Ненадолго

Ощущение, что он не знает, куда деть руки. Вряд ли он девственник — все-таки ему несколько сотен лет! Но с Греллем его явно что-то смущает. Может, он никогда не делал этого с человеком. Может, с мужчиной. Или его все-таки отпугивает окаянный шрам! Его спину держат высокие подушки в изголовье кровати. Его бедра держит голая задница сидящего верхом Грелля, вжимая в матрас. А руки свободны и как-то неуверенны. Как будто еще не решили, стоит ли им тут быть, или лучше заняться другими делами. Может, мытьем посуды, приколачиванием полочки или глажкой брюк. Или заточкой косы смерти. Наверное, ее часто требуется точить, ведь людей так много, и они так часто умирают. Но ангел хочет его — Грелль это видит. Подожженное топливо в застекленных глазах вопиет об этом, не нужны даже прочие реакции тела, чтобы понять. И что же не так? — Я тебе помогу, — обещает Грелль и быстро снимает с себя фартук. Подцепив ткань зубами, он делает надрыв и отделяет завязку. — Наклонись ко мне, — просит он, и ангел выполняет. Отстает от подушек, позволив завести свои руки за спину и стянуть их льняным узлом. И, вроде бы, теперь ему легче. Теперь он связан и освобожден от ответственности. Отдан в распоряжение похотливой красноволосой куклы. Даже если это только видимость, если на самом деле он может разорвать путы, как паутину. Грелль не знает, насколько сильны жнецы. Он вообще ничего о них не знает, кроме того, что у них есть пульс. Сейчас пульс буянит. Грелль прижимает ладонь к сердцу ангела и считает толчки. Считает до десяти и ловит губы. Поймать их легко — они не бегут. Они размыкаются, впускают. Отвечают осторожно, как будто дегустируя экзотику. Грелль горит, но сдерживает пламя. Он чувствует, что не должен спешить. Все его прошлые поцелуи были так непохожи на этот. Они были резкими, плотоядными, часто пьяными, какими-то грязными. Они были попытками парней сожрать Грелля. Сейчас его никто не жрет, не прогибает, не штурмует. Сейчас с ним знакомятся, как с новой весной. Грелля кружит. Ангельская кожа под его пальцами просыпается, как небо на рассвете. Ангельский язык в его рту оживает, будто выбравшаяся из подземелья на воздух душа. Грелль чувствует, как освобождает ангела. Он всегда все чувствует. Как осыпается мелкими скорлупками засохшая корка вековой усталости, как приходит в ручьистое движение застоявшаяся в тесных накрахмаленных берегах пылкость. Существо в объятиях Грелля — оно очень долго ждало его. Оно занималось работой и чисткой ботинок, не зная, что ждет его, но теперь-то все поняло. Теперь оно знает разницу между быть и жить. Грелль мягко разрывает поцелуй и слегка отстраняется. И охает от взгляда, которым в него вцепляются. Он не знал, что можно дрожать взглядом, и что дрожь под чужой радужкой способна сносить опору не хуже пробившей плотину реки. Кровь шумит в голове и красит щеки. Греллю слишком остро, и он хочет немного притупить. Он придвигается к ангельскому лицу и выдыхает ртом на линзу очков. Сразу же на вторую, и вуаля! Запотевшие стекла загораживают от него перетряхивающий взгляд. Губы ангела всплясывают уголками, и Грелль впервые видит его улыбку, вернее, мгновенный проблеск улыбки. — Вы хулиганите, — тихо сообщает Уильям. Грелль энергично кивает и снова дышит на линзы, не давая им вернуть себе прозрачность. Ангел запрокидывает голову, утыкаясь макушкой в стену. Его открытая подставленная шея будит в Грелле маленького вздорного вампира. Неторопливо облизать кадык, надолго присосаться к сонной артерии, прикусить кожу на подбородке — это безобидные необходимости. Но от укуса ангел напрягается, словно ожидая, что это может стать всерьез. Грелль быстро зализывает следы своих зубов, как бы извиняясь за излишество. Он никогда никому не развязывал галстук, потому что никто из его прошлых парней такую штуку не носил. Но сейчас избавляется от штуки ловко и вскользь, будто галстук просто заждался, когда его снимут, и соскочил сам. Ряд пуговиц рубашки тоже заждался. На последних пуговицах дыхание ангела становится загнанным, а челюсти драматично сжимаются. Что с ним такое, передумал? Не хочет? Или, наоборот, слишком хочет? Грелль аккуратно берется за ширинку, и ангел дергает плечами. — Развяжите мне руки, — просит он ровно. Слишком прозаичная просьба, освежающая, как прохладные брызги. Греллю не хочется освобождать его, и он выжидает. Затаившись, оставляет пока ширинку и успокаивающе поглаживает пальцами отвердевшую щеку. Уильям тоже недолго ждет, а потом сухим резким движением рвет пояс и освобождается сам. Грелль сникает от дуновения легкой обиды, но это только начало. Деликатно, но уверенно Уильям выбирается из-под пригвоздившей его к постели задницы, отодвигается на край кровати и свешивает на пол ноги. И сидит, будто на собрании, весь подобравшийся и деловой, обращенный лаконичной спиной к тому, к кому только что стремился каждым нервом, как к свету. — Я так не могу, — сообщает он буднично. И Грелль чувствует, что эта будничность лживая, как аплодисменты подневольной публики, вынужденной слушать выступление ненавистного вождя. И ангел, и та публика просто чересчур срослись со своими ролями. — Почему? — спрашивает Грелль, зазвенев печалью. — Я неправильно себя веду? Тебе не нравится? Я могу по-другому! Как ты хочешь? Ангел не отвечает. Он пружинно встает и шагает к двери из спальни, застегиваясь на ходу. Грелль взлетает с постели и бросается следом, перед порогом догоняет его и повисает на плече. — Не уходи, — просит он с подступившим отчаянием. — Извини, я не хотел спешить, но поспешил. Я не буду лезть к тебе в штаны, могу вообще тебя не трогать. Просто посиди со мной на кровати, пожалуйста, не сбегай! Ангел качает головой, и в этом движении Грелль замечает большое терпение, которым запирается нераспознаваемое чувство. — Я не могу вступать с вами в отношения, — говорит ангел бесстрастно. — Прошу отпустить мое плечо. — Да почему?! — взвинчивается Грелль, возмущенно отшатываясь. — Я же тебе нравлюсь! И ты мне нравишься. Так в чем проблема? Почему не можешь? — Потому что вы в моем списке. На Грелля падает тишина. Уильям, ошарашенный собственной несдержанностью, сам отшатывается в сторону. Смотрит с ужасом, словно в запальчивости совершил тяжкое преступление. Грелль пятится от него, как от своего будущего убийцы, который в любой момент может стать настоящим. — Из-за вас я нарушил правила, — чеканит ангел, и его чугунный тон до комедии не сочетается с эмоциональным взором. — Вмешался в вашу жизнь, ранил косой человека, убил демона не в соответствии с Соглашением, раскрыл вам свою личность. Я должен вернуться в Департамент, сообщить о нарушениях, сдать косу и сняться с должности. Но я этого не делаю, снова нарушая правила. Это самая неудачная командировка в моей жизни. Вы — моя неудача. Вы — нелепая случайность, сбившая меня с пути. Вы — работа, которую я не хочу выполнять. И мне не придется, поскольку я буду отстранен, а мой список передан другому. И я не намерен откладывать неизбежное. Грелля снова кружит, но совсем не так, как было при поцелуе. Пол под его ногами качается и проседает сломанным помостом. Воздуха не хватает — он стал каким-то плотным и вязким, застревает в трахее и не доходит до легких. — Когда? — спрашивает Грелль нездорово спокойно. — В ваших списках ведь есть дата, время и место смерти? Ты приходишь вовремя, значит, заранее знаешь. Расскажи обо мне.