Ненадолго

Машина брата чем-то неуловимо напоминает больничную творожную запеканку. Вроде бы, и форма не та, и цвет не вполне, а все равно. Она стоит за шлагбаумом и ждет, когда Грелль допрыгает до нее на костылях. Он хорошо приноровился бегать на них по коридорам этажа, так что сложностей никаких. У машины провожающий санитар забирает у него костыли, желает здоровья и уходит. Грелль кричит ему вслед пожелания благополучия, тепла, любви и процветания, распахивает переднюю дверцу и морщится от вырвавшегося оттуда табачного кумара. — Назад, — цедит брат, отщелкнув замусоленный сигаретный фильтр мимо него в снег. Грелль забирается на заднее сиденье и мысленно приветствует несколько часов скучного пути через монохромную пасмурную зиму. Брат молчит. На нем черная круглая шапочка, натянутая до бровей, которую он почему-то не снимает, и из-за которой его голова похожа на пушечное ядро. Некоторое время Грелль пытается поймать его взгляд в зеркале, потом перестает. Пытается завязать легкую болтовню, но брат врубает радио погромче. По радио крутят песни про воровскую честь и блядских баб, разбавляя рекламой средства от простатита. Грелль кое-как укладывается на сиденье, подсунув под голову рюкзак. Загипсованная нога мешает, а то бы улегся ловко. Хочется уснуть, но спать не хочется. Больница — отвратительнейшее место, но уезжать грустно, потому что там можно было ждать чопорного ангела, а в квартире родного семейства ждать будет труднее. Ангел больше не появлялся и в больнице, так что лучше было бы забыть о нем вообще. Грелль дежурил у палат самых тяжелых пациентов, у реанимации, пытался даже пробиться к моргу (не удалось) — все без толку. Он даже в сны не приходил, этот дивный засранец. Только из мыслей не уходил. В душной тесноте тяжко. Веревок, привязанных к рукам-ногам, не видно, но за них, невидимые, все равно кто-то дергает. Хочется вскинуться, взвиться, побежать, подскочить. Не потому, что энергии много, а потому, что ее слишком сдавило металлом, табаком и шапочкой брата. Этот недоброжелательный обтянутый затылок (шерсть 30%, акрил 70%) угнетает особенно сильно. Путь долгий-долгий, блеклый-блеклый, и даже в плацкарте было бы лучше. Но на подступах к родному городу брат вдруг останавливает машину, выходит, открывает заднюю дверь и говорит: — Вылезай. Грелль встречает его инициативу улыбкой и бодрым кивком, но ему некомфортно. Почти приехали же, зачем сейчас вылезать? Почему не у дома? Ничего не спрашивая, он выбирается наружу, зачерпывает глубокий мокрый снег низким ботинком. Загипсованную ногу держит навесу, и потому неустойчив. Пустынный бесцветный простор, вдалеке перемешанный с пустынным бесцветным небом, кажется ему напряженным. Брат не хочет на него смотреть, но ему приходится. Ибо у Грелля пышный бело-красный бант на шее, россыпь брошек в виде пляшущих зайчиков на подоле пальто, серьга с кабошоном граната в ухе и слегка подкрашенные ресницы. Слегка, потому что тушь старая и почти засохла. Брат не видит татуировку анимешного мальчика с длинным высунутым языком, ныряющим в ложбинку задницы, но и того, что видит, ему достаточно, чтобы дергать губами в отвращении. — Снимай свое пидарское блядство, — плюет брат. — Хуй ты будешь нас позорить. Грелль смеется, всплескивает руками. — Мой цвет не снимешь, Монти, дурачок! Удар коленом в живот мог сложить его пополам, держись он крепко на двух ногах, а увечного шаткого валит в снег. После падения приходится лежать комком, потому что больно и невозможно дышать, и разжаться никак. Брат ненавидит это прозвище, бесится каждый раз. Оно появилось из-за того, что однажды брат на работе пробил мужику череп монтировкой и отсидел три года. Наверное, не любить это прозвище логично, но оно все равно милое, и очень ему идет. Путь продолжается без зайчиков, сережки и банта. Надежно укрытый мальчик с языком слегка ласкает Греллю сердце, хотя до сердца его язык не достает. Родной город пытается прильнуть своими панельными ящиками к земле. Он точно стал ниже за то время, что Грелль его не видел. Этот город не из тех, кто надел бы красные каблуки. — Твой хлам мы выбросили, — бубнит брат. — Освободили место для детских вещей. Грелль вспоминает, что раньше рядом с домом был швейный магазин, и хочет заскочить, если тот не закрылся. — Монти, давай заскочим в магазин! Он знает, что брат не согласится, но предложить обязан. Он забыл Элизабет в общаге, и необходимо поскорее сшить другую, потому что без нее неуютно спать. В больнице не было даже лишней подушки, чтобы ее обнять, и мечты о кукле соперничали с мечтами о черном ангеле. Воровская честь и антипростатит врубаются на полную мощность.