Ненадолго

Клуб «Яма» — это такой подвал, в котором очень странный воздух. Может быть, своим дном он задевает месторождение какого-то неизвестного науке газа, запускающего любопытные процессы в мозгу. Конечно, здесь употребляют всякие штуки, но дело будто бы не только в них. Люди здесь теряются. Забывают себя, не узнают знакомых, без причины слепнут и глохнут на время, впадают то в эйфорию, то в панику, то в беспробудный сон, то в детство. Музыка здесь дергает тело сама, не давая управлять танцем. Потолок иногда становится таким низким, что можно нарисовать на нем заборную похабщину и влепить отпечаток своей подошвы. Пол иногда вздрагивает, стряхивая посуду со столов и сбивая с ног. Здесь можно шагнуть в дверь из первого зала во второй и оказаться в первом зале. Можно заблудиться в коротком коридорчике, ведущем к туалету, потому что он превращается в бесконечные развилки, и, пока снова и снова выбираешь из двух путей один, в туалет уже становится не надо. Можно найти у себя во рту предметы, которые точно туда не клал. Однажды посетитель нашел у себя во рту кусок уха другого посетителя, и того, другого, увезли на скорой. Наверняка, это глупые сказки. Про ухо может и правда, но в основном точно вранье. Отпечатки подошв на потолке небось поставил персонал для антуражу. Но сарафанная реклама работает, и посетителей тьма. Накачиваются всяким, дрыгаются на танцполе и пытаются не узнавать друг друга. Грелль бывал в «Яме» дважды. Ему понравились стены из бетонных плит с утрамбованной землей в широких трещинах и стыках, столешницы из рифленого железа, ржавые трубы, разбегающиеся лабиринтом по стенам и потолку. Ему не понравилось, что в первый раз здесь изнасиловали девушку в подсобке, а во второй другая девушка открыла стрельбу из травматического пистолета. Оба раза он видел тараканов, и это ему тоже не понравилось. И вообще атмосфера здесь какая-то тревожная. Как будто оказался посреди индийского перекрестка без светофоров, где всё мчит и сигналит, и страшно рыпнуться, потому что твой внутренний хаос не дотягивает до этого внешнего. Хотя на вид особого хаоса тут и нет. Ох уж эта реклама. Грелль не хотел сюда идти, но хотел, чтобы его отсюда забрали, и потому пришел. Купил бутылочное пиво, чтобы не касаться губами здешней тараканьей посуды, приткнулся в сторонке и наблюдает. Сесть ему негде, поэтому наблюдает стоя. Капли черные и вязкие, как мазут, и крупные, как вёдра. Они медленно, тягуче отлепляются от потолка и падают вниз. Падают прямо на людей, обволакивают их, обтягивают жирной пленкой. Люди ничего не замечают, или им это кажется нормальным. Грелль не помнит о своем пиве, он в ахуе. Для него это ненормально. В полутьме, подсвеченной брутальными фонариками, натыканными в беспорядке, ритмично шевелятся фигуры, которые частично живые люди, а частично — нефтяные силуэты. Они выглядят жутко. Неужели это оно? Неужели россказни про это место — правда? Но в предыдущие свои заходы Грелль не замечал сказок. Хорошенько обмазав публику, мазут начинает неторопливо стягиваться в одно большое пятно, в бесформенную хренотень, висящую в воздухе. Грелль почти уверен, что мазут — живой. Что это организм, а не субстанция. Может быть, даже разумный! Может быть, даже имеющий замысел и цель. Грелль не помнит, зачем сюда пришел, и не помнит, что может уйти. Он потерялся. Он бестолково смотрит в размазанные красные глаза, проступающие на колышущемся нефтяном пузыре. Сначала их два, потом четыре, потом шесть, потом восемь. Потом слишком много, что продолжать считать. И все — все! — они таращатся на него. Пивная бутылка, все еще нераскупоренная, выпадает из руки и разбивается. Грелль не может пошевелиться, не может даже посмотреть вниз, на свои забрызганные ботинки и штаны. Он парализован непонятками. Но нефтяной монстр быстро теряет к нему интерес, всеми своими глазами обращаясь в сторону. С хлопком крыла громадной птицы он рывком взмывает к потолку в форме драного парашюта и зависает. Грелль с трудом отрывает от него взгляд, смотрит в сторону, находит ангела. Тот стоит, задрав голову и подняв руку, а рука теперь не пуста, в ней длинная палка с кусачками на конце. Новый хлопок оглушает Грелля, теперь в ушах только звон. Ни музыки, ни прочих внешних звуков. А парашют срывается на ангела, и это явное нападение. Их сражение происходит в параллельном пространстве, в надслойке. Оно не задевает людей, столы и стаканы, оно проходит сквозь. И никто не замечает ничего, у всех веселье. Страх, который обуял Грелля, похож на смерть всего сущего. Греллю неинтересно, что происходит снаружи, весь его мир сконцентрировался внутри, и он целиком состоит из страха. Того, который может разорвать сердце или рассудок, который слишком велик для живого существа. Подобному страху бы жить где-нибудь в пустыне в одиночку, метаться там с песчаными бурями вперемешку, а не лезть в тесное микроскопическое тело. Это было бы куда более гуманно с его стороны. Сражение заканчивается очень быстро — впитыванием маленькой черной лужицы в пол и исчезновением длинного секатора в руке ангела, но Греллю это почти неважно. Его страх не уходит в пустыню, он продолжает распирать организм, а значит, для Грелля ничего особо не изменилось. Ему даже кажется, что страх не связан с агрессивной мазутной хренью, что он просто самозародился внутри, как болезнь, и что теперь предстоит долго болеть. Может быть, даже неизлечимо. Но ступор отпускает его, он уже может бежать и бежит. Расталкивает народ, вылетает на улицу, в глухой тупичок, где кто-то курит, кто-то обжимается, кто-то ржет. Ноги такие быстрые, как будто сделаны из ветра. Грелль выворачивает из тупичка и несется по улице, по залатанному асфальту, мимо нормальных домов, фонарей, автобусной остановки, киосков, припаркованных машин. Налетает на ангела, не почувствовав удара, и останавливается. Ветер по-прежнему в ногах, они все еще требуют бега, но Грелль убежден, что сейчас это бессмысленно. Куда бы он ни побежал, наткнется на то же препятствие. Как будто ангел одновременно стоит по всем направлениям. Как будто у него столько же тел, сколько у света сторон. — Ты мне больше не нравишься! — вопит Грелль, размахивая руками, как если бы отгонял тучу мошек. — Я передумал за тобой ухлестывать, всего хорошего и удачи в делах! Конечно, у ангела очень красивые перчатки и очки, и вся его иномирная стать волнует и возбуждает, но этот иной мир, он же состоит не только из таких вот красавцев? Та черная дрянь, она же знакома ангелу, они вместе! Может быть, он внутри такой же черный, может его человеческий облик — просто костюм. Что у него под одеждой? Почему он никогда не снимает перчатки?! Нет, всё это как-то слишком. Как-то неправильно и чужеродно. Греллю хочется ковырнуть его кожу маленьким ножичком, чтобы увидеть нормальную кровь. Хорошо, что у него нет ножичка, потому что он бы точно ковырнул, и, если бы вместо крови из раны потек мазут, случился бы кошмар. — Вам не стоит ходить в этот клуб, — говорит ангел спокойным библиотечным тоном. — В том месте собираются демоны, такое соседство вредит человеческой психике. Грелль снова машет на него двумя руками и даже делает в его сторону пинающее движение ногой. — Молчи, молчи! — требует он. Не хочет он слушать страшных вещей. И в «Яму» больше не пойдет, и весь район будет огибать стороной. Страх осел в нем гранитной крошкой, облепил все органы тяжелым налетом. Не потому, что мазутная хрень так чудовищно выглядела, а потому, что она внушала чувство чудовищности. — Почему эта гадость на тебя напала? — спрашивает Грелль шепотом и электрически вздрагивает. Ему кажется, что, если эту гадость упомянуть вслух, она немедля появится. Он быстро озирается, но ничего не видит. Вокруг просто улица и просто ночь. И тонкий месяц в высоком небе выглядит родным, как никогда. Ангел брезгливо морщится, но быстро возвращает лицу солидную невозмутимость. — Природа демона противна природе жнеца, — отвечает он, будто зачитывая учебник. — Это работает в обе стороны. Вот оно что, межвидовая неприязнь! Грелль весь провисает, разом ослабнув. Остатки ветра покидают его ноги. Уильям явился на чужую территорию, чтобы увести его, бестолковку. Уилл, Уиллушка. Какая глупая была затея, но как блестяще сработала! Не пришлось даже клеиться ни к какой образине. Грелль трет нос, который чешется в преддверии слез. Поднимает поникшую голову и встречается с ангелом взглядом. И обмирает от чувств, похожих на скрипичную музыку. Ангел смотрит на него, как тот, кому не все равно. Не с презрением, не с похотью, не с умилением, не с любопытством. А с теплотой и неловкой привязанностью. Смотрит, как будто на своего. — Уилли, я хочу торт, — тянет Грелль плаксиво и трет нос. — Когда стресс, нужно сладкое. Хочу с малиновым джемом и ягодками. Его голос дрожит и прерывается, а грудь дрожит и сжимается. Как после рыданий. И разве важно, что скрывается у ангела под одеждой и под кожей, если он умеет вот так смотреть? Грелль медленно идет по тротуару, а ангел идет рядом. Грелль хочет взять его под руку, но боится спугнуть. Боится показаться торопливым, навязчивым нарушителем границ. Захватчиком. — Уилли, почему я это видел? — спрашивает Грелль сдавленно, глядя в асфальт. — Этого демона и твой секатор. Раньше я не видел твой секатор. Что со мной? Он чувствует, как ангел деревенеет, сковывается напряжением. Для этого даже не надо касаться — можно чувствовать через воздух. — Иногда это происходит с некоторыми людьми, — говорит ангел скупо, чуть помолчав. — Это не ответ! Но другого ответа Греллю не дают.