дай ему зажить. Спи на спине. Если что-то будет нужно — буди меня. — Но все-таки спасибо, — настаивает Мин, переворачиваясь на спину и прикрывая глаза, ощущая, как сквозь штаны на его ноги ложится тяжелое прохладное одеяло. — Буду считать, что это за тот раз, когда я тебя спас, — усмехается Чимин, пока Юнги смотрит на него, не отрывая глаз, — Чего ждешь? В лобик тебя поцеловать? Или большой уже, сам уснешь? Давай, засыпай. Юнги мычит в ответ, улыбаясь. Чимин выглядел до безумия приятно и как-то даже, в определенном смысле, очаровательно, стараясь спрятать свою заботу. Он выглядит так, словно ему не хватало того, кого можно было бы накормить, успокоить, а потом уложить спать и правда поцеловать в лобик. Юнги понимает, что если бы он сейчас попросил, то Чимин, скорее всего, согласился бы. Юнги не психолог и не психоаналитик, но он Чимина читает, как открытую книгу: он такой дружелюбный и доброжелательный, что у Мина в голове на секунду мысль проскакивает о том, что ему и в его время, до апокалипсиса, такие люди не попадались, хотя их жизни ничего не грозило ежедневно, а Чимин весь такой особенный среди всего дерьма, что происходит. И это было по-своему привлекательно, об этом думает Юнги прямо перед тем, как погружается в сон.