Ненадолго

— Выключи свет. Грелль стоит на балконе, завернутый в простыню. Под простыней у него ничего, но ему не холодно. Крупные пушинки снега лениво проплывают мимо. Месяц погребло под тучами, это досадно, но ленивые пушинки — это приятно. Ночь такая долгая. Покупка пива в «Яме», нефтяной демон, романтичная прогулка с ангелом по пустынным улицам, внезапный сеанс кулинарии, самый лучший во вселенной поцелуй — все уместилось в эту ночь, но кажется, что осколки разных времен принесло сюда ветром и ссыпало в кучу. Все, что было до особенных слов ангела, теперь в прошлых, потерянных временах. — Погаси это гребаную люстру, Уилл! — требует Грелль, повысив голос, почти прокричав. — Я не могу понять, светает или нет! Наверняка, ангел, высунувшийся в балконную дверь за его спиной, принес пальто или благоразумные слова о том, что надо зайти в комнату и не мерзнуть. Грелль не оборачивается, ему все равно. Ангел без ответа пропадает, и за стеклом образуется темнота. — Это юго-западная сторона, — сдавленно сообщает Уильям, вернувшись и положив руки на перила. — Если хотите, можем подняться на крышу. Оттуда мы раньше увидим рассвет. Грелль резко разворачивается и уходит, пренебрежительно задев его плечом. — Не хочу! — выкрикивает он. — Там все равно тучи, муть одна! Он тяжело топает по комнате, ходит взад-вперед, садится на проступающий зыбкими очертаниями диван, сразу вскакивает и снова топчется. Он не знает, куда себя деть. Он не думал, что ему ответят, когда задавал свой вопрос. Когда попросил рассказать о времени и месте своей смерти. Но проклятый ангел помедлил лишь пару секунд, спотыкаясь в своих мыслях, а потом выдал, словно так и надо. Вторник, 21:43 — это время. Квартира родного семейства — это место. Вторник — тот, который будет через два дня, а не какой-то там далекий и полуабстрактный. И что Греллю теперь делать с этой информацией? Опасаться простудиться на балконе? Или мирно лечь спать, потому что скоро утро, а он еще не спал? Причину смерти ангел не назвал. Сказал, что таких данных у них нет. Единственная причина, которую Грелль смог придумать — особо крепкий удар брата. Что само по себе довольно реалистично, а с учетом того, что Грелль сегодня спер у брата деньги на парфюм, вообще почти закономерно. Ему хотелось посетить «Яму» не абы как, а во всем великолепии, и очень не хватало капельки любимой туалетной воды. Это чушь, конечно, плевать ему на «Яму». Ему хотелось отдаться ангелу во всем великолепии. Остается надеяться, что ангелу нравится аромат. Организм не знает, как реагировать. Паниковать — вроде момент не тот. Дулом в висок не тычут, носорог на таран не несется, петли на шее нет. Плакать — как-то мелко. От грустного фильма заплакать — это да, понятно и нормально, а тут что-то не то. Были минуты, когда хотелось вылететь на улицу и бежать, не глядя по сторонам, прямо голышом, но Уильям не пустил. Сжал плечи, вдавил спиной в торец шкафа и держал, пока огненный ураган не унялся. Хватка у него просто несокрушимая, он бы и несущегося на таран носорога, наверное, сумел бы остановить. Или даже целое стадо. Грелль налетает на что-то твердое в своих метаниях, больно ударяется мизинцем, выплевывает ругательство и зажигает свет. Ангел уже в комнате, подпирает закрытую балконную дверь, смотрит на него и молчит. Его осанка ровна, лицо непроницаемо, а в глазах страдание. Настоящее, огромное, разрывное. Греллю страшно, как бы склеры не полопались от этой бушующей запертой муки. Ангел так хорошо умеет сдерживаться, а его глаза не умеют. Греллю хочется разбить себе голову об острый угол. Он заставил ангела страдать, он ужасный, отвратительный и вредоносный. Может и к лучшему, что через два дня брат убьет его за украденные деньги. — Я наберу вам горячую ванну, — говорит Уильям, пересекая по диагонали ковер. Грелль рывком преграждает ему дорогу, хватает за руку и тянет за собой на пол. Усаживает его и себя на жесткий ворс, утыкается лицом в хлопковое твердое плечо и все-таки ревет. Потому что это нечестно! Потому что скоро верба распустится, а потом крокусы с подснежниками, а потом нарциссы, тюльпаны и прочее. Он так любит цветы! Он ревет, потому что еще так мало хорошего видел в жизни, но всегда знал, что за углом, за следующим поворотом не просто хорошее, а самое лучшее, уникальное, поджидающее именно его, доступное только ему. Да, оно, лучшее и уникальное, немного задерживалось, но только потому, что наводило красоту, чтобы ослепить, обескуражить и с гарантией покорить. И оно, черт возьми, появилось! Пусть не в диадеме из звезд и не в плаще из Млечного пути, а в строгом галстуке и деловом пиджаке, но так даже интереснее! И что же теперь? Теперь его чудо осядет пылью в кабинетах Департамента, а вербой и крокусами будет любоваться агрессивная шпана из перехода, подлый ректор универа и противный тренер по плаванью. А небо облеплено тучами, и, если они останутся там еще на два дня, то Грелль и солнца больше не увидит. А он так любит солнце! — Не верю, — завывает Грелль, пытаясь вонзиться ногтями в каменное тело, которое он судорожно обнимает, — что нельзя ничего сделать. Если во вторник меня не будет дома, если я уеду далеко и обложусь подушками, то ничего ведь не случится! Вы же не предупреждаете людей, они ничего не знают, поэтому умирают. А я знаю! Я спрячусь! — Не предупреждаем, — сдавленно соглашается ангел. — Но никто не может быть вычеркнут из списка. Если вы избежите одной опасности, то умрете чуть позже или чуть раньше при других обстоятельствах. Прятаться бессмысленно. Мне очень жаль. Грелль все равно не верит. Он убежден, что нет ничего более бредового и нелепого, чем умирать раньше девяноста лет. Тем более, весной! Можно еще полминутки подумать об этом в ноябре, но не тогда, когда впереди всепроникающий запах сирени и дурные от ласковых вечеров майские жуки. — Не верю, — повторяет Грелль, содрогаясь рыданиями в захвате, — что ты ничего не можешь. Замажь мое имя замазкой, и все! Никто не увидит! Ты же ангел смерти! Ты вообще ничего не решаешь, что ли?! Уилл не торопится отвечать. Вероятно, не видит смысла в этом разговоре. Но он не хочет, чтобы это слабое конвульсирующее создание чувствовало себя игнорируемым, и потому все-таки отвечает. — Жнец может оставить человека в живых, — говорит он монотонно, — если решит, что тот важен для мира. Что человек еще не выполнил свою миссию, которая сыграет значительную роль для человечества. Грелль хохочет, захлебываясь слезами. — Не продолжай, — смеется он, мотая головой, натирая мокрый нос тканью чужой рубашки. — Я понял. Важный и значительный — это не про меня. Я точно не изобрету панацею от рака. Лучше молчи. Они оба замолкают надолго, а потом Грелль вспоминает, что хотел торт. На глухих ночных улицах, похожих на внутренности чулок, он хотел торт с малиновым джемом и ягодками. И по-прежнему хочет. И, даже если за оставшиеся два дня солнце так и не выберется из-за туч, то кондитерские точно откроются. Уже скоро, утром. Грелль улыбается. Для него еще не все потеряно. Он еще может набить рот белковым кремом и пропитанным сиропом бисквитом. И поваляться с бутылкой коньяка тоже может. Если подумать, то все не так уж и плохо. — У тебя случайно нет коньяка? — спрашивает он, не слишком надеясь. — Есть, — удивляет его ангел. — Там, — он указывает подбородком на подвесной шкафчик над столом. Грелль вскакивает, находит ополовиненную бутылку и удивляется снова. Почему-то банальные радости вроде бухла казались ему несочетающимися с ангелом. Сколько всего Грелль еще не знает о нем, и уже не узнает. Чтобы постичь историю в несколько веков, двух дней точно не хватит. Эта мысль впивается в сердце ядовитыми клыками, и Грелль остервенело отдирает и отшвыривает ее, окровавленную, в угол. Туда же отшвыривает пробку и делает большой глоток, выбивающий дух. Прозрачные почти до невидимости бокалы поблескивают в шкафчике, но Грелль пренебрегает ими. Он не любит посредников. — Есть еще один вариант, — тихо говорит Уилл, не вставая с пола и не отрывая глаз от ковра. Пришибленно опущенная голова сочетается с ним даже хуже, чем бухло. — Вы можете остаться со мной. Грелль кашляет, он слишком алчно глотнул и поперхнулся. Он толком не расслышал слова ангела, поэтому тот поднимается, выпрямляется в ровную, как рукоять секатора, линию, и повторяет с давлением: — Вы можете остаться со мной. Прокашлявшись, Грелль вытирает глаза углом своей простыни, потом сдергивает ее с себя и раздраженно отбрасывает в сторону. Снова алчно хлебает и, наконец, реагирует: — Чего? Уилл надвигается на него, как бронированный локомотив. Очки сурово бликуют решимостью. Все тело похоже на затянутый в кожаную перчатку кулак. — Я был человеком до того, как убил себя, — докладывает он, и Греллю кажется, что перед этим заявлением было бы уместно по-адъютантски щелкнуть каблуками. — Вы не можете избежать смерти, но можете опередить ее. Не ждать вторника. Он замирает в полушаге от Грелля и осыпает его стеклянным крошевом своего сжато-надорванного взора. Грудь часто вздымается и проседает, будто он бежал к этой точке по пересеченной местности в ураган. — Прошу, — выдыхает он. — Останьтесь со мной. Грелль не дурак, он сразу все понимает. Еще до того, как ангел договаривает. Еще до мысли об уместности щелчка каблуками. Ему предлагается совершить самое мерзкое, что только способен совершить человек. Самое недостойное и жалкое. Грелль никогда не был и не будет настолько недостоин и жалок. Он никогда не подумал бы о таком. Он слишком ценит и уважает солнце, изо дня в день встающее над любым безобразием и любой болью. — Уилли… — Грелль резко и небрежно ставит бутылку на стол за своей спиной, а она опрокидывается и создает летуче-пахучую лужу на темном дереве. — Ты для этого рассказал о моем имени в списке? Чтобы забрать с собой? А оно точно там есть? Ты мне не врешь? — Оно там есть, — ангел взволнованно сглатывает. — Я не вру. Грелль знает, что это правда. Что ангел нарушает правило за правилом ради него. Что ангел полюбил его. Что, если есть на свете большее чудо, чем изо дня в день встающее солнце, то вот оно. — Уилли! — Грелль всхлипывает и с силой закусывает губу. — Я хочу закинуть ноги тебе на плечи! Когда стресс, нужен секс! Ангел округляет глаза, а потом медленно опускает их, скользя по худосочному тельцу до члена, только что принявшего положение «торчком». Грелль делает к нему порывистый шаг, хватает его руку, кладет на свой свежевыбритый пах, смазанный увлажняющим молочком. — Тебе нравится, когда там гладенько? — спрашивает он с надеждой. Ангел снова взволнованно сглатывает. — Вы всегда… немного внезапны, — бормочет он, растерявшись. — А разве не на это ты клюнул?! Грелль отскакивает от него и несется по квартире до того угла, где он бросил свой рюкзак. Стремительно возвращается с извлеченным из кармана реквизитом и возмущенно восклицает: — Почему ты до сих пор в штанах?! Прошло то время, в котором можно было сдерживаться и не спешить. Когда Греллю еще спешить, как не теперь? И плевать ему, готов ангел морально или нет. Трахнет, как миленький. Грелль, не глядя, бросает реквизит на стол. Попадает прямо в огнеопасную лужу. Впивается в ангела поцелуем, похожим на истошный крик, попутно расстегивает его брюки, ныряет в них рукой, как в прорубь удочкой. — И снова клюнул, — шепчет он жарко, чувствуя, как перепуганный было член под лаской его ладони приходит в себя и набирает стать. — Только не веди себя сейчас со мной, как со снежинкой. А то я разозлюсь и проверещу тебе все уши! — Вы при любом раскладе мне их проверещите, — спокойно отвечает Уилл, давлением ладоней опуская Грелля на колени. — Но я к этому готов. Он теряется из виду, расположившись сзади, а Грелль утыкается локтями в ковер и отдается своей внутренней и наружной дрожи. Ему волнительно, горячо, солено. От размытой слезами туши у него чешутся глаза. От напряжения в паху он нетерпелив и агрессивен. — Жжется, жжется! — горланит он от проникновения пальцев в смазке из выкупанного в коньячном озере тюбика. — Ты это специально, ты его не вытер! — Не растаете, — отзывается невозмутимо ангел. — Не снежинка. Он входит не спеша и плавно, на миг замерев от отчаянного стона выразительного своего любовника, но сразу оправившись и продолжив. Придерживает талию несокрушимой своей хваткой, способной остановить носорога. Греллю кажется, что его уже утащили из родного мира в чужой. Что он уже на территории ангела, по крайней мере, задницей точно. — Ваша татуировка — вызов моему образцовому британскому вкусу, — цедит ангел, наращивая скорость. Грелль, захлебнувшийся в ощущениях, не сразу вспоминает про своего языкастого анимешного мальчика над копчиком, а, вспомнив, вздрагивает смешком. Ответить он не может — слова не связываются. Мысли у него — сплошные междометия с вкраплениями нецензурщины. Слезы снова льют из глаз — и откуда в нем их столько? Он как беременная меланхоличка, досматривающая «Титаник». — Уилл! — выкрикивает он страдающим горлом. — Быстрее давай! Но образцовый британец вдруг проявляет характер. Порывисто выходит из него и переворачивает на спину, как легкую и упругую надувную куклу. — Вы хотели закинуть ноги мне на плечи, — напоминает он ровно. — Ты весь такой буквальный! — восхищается Грелль и ловко закидывает. *** — Мне кажется, что Земля остановилась, — маловнятно бормочет Грелль, которого размазало по ковру навалившейся, наконец, усталостью. — Что она не крутится больше. Потому что эта ночь действительно бесконечная. Ангел лежит рядом, такой же распластанный и бессильный. Запахи разлитого алкоголя и секса ласкают ноздри. Немного не хватает эпично-томной музыки. За окном по-прежнему чернота. — Что с тобой будет? — спрашивает Грелль и закрывает глаза. У него нет энергии на разговоры и нет выдержки, чтобы молчать. — Не знаю, — отвечает Уилл с явным нежеланием. Грелль соскребает резервы, чтобы открыть глаза и даже сесть. Он раздражен, и это немного бодрит. — Ты издеваешься? — уточняет он едко. — Эти твои вольности — это же должностное преступление, нет? Из-за меня! И ты не хочешь сказать мне, что тебе за это будет? Честное слово, я тебя сейчас ударю! — Не надо. Грелль снова ложится. Сегодня он осознал, что у ангела иммунитет к его темпераменту. Что ни вопли, ни слезы, ни гнев, ни истерики не напугают его. И даже безудержная восторженная эйфория не пошатнет. Наверное, даже с либидо он справится. — Будет суд, — сообщает Уилл прохладно. — А какое вынесут решение, я не знаю. Грелль нервно посмеивается, прижав запястье ко рту. Еще немного, и ему потребуется повторное совокупление, весьма, к слову, целесообразное. — Я не хочу ничего решать, — стонет он. — Почему я должен? Это ужасно! Ты слышал про инстинкт самосохранения вообще? Я не могу убить себя, это противоестественно! Я боюсь сам себе занозу вытащить, а ты мне такое предлагаешь! И чтобы тебя за это — под суд. Уилли, пожалуйста, придумай что-нибудь еще! Ангел молча привлекает его к себе, заключает в бескомпромиссные объятия. С чувством целует в висок. От него тянет мольбой. Грелля от этого раздирает и перемешивает внутри. Он уже все решил, но ему слишком страшно, чтобы признаться. Зачем-то на ум приходит «Яма» с ее посетителями-глюколовами, трепавшимися повсюду о своих паранормальных приключениях. Следом приходит догадка, что паранормальна «Яма» не для каждого, а лишь для того, кто в списке. Кто уже одной ногой не здесь, и потому особо восприимчив. Может быть, тех трепунов уже нет в живых. Проверять свои соображения вопросом Уиллу Грелль не будет. Ему все равно. У него есть более актуальные дела. Он хочет вербу, майских жуков и любовь, и ради этого он должен постараться. Должен решительно шагнуть. — Ты обещал набрать мне горячую ванну, — шепчет Грелль, прильнув к ангельскому уху. Ангел на миг обмирает, будто провалившись куда-то, а потом стискивает крепче. — Наберу, — шепчет он в ответ. Грелль помнит, что у него шикарно острые ножи.