Ненадолго

Верхний балкон подъезда какой-то девятиэтажки темен и тих. Грелль сидит на его бетонном полу в углу, а если бы встал, то увидел бы тусклый ночной город, в этот час погасивший почти все окна. Ноги снова пришли сюда сами, пока голова была глухим неподвижным монолитом. Теперь голова снова просыпается, а Грелль пытается ее усыпить, потому что не хочет иметь сознание. Сознание мучает его. Оно напоминает о том, как он разбивал окно лежащего на боку автобуса своей тростью, как пытался освободить зажатые сломанным сиденьем ноги какого-то кричащего человека, пытался остановить своим шарфом чью-то хлещущую из пореза кровь, как ему не удавалось одолеть дрожащими пальцами чей-то телефон, чтобы позвонить в скорую. Собственного телефона у него по-прежнему нет. Он пытался упросить черного ангела помочь ему в помощи, но тот сначала непоколебимо отмалчивался, а потом льдисто отсек: — Не могу. Грелль убеждал его, что вдвоем будет проще поднять это погнутое сиденье и вытащить человека, но ангел игнорировал его вопли и причитания. Для него есть только мертвые, а живых нет. И Грелль утих. Всю его панику накрыло непроницаемым тяжелым колпаком, она взорвалась там и исчезла, а колпак не выпустил наружу даже дымок. Он делал, что мог, а что не мог — не делал. Он проводил взглядом уходящего ангела, имени которого опять не узнал, а потом ушел сам, чтобы не дожидаться скорую, не обрекать себя на лишнюю суету. На общем балконе чужого дома он нашел в своем кулаке очень красивый кулон в виде мака, а потом вспомнил девушку, у которой забрал его. Девушка смотрела на Грелля, но ее взгляд затухал, а черный ангел ждал, когда погаснет последняя искра. Кулон был ей не нужен. В бетонном углу Грелль держит мак на ладони, рассматривая его в унылом свете пыльной лампочки. Полимерная глина и прозрачный бисер в эпоксидной смоле. Дешево, но искусно и талантливо. Будет напоминать о том, как он убил и ранил людей своей прытью. Поможет в следующий раз умерить прыть. Грелль застегивает цепочку на шее, прячет кулон в воротник и встает. Лицо сильно холодит ветер — оно все мокрое. Грелль вяло трет его ладонями и бормочет: — Наревелся… — О, еще как наревелся! — восклицает жизнерадостный голос в двух шагах. Грелль ахает и отшатывается к стене. На парапете сидит очкастый светловолосый парень, с аппетитом поедая мороженое. Откуда он взялся, когда успел? Почему у него по рожку в каждой руке, и оба сожраны наполовину? Не смущает ли его вымазанный мороженым нос? — Завывал тут, как помирающий койот, — сообщает он с восторгом. — Хотел с балкона сигать. Я не утерпел, заскочил. В списках тебя нет, но мало ли. Душа у тебя рваная, к страстям склонная, демоны такие души любят. Я размечтался, что получу премию за внезапнчика, а ты прыгать не стал, ииэх. В театральной досаде он закатывает желто-зеленые глаза, нечеловеческие, как у черного ангела. Откусывает от одного рожка, сразу от второго, и быстро жует. Жирная белая капля ползет по его подбородку. — Босс сказал, что ты много видишь и запоминаешь, — тараторит он, не дожевав. — Для большинства людей мы, как тени прохожих. Если специально им не показаться, их внимание нас огибает. А ты пялишься в самое лицо, как будто хочешь поры пересчитать. Даже жутковато! И Грелля осеняет. Вот он, его билет, его ключик, его поводырь в безнадежной тьме неудач. Его соратник на любовном поле боя. — Помоги мне получить твоего босса! — экстатическим шепотом молит он, прижав ладони к груди. Хочет эффектно упасть на колени, но опасается ушибиться о бетон и опускается аккуратно. — Что хочешь, проси в ответ! Безумным стал, не могу его забыть! Рукоблудить неудобно — живу в комнате с дедом, ванная вечно занята. Куклу сшил — вылитый он, хотя собирался девочку. Черный галстук украл в магазине, под подушкой держу. Сил уже нет — томит, тянет, ноет. Ты пришел мою душу спасти — так спаси сердце! Парень спрыгивает с парапета, садится на корточки. Улыбается хитро, стреляет взглядом. Мороженого в его руках уже нет. — Что хочу, говоришь, просить в ответ? — уточняет он тягуче. — Не боишься заключать сделку со жнецом? Я, конечно, не демон, но аппетиты имею. Грелль не колеблется. — Тебе бы мою жизнь, боялся бы только того, что она такой и останется, — отвечает с отчаянием. Парень хмыкает, вроде бы, понимающе. Кивает, хлопает себя по коленям и сообщает, решившись: — Согласен, сведу тебя со Спирсом. Невелика работа — свидание замутить. Все равно ты дольше десяти минут его не выдержишь. И никто не выдержит! Итак, теперь мое желание… — Диспетчер Нокс, вы — позор Департамента, — канцелярски-строгим тоном сообщают с парапета. Парень подлетает, сделав оборот вокруг своей оси, и шагает спиной в дверной проем. Грелль тоже подлетает, но шагает в противоположном направлении — не от стоящего на заграждении ангела, а к нему. Но на него не обращают внимания. Ангел высится, как обелиск — шлифованный, ровный, эпичный. Каждая молекула на своем месте. — Пункт три, подпункт шестнадцать дробь восемь Регламента взаимодействия с миром людей, редакция от восьмого мая тысяча четыреста девяносто второго года, — чеканит ангел, как ложкой по лбу бьет. — Запрещено поступком, словом или иным действием оказывать влияние на отдельного человека или группы людей, вне зависимости от мотивов и иных обстоятельств. Пункт пять, подпункт два дробь тридцать три вышеназванного Регламента, редакция от девятого января тысяча шестьсот одиннадцатого года — запрещено сообщать людям любые сведения о Департаменте, будь то уставные нормы, материалы внутренней документации, материалы архивов личных дел людей, или иная информация как рабочего, так и неформального характера. Статья пятьдесят один Свода правил — сотрудникам Департамента запрещено обмениваться данными своих списков душ без согласования с непосредственным руководством. Грелль заворожено внемлет каждому слову, не замечая своего приоткрытого рта и полусогнутых коленей. Его грудь трепещет и разлетается, словно она соткана из бабочек. Он готов выучить назубок все пункты и подпункты всех регламентов, приложений к регламентам, всех инструкций, пособий, и, конечно же, Свода правил, только чтобы ангел уважал его и никогда не называл позором. — Эмм, босс… — бормочет парень из темноты дверного проема. — Но ведь вы сейчас сами, того, сообщили ему сведения… — Это не должно быть поводом для вашего беспокойства, диспетчер Нокс, — хлестко обрывает его ангел. — Поскольку, в отличие от вас, мне хватит ума стереть ему память. Он спрыгивает с парапета на пол — плавно, как будто управляя гравитацией, и возвышается над Греллем уже не монументально, а только слегка. И Грелль решается. Если сейчас ему сотрут память, то это означает лишь то, что он не сможет сделать запас. Не набьет карманы исходящими райским нектаром плодами. Но вкусить плод, ублажить губы нектаром он может. И ублажит! Одним рывком он привлекается к ангелу и заграбастывает себе поцелуй. Ныряет в изумленно приоткрывшийся рот, как в судорожную эйфорию. Дрожит и подкашивается, но не сдается. А ангел… ломается. Математически четкий строй его молекул распадается на какую-то растерянную толпу. Он не отталкивает нахала и, конечно, не отвечает ему, а просто висит мокрым облачком прострации, и, кажется, готов принять все, что угодно. Напившись, Грелль медленно отстраняется и всхлипывает нервным смешком. Застекленные глаза ангела беззащитны и чисты, и светло ошеломлены, как будто он — ребенок, впервые увидевший снегопад. Грелль готов не только к стиранию памяти, но и к смерти. Он слишком счастлив, чтобы сопротивляться. А взгляд ангела собирается из рассеянных частиц в стройную систему и становится твердым, как алмазный кулак. И через миг Грелль находит себя сидящим в углу на бетоне, в одиночестве и в мыслях о кулоне, который будет напоминать ему о том, как он убил и ранил людей своей прытью, и который в следующий раз должен помочь ему умерить прыть.