Ненадолго

Они попытались отстричь его волосы и не дают зеркало. Волосы он отстоял истерикой и лежачей дракой, и зеркала никак не добьется. Все эти люди в бледно-зеленых пижамах — врачи, медсестры и прочие — они просто злодеи. Они больно ковыряют раны (особенно ту, что на лице), предлагают есть какую-то жуткую несъедобную гадость, раздражаются его недовольством, запрещают вставать с кровати и называют его паспортным именем, которое Грелль готов был терпеть только от преподов, а теперь не готов терпеть ни от кого. И в них совсем нет сочувствия и живого отклика, а только механика набора движений и каждодневный маршрут, отмеченный невидимым пунктиром на полу. Грелль ненавидит больницы и медиков, и очень хочет сбежать. Проблема в том, что у него сломана нога и продырявлен бок, и еще в том, что нет денег, конечно. Брат противным голосом из телефона санитарки пообещал приехать за ним, но приедет он только к выписке, не раньше. Потому побег затруднителен или даже невозможен. Потому Грелль развлекается вытягиванием ниток из пододеяльника, пересчитыванием трещин на потолке, сочинением историй про персонажей, лица которых видятся ему в абстрактном узоре обоев, и попытками нарисовать вокзального вампира ручкой ложки на застывшей поверхности манной каши. Последнее ему не удается, а остальное идет задорно. Про одного из обойных персонажей он сочинил даже песню и напевал ее целый день, потому что никак не мог от нее отвязаться. Он сразу понимает, что его сосед по палате помер — просто чувствует и все. Тот и раньше лежал пластом и выглядел, как труп, но трупом не был — это Грелль тоже чувствовал. А теперь как будто секундная стрелка в часах перестала шуршать, и этот момент — остановка часов — схватился вниманием. Грелль тянется к кнопке вызова медсестры, чтобы убрали соседа, которому теперь тут не место, но не успевает нажать. В палате возникает вокзальный вампир, и от него разит злостью, как едким одеколоном. Лицо без единой видимой эмоции, практично-холодный взгляд за стеклами очков, ровные четкие жесты — все пахнет гневом и усталым раздражением. И Грелль опять с ним не заговаривает — он попросту боится. Вдавливается затылком в подушку, затыкает в себе свою радость встречи винной пробкой, и только до ломоты в глазах косится, наблюдая знакомую процедуру записывания чего-то в книгу и шлепанья печати. А потом гость уходит, и запах его гнева еще долго струится по воздуху, щекоча ноздри и впитываясь в постель. Наверное, он тоже ненавидит больницы. В следующий раз он приходит заранее и не злым. Усаживается на пластиковый стул у стены, чопорно закидывает ногу на ногу и утыкается вниманием в невесть откуда взявшуюся газету. Грелль облит удовольствием, как пляжным солнцем, и дружелюбно здоровается с гостем. Тот коротко касается его равнодушным взглядом и возвращается к чтиву. Грелль тонет в удовольствии, как в любимой музыке — прекрасный незнакомец посмотрел прямо на него! Не мимо, не сквозь, а полноценно, заметив! Но счастье мгновенно разлетается от выстрела стыда. Что увидел красавец? Очушавшее от лежания существо с повязкой на пол-лица и в казенной рубахе, серой от стерилизаций, знавшей до него множество таких же очушавших существ, часть из которых в ней и померли. Вот же кошмар! Грелль дергает на себя одеяло, укрываясь с головой, и таится в своем домике, раздавленный конфузом. Через некоторое время он успокаивается и выползает, и тогда гостя уже нет, а другой сосед уже мертв. — Давно он ушел? — драматичным выдохом спрашивает Грелль своего третьего соседа. Тот отрывается от телефона, поворачивает к нему помятое лицо и недовольно уточняет: — Чего? Грелль пыхтит, нетерпеливо выгибаясь на кровати дугой, и ахает, тяжело упав на спину. Бестолковые люди, они как чесотка! — Элегантный мужчина, похожий на спецагента на службе у лорда вампиров, который сидел с газетой на том недостойном стуле и подарил мне взгляд нечеловечески зеленых глаз! — возбужденно поясняет Грелль. — Давно он ушел? Зачем-то все еще живой сосед корчит раздосадованную морду. — Мне за каждым пролетевшим комаром следить? — бубнит он кисло. — Сидел и сидел, ушел и ушел. Че ты домахался? Отчего-то Греллю становится зябко, как будто под одеяло нырнул сквозняк. По спине прокатывается быстрая волна неприятных мурашек. — Но… он ведь тут был, верно? — Да не помню я! Вроде был. Отцепись с хренотой. — Пфф, — Грелль отворачивается, снова натягивая одеяло на макушку и решая больше ни с кем не заговаривать о великолепном незнакомце. Глупые людишки, сами они хренота. Дни становятся длинными, как будто их растягивают на агрегате для спагетти. Обои скучны — найденные персонажи приелись, а новые не ищутся. Почему-то перестали давать манную кашу, а на запеканке и тушеной капусте рисовать неудобно. Санитарка наорала на Грелля за испорченный пододеяльник. Он больше не выдергивает нитки — не потому, что наорали, а просто надоело. День за днем Грелль посматривает на своего невнимательного соседа. Тот валяется здесь после неудачного падения со стремянки, а не после столкновения поездов на станции. А двое других, которые померли, те как раз со станции прямиком. Означает ли это, что, даже если невнимательный сосед отчего-то вдруг помрет, вампирский интеллигент не явится? Грелль размышляет, складывая губы уточкой и морща лоб. Никакой он не вампир, этот интеллигент. Ясно же, что ангел смерти. Он сидел на вокзале без вещей не потому, что догадался сдать их в камеру хранения, а потому, что не собирался никуда ехать. Он просто ждал крушения, ибо смерти — это его жизнь. В первый раз придя в палату, он был зол из-за того, что опоздал. Наверное, какие-то загробные болваны его задержали. Болваны — они ведь повсюду есть. Во второй раз он пришел вовремя, спокойно дождался свою смерть и ушел. И, да, если Грелль не раздобудет новых подходящих трупов, то больше никогда его не увидит.