Ненадолго

Шрам уродлив. Он начинается в углу рта, продолжая рот вправо, волнисто тянется по щеке и делает завитушку на скуле, резко падая кончиком вниз. Он малиново-красный (тот редкий случай, когда красный цвет не достоинство) и грубо выпуклый. Трудно сказать, что противнее — смотреть на него или трогать его. Если нанести на него тональный крем, он становится чуть бледнее, но еще объемнее. Пудрить его вообще нет смысла, на пудру он не реагирует никак. Грелль долго разглядывает его в карманном зеркальце под грохот ссоры за стеной. В соседней комнате брат с женой доказывают друг другу любовь довольно банальными, но искренними и непосредственными матерными конструкциями, подбадриваемые двухголосым детским ревом. Греллю не вернули его прошлую спальню, поселили с дедом. У деда нет большого зеркала, это неудобство. У него для сна только один диван, поэтому пришлось впихнуть раскладушку. Дед очень стар, и большую часть времени спит, накрывшись потрепанными географическими картами. Когда не спит, он изучает эти карты, водя над ними мощной исцарапанной лупой — такое у него увлечение. Сейчас он изучает Грелля через толстые стекла очков с замотанной изолентой дужкой. Двигает бровями и жамкает губами, сурово натирая взором узкие обтягивающие брюки, белую рубашку, алую ленту, держащую пышный хвост, гранатовые серьги. Отдельно интересуется чокером из красной кожи с подвеской-зайчиком. — Ты красивый, — говорит дед после тщательного вдумчивого осмотра. — Краше моей бабки в молодости. Грелль сияет в тридцать два зуба, подскакивает к нему и горячо целует в лоб. Отвечать вслух неуместно — дед почти не слышит. — Был бы ты не внук, я б за тобой приударил, — добавляет дед серьезно. К четырем надрывающимся за стеной голосам добавляется пятый — матери, пожелавшей всех заткнуть. Ее быстро затыкают. Грелль вздыхает. — Наверное, ты до сих пор жив только потому, что глухой, — говорит он деду, и тот согласно кивает, как будто услышал. Грелль надевает пальто, берет арендованную трость, на которую после недавнего снятия гипса сменил арендованные костыли, и ковыляет на улицу. Он старается не задерживаться дома, потому что там ужасно. Там постоянно орут, варят вонючие супы и смотрят невыносимые сериалы на вопиющей громкости. Иногда дерутся, а это уже за пределами всякого терпения и принятия. Посмотрев, как брат отмутузил отца, Грелль решил забыть слово «Монти». Он же не мазохист. С ним или ласково, или никак. На улице пахнет близкой весной. Воздух уже легкий, тротуары пружинистые, солнце игривое. Снег лежит умиротворенно, готовый удалиться на покой. Сейчас шляться по улицам гораздо приятнее, чем в метели и стужи. Грелль выклянчил у матери денег на фурнитуру и наполнитель для куклы, радостно сшил, но с ней неожиданно стал спать дед. Теперь ему снова нужны деньги на материалы, а мать больше не дает, но, когда шагаешь под нависшей весной, все печали отскакивают от тебя, как градинки от оконного стекла. Особенно если ты красивый, краше молодой бабки. К вечеру погода портится, поднимается студеный ветер. Грелль давно устал и проголодался, а теперь еще и замерз. Осторожно, озираясь на торопящийся, норовящий налететь и подтолкнуть, народ, Грелль спускается в подземный переход. Здесь немного теплее, и часто зависает один безногий инвалид, который покорил Грелля запасом увлекательных баек и умением мастерить из глины восхитительно пошлые и забавные игрушки. Своим живейшим интересом к байкам и игрушкам Грелль покорил инвалида, и они подружились. Сегодня друга в переходе нет, но есть его плоская подушечка для сидения, и Грелль присаживается на нее, чтобы отдохнуть. Субботним вечером поток прохожих неравномерный — то пустота, то шумные активные компании. Грелль наблюдает за прохожими под аккомпанемент урчания в животе и слегка грустит. Его другу иногда удавалось продать что-то из своих поделок, и тогда они вместе ели пирожки со сладким чаем, было вкусно и уютно. А одному совсем не так. — Что?! — Грелль вскидывается от быстрого движения девушки в шапке с кошачьими ушками, положившей на пол рядом с ним купюру и побежавшей дальше. — Стой! Вернись! Разверни свои стопы немедля! Девушка замирает, секунду стоит и неуверенно возвращается. — Я же не пел, — напоминает ей Грелль с укором. — Зачем ты мне это дала? Не забирай, я спою. Слушай. Девушка дергает плечами и смущенно улыбается, но не уходит. Грелль прочищает горло, расправляет грудь и заводит песню. Прекрасную мелодичную песню о новой любви после старой боли, сшитых лунными нитями лоскутах души и атласных лепестках пионов, что устлали влюбленным путь. Он вплетается в песню собственной душой и сам поднимается в небо июньской ночи по магической мерцающей реке, закрыв глаза и забыв обо всем. Аромат пионов обволакивает его. Допев, он открывает глаза и удивляется, не обнаружив вокруг себя дрожащих звезд и матовых облаков. Девушки с ушками тоже нет, зато на полу у ног небольшая кучка монет и купюр. Грелль вытирает запястьем слезы творческого экстаза и пересчитывает внезапный заработок. Радуется, потому что хватит не только на пирожок и чай, но и на маленький скромный букетик цветов. Ему вдруг хочется цветов. — Эй, чучело! Чего такой счастливый, пидрилка? Мандавошка дырявая. Субботние гоп-компании активнее прочих, об этом не следует забывать. Переход почти пуст, но трое представителей молодежи, похожих на уменьшенные копии брата, стоят очень близко и демонстрируют свое внимание. Грелль думает о том, что, будь у него здоровая нога, он бы вмазал тростью тому, что встал ближе всех, и крайне резво бы убежал. И о том, что, будь у него здоровая нога, при нем не было бы трости, чтобы вмазать. Тот редкий случай, когда даже сослагательное наклонение не улучшает картину. Потом его бьют, и он думает о том, что, если сильно повредят голову, он может стать таким же дурачком, как тот мужик, которому продемонстрировал монтировочное внимание его брат. Думает всего пару секунд, а потом просто пережидает атаку в максимально защитной позе. Налетают голосистые тетки и начинают пронзительно верещать, подзывая полицию, которой тут неоткуда взяться, но на компанию действует. Двое дают деру сразу, третий выгребает из карманов гонорар за песню и торопится догонять. Тетки обступают в громком возмущении и участии, в вопросах о самочувствии и предложениях помощи, но Грелль их не слушает. Он нырнул в странную мысль, и она держит его, как смола — мошку. Если бы компания забила его до смерти, смог бы он увидеть черного ангела? *** Субботним вечером трасса такая же, как подземный переход. То пустая, то вздрагивающая пролетевшей машиной или забитым автобусом. Под рыжими фонарями она блестит ледяной пленкой, а вдалеке сужается до нитки и исчезает совсем. Грелль идет по обочине, с неравными промежутками поскальзываясь и совершая нелепые размашистые движения, которыми тело рефлекторно возвращает равновесие. Он не помнит, как сюда попал. Поднявшись после контакта с компанией, он понял, что, если сейчас залезть в нору и заняться рисованием йодных сеточек на синяках, то можно сползти в жалость к себе, что, конечно же, недопустимо. Поэтому он решил гулять дальше и отдался воле ног, умеющих ходить самостоятельно, без головы. В голове у Грелля стало темно и зыбко, как в поле ночью без луны, стало глухо и неподвижно, как будто она целиком состоит из кости, как будто она монолитный шар. А потом ее нутро потеряло плотность, приобрело упругость, смазалось теплой кровью и, очнувшись, обратилось с вопросами к ногам. Куда мы ползем на ночь глядя? Какова наша цель? Каковы наши мотивы? Почему нам плевать? Голод и холод почти не чувствуются. Ребра болят, но не сильно, и дышится нормально. По опыту Грелль знает, что переломов нет. Его били куда крепче, а эти задиры из перехода — всего лишь хилые школьники, да и спугнули их быстро. Обидно? Нет, не очень. Просто возвращаться домой незачем, да и вообще всё — незачем. Пока ноги идут, почему бы не идти? Пронесшийся мимо автобус обдает его шершавым газовым ветром. Следом пролетает другой — со своей волной. Тут же — две машины на разных полосах, навстречу друг другу, гася друг другу газовые ветры. Снова затишье, пахнущее морозом и анабиозными деревьями, а потом край глаза цепляет фигуру на противоположной обочине трассы, движущуюся параллельно Греллю, но гораздо более ловко, без хромоты и взмахов для равновесия. Подошвы того человека не скользят. Греллю жарко. Ему кажется, что он попал в аэродинамическую трубу с горячим воздухом, и его отрывает от земли сила, которую он, не обученный трюкам, не может обуздать. Он ужасно неуклюжий, несуразный, от волнения у него размягчаются колени и вибрирует живот. Он замирает на месте, а фигура продолжает неторопливое ритмичное движение и немного вырывается вперед. Свет фонарей ярок, а у Грелля соколиное зрение, но, даже не будь этого, черный ангел все равно не остался бы неузнанным. Грелль сможет узнать его, не подключая рецепторы тела, одной лишь чувствительностью души. Трасса вспарывается ревом промчавшегося стрелой мотоцикла. Греллю холодно. Гонщик-мотоциклист на гололеде и ангел смерти — морозящее сочетание. Но это не то, что сейчас должно занимать. Сейчас необходимо узнать у ангела его имя, а дальше пусть хоть бездна разверзнется на этом самом месте. На этот раз Грелль не отпустит его без знакомства. Он слил уже три возможности, а четвертая — это невероятный подарок небес. Если теперь отпустить, то фортуна отвернется навек. И он бросается через дорогу, забыв о неловкости на скользком и о больной ноге, и вообще обо всей своей жизни до сего момента, и о том, что может появиться машина, или даже автобус, или дикий мотоциклист. Появляется автобус, визжит тормозами, создает необычную, завихренную газовую волну в заносе, и бегемотским кувырком опрокидывается в кювет. Грелль врастает подошвами в асфальт посреди дороги, а черный ангел останавливается на обочине. Движением жидкого терминатора ангел поворачивает голову в сторону павшего транспорта, поправляет очки и кенгуриным прыжком следует за ним.