Ненадолго

— Готовить? Я?! Грелль ошарашено смотрит на продукты, разложенные на кухонном столе. Мясо, овощи, специи — умильный натюрморт. Но заставлять человека готовить — это совсем не мило. Ведь можно же было купить пиццу, раз уж захотелось что-то купить. Ангел неторопливым и одухотворенным движением стриптизера стягивает перчатку. Грелль встряхивается органами, будто внутренний лифт оторвался от троса у яремной ямки и грохнулся в пах, промчав через туловище. Хватает ртом воздух, прижимает кулаки к груди и глубинно поскуливает. А ангел не останавливается, он не из тех раздолбаев, что бросают дела на полпути. Не снижая градус эффектности, он снимает вторую перчатку, аккуратно кладет обе на стул и немного закатывает рукава рубашки. Лифт Грелля мчит вверх без троса, на реактивной тяге восторга, врубается в легкие, выбивая нахапанный воздух наружу. — Я согласен, — шепчет Грелль подкошенным горлом. — Если с тобой — согласен. Ангел чинно моет руки, вроде бы и не замечая устроенной им техногенной бури. У него есть план, которому он неукоснительно следует. Увести бедняжку из вредного для психики клуба, немного прогуляться с ним по глухим ночным улицам, похожим на полости штопанных чулок, привести в свою квартирку, оживленную личными вещами и едой, сразить самым чувственным стриптизом, и т.д. Грелль не заглядывает в будущее, чтобы не отвлекаться от настоящего. Отвлечься от настоящего значит потерять его сердцевину. — Но при одном условии! — продолжает Грелль, немного оправившись и вернув себе часть воли. — Я надену фартук на голое тело! Уильям обращает на него взор, в котором непонимание и усиленная работа мысли. — С какой целью? — уточняет он, не найдя ответа самостоятельно и сдавшись. — Без цели, дурашка! — подпрыгивает Грелль голосом. — Просто хочу. Ангел кивает, приняв этот ответ, снимает с крючка отглаженный до льдистости темно-синий фартук и услужливо протягивает ему. Грелль взбудоражено ускакивает в спальню переодеваться и, конечно же, прилипает к зеркалу. Зеркало остужает его, как пощечина. — О чем ты размечтался, чудище? — с ядовитой улыбкой спрашивает он у отражения. — Страхозавр. Прилипать к зеркалам ему теперь так же необходимо, как другим — сдирать болячки, ковырять языком больной зуб или вспоминать позорные моменты прошлого перед сном. Он хватается за свой шрам, как перед выходом из дома хватаются за шнур утюга, который сегодня даже не включали. Он фантазирует о шраме, мысленно обводя его помадой, чтобы сделать ярче и омерзительнее. Ему кажется, что шрам — это его приговор, его пожизненное заключение, отсекшая его от общества колючая проволока. Каждый раз, вспомнив о шраме, он чувствует себя прокаженным и кончившимся. Ангел за спиной спокоен и задумчив. Он появился без предупреждения и сразу оказался так близко, что от его тепла начал таять позвоночник. Он не касается Грелля, держит минимальное расстояние, наверное, миллиметры. Оглаживает дыханием его волосы. Грелль слабнет и никнет, как комнатное растение, которое давно не поливали. — Они говорили, что я урод, — давит он тускло, зажмурившись. — Брат, отец, одноклассники, даже тренер по плаванью. Им был противен мой вид, но я всегда считал себя красивым. А теперь они все правы. Ангел делает медленный глубокий вдох, и его расширившаяся грудная клетка касается спины Грелля. — А теперь их всех вообще нет, — отвечает ангел на выдохе, и касание прекращается. Грелль распахивает глаза и слегка сдвигается в сторону, чтобы через отражение взглянуть ангелу в лицо. Он не понимает этой фразы, и из уст привратника смерти она кажется ему зловещей. — Не пугай меня, — просит Грелль гневно. — Приношу извинения, — с чинным раскаянием отзывается ангел и уходит на кухню. Грелль встряхивается, сбрасывая с себя уныние, как комья засохшей грязи. Нашел время унывать, дурень! Прекраснейшее создание всех миров не считает его отвратительным! Кто приведет отвратительного в свою квартиру и даст ему свой фартук? Прекраснейшее создание режет лук. Не мастерски, но довольно ловко и скоро — явно не в первый раз. Грелль застывает на пороге кухни, размышляя, идти ли дальше. Лук щиплет глаза и размазывает тушь, а оно ему надо? Не лучше ли понаблюдать издалека? Уильям задевает его зрением и вспыхивает; нож в дрогнувшей руке бьет по доске вхолостую. Грелль довольно ухмыляется. Да-да, фартук на голое тело — это испытание, дорогой. А как ты запоешь, когда к тебе повернутся кругленькой жопкой? Грелль решает, что в размазанной туши есть свой шарм, и смело приближается. Берет со стола маленький помидорчик, ласкает его пальцами, любуется цветом. Ножичком с заостренным концом протыкает шкурку и медленно делает неглубокий надрез. Капля сока падает на столешницу. — Что у тебя под кожей? — спрашивает Грелль отрешенно, будто разговаривая сам с собой. — Ты теплый, значит, живой? Или это иллюзия? Если я тебя порежу, тебе будет больно? Потечет кровь? Ангел делает шаг в сторону, увеличивая расстояние между ними. — Будет, — отвечает он настороженно. — Потечет. И посматривает на Грелля с пристальным ожиданием. Грелль смеется. Подбрасывает помидор и в воздухе рассекает его на две неравные части. Одна падает на стол, другая на пол. — Я плохой кулинар, — признается Грелль. — Но у тебя замечательно острые ножи, и меня это заводит. Та штука с длинной рукояткой, наверное, еще острее. — Это коса смерти, — сообщает ангел тихо и, пододвинув к себе доску, возвращается к нарезке овощей. — Вчера в притоне я впервые за несколько сотен лет использовал ее не по назначению. Грелль тоже притихает. Он сражен этими словами, они впечатываются в него, оставляя четкий след. Он стал настолько значимым для ангела? Но почему? Они продолжают в молчании. Грелль нарезает пучок укропа для салата, Уильям — все остальное. Сковородка мирно шипит на маленьком огне, часы мирно тикают. Ночь плавно перетекает в ту фазу, когда воздух из энергичного превращается в нежный. Приоткрытое окно впускает его, и маленькая кухня будто бы становится просторнее. Кажется, что она не на уровне третьего этажа, а где-то высоко-высоко. Что, если открыть окно пошире, месяц сможет вплыть внутрь и зависнуть под потолком. Ангел медленно подходит к Греллю, сидящему за столом над укропом, и протягивает свою руку. — Если вы действительно хотите, проверьте, — разрешает он, указав подбородком на нож. Грелль осторожно берет его запястье, ласково гладит и замирает пальцами на пульсе. — Пульс есть, — шепчет он, обмирая от взволнованной нежности. — Этого достаточно. Он прижимает теплую ладонь к своей щеке, и сердечная дрожь по сосудам разбегается по всему телу. Пусть это привратник смерти, но он живой, настоящий. Не дух, не фантазия, не мистический сюр. Материальный. — У тебя рука воняет луком, — ворчит Грелль, неторопливо скользя губами по пальцам. — Знаешь, я думаю, это и есть любовь. Когда желаешь то, что воняет. Он поднимает взгляд на ангела и находит его зримо размышляющим. Может быть, Уилли прежде не задумывался о том, что такое любовь. — Почему так хорошо, а? — Грелль спрашивает глухо, потому что от накатившего глубинного счастья, затопившего клетки и межклеточное пространство, ему снова хочется плакать. Он такой ревун, ужас просто. — Продуктивная командная работа вызывает чувство удовлетворения, — объясняет ему ангел. Грелль давит смех, затыкает его чужой ладонью. — Понятно, — продохнув, отвечает он.