Ненадолго

Пить коньяк приятнее всего лежа — так он сильнее жжет пищевод и желудок. Самый лучший метод — набрать в рот из бутылки побольше, подержать чуть-чуть, чтобы всосать быстрый градус через слизистую, и медленно горизонтально проглотить. И наслаждаться жаром и негой. В туалете вокзала негде лечь, но зато здесь тепло, тихо и безлюдно в шесть утра, и пахнет хлоркой, а не носками. После бессонной ночи в забитом плацкарте Грелль рад уединиться. Поставив бутылку на облезающий белыми хлопьями подоконник, Грелль лениво роется в своем рюкзаке. Перекапывает утрамбованное в нем барахло уже в третий раз, снова не находя бумажник и телефон. Что ж, денег не было до кражи, денег нет и теперь. Ничего особо не поменялось. А будь у него деньги, он бы никуда не поехал. Будь его приятели немного терпеливее, продолжил бы ночевать то у одно, то у другого, то у третьего, но им всем надоело. Видите ли, его волосы забивают слив, парфюм воняет, тушь не отстирывается с наволочек. И всякое такое. Не хотели слушать, что он перестанет им докучать, как только найдет работу и сможет снять свое жилье. Не хотели слушать, что возвращение в родную семейку для него — убийство души, и что они берут на себя тягчайший грех, убивая его душу. А родная семейка еще не знает, что его отчислили из универа, а, когда узнает, озвереет в конец. А если по несдержанности еще и причину им сообщить, то можно сразу вешаться. Можно прямо на собственных волосах, у которых корни уже неприлично отросли. Надо срочно покрасить корни. Забыв бутылку на подоконнике, Грелль понуро бредет в зал ожидания. На жестких сиденьях в обнимку с сумками здесь засыпают всякие люди — поодиночке и кучками, а у металлоискателя на входе стоя засыпают двое полицейских. Пахнет кофе, и Грелль с завистью провожает взглядом школьницу, несущую стакан от автомата к своей кучке. А у него даже монеток на несчастный кофе нет. Хорошо хоть паспорт сохранился в кармане штанов, а билет электронный — в поезд пустят. Но до поезда чахнуть еще четыре часа, и это грустно, конечно. А тот полированный тип точно из другого мира — у Грелля чуйка на такие вещи! Наверное, он вампир. Чинный слуга древнего вампирского лорда — камердинер с обязанностями телохранителя, секретаря, и, возможно, любовника. Кто же еще может сидеть здесь с таким восхитительно чванливым видом, по-королевски прямой спиной, в невыносимо безупречном костюме, будто литых черных перчатках? Вроде бы, у камердинеров должны быть белые перчатки, но вампиры ведь совсем другое дело. Они даже догадываются сдать вещи в камеру хранения, а, может, вообще путешествуют без вещей. Они смеют быть такими красивыми на паршивом вокзале паршивого города в шесть утра! Они смотрят сквозь квашеную публику цвета февральской снежной грязи, как сквозь пустоту, и даже не морщатся, когда у сидящего неподалеку придурка вдруг врубается музыка, похожая на усиленные микрофонами звуки рвоты. У них, конечно же, есть деньги на кофе, и они, конечно же, не угостят. Грелль застывает посреди зала и громко всхлипывает. Ему хочется плакать, потому что вампирский слуга слишком хорош, а сам он слишком плох. Его собственное пальто потерто на заду и у карманов, а верхняя пуговица оторвалась и потерялась. Да, оно красное, как быстрая артериальная кровь, но, кроме этого, у него нет достоинств. Оно тонкое, неподходящее для зимы, и в нем холодно. Без него тоже холодно — везде и постоянно. Только в пищеводе и желудке бывает жарко, если правильно проглотить коньяк. Грелль стоит и глазеет на вампира — просто вылизывает его взглядом. Его ювелирную стрижку, бледную кожу, педантично-элегантное пальто, сияющие ботинки. Грелль внутренне взвизгивает, когда вампир геометричным движением поднимает руку в перчатке и поправляет строгие очки, резанув воздух бликом. Проходящие мимо человечки поворачивают головы на Грелля — возможно, он взвизгнул наружу. Но, даже разразись он серенадой, этот иномирный красавец не повернет на него головы. Наверное, раньше Грелль бы прилип к нему. Облил бы восхищением, забрызгал интересом, вымазал своей всеготовностью и растопыренной доступностью. Наверное, раньше у него хватило бы на это энергии и смелости. Но сейчас его выперли из универа и квартир приятелей, обокрали в поезде, и он возвращается домой к семейке, которая с большим удовольствием поселила бы у себя бомжа. А еще он три дня не мылся, сутки не расчесывался, и к тому же корни отросли! И в животе от голода урчит, и вообще тоскливо. Он не обольстительный сейчас, недостойный общества прекрасного вампира. Это понятно всякому. Поэтому лучше не унижаться еще больше, а просто выйти на перрон и хорошенько померзнуть там, остудить взыгравшую кровь. Посмотреть на пронзительно-морозную луну и грубые суровые товарняки, занявшие своими тушами все пути, кроме одного. И Грелль выходит. Колюще-режущая стужа сразу набрасывается на лицо и полоски запястий между рукавами и карманами. Луны нет, она уплыла за крышу, но ее свет вливает мистику в сосульки карнизов и ледяную корочку вагонов, и от этого становится немного веселее. Грелль глубоко вдыхает царапающий воздух, закрывает глаза и улыбается. Он должен улыбаться, это так же важно, как красное пальто и хороший вкус на парней. И гораздо важнее, чем забытая в студенческой общаге кукла, которую все-таки жалко. Подошедший на свободный первый путь пассажирский поезд стоит всего несколько минут, а потом мягко вздрагивает и начинает ползти по своей лыжне. Ровный перестук колес ласкает слух, как кошачье мурлыканье, но его вытесняет шум, кажущийся Греллю неуместным. Это шум поезда, который приближается слишком быстро. Возле станции такая скорость нервирует. Гудок, похожий на истеричный вопль, отдается в теле, как вибрация. Отъезжающий ускоряется, его хвост подтаскивается к платформе и сминается в бесформенную груду вопящим собратом, потерявшим то ли тормоза, то ли зрение и слух, то ли расписание, то ли все сразу. А дальше вокруг слишком много ненормального бардака, чтобы разобрать его на элементы и осмыслить. Что-то гремит и скрежещет, что-то звонко раскалывается, что-то страшно кричит, что-то надсадно рыдает. Одной щеке шершаво и холодно от прижавшегося к ней асфальта, а другой очень больно и мокро. Один глаз залит горячим и не может проморгаться, а другой видит разбросанные человеческие фигуры, шевелящиеся и неподвижные. Между ними деловито вышагивает полированный вампир с раскрытой толстой книгой в руках. К шевелящимся он не приближается вообще, а из неподвижных выбирает одних и игнорирует других. Ненадолго присаживается на корточки у выбранных, записывает что-то в книге, шлепает на написанное печать, встает и идет дальше. Грелль лежит застывшей массой и старается не дышать. Он хочет, чтобы красавец с книгой подошел к нему и хоть несколько секунд посидел рядом. Но тот проходит мимо, не заинтересовавшись, и досада кажется ушибленному Греллю сильнее всех чувств, что он знал раньше.