Синий и оранжевый

На экране вызова высветилось лицо девушки, похожей на рафаэлевскую Форнарину. Сергей вздохнул — ничем хорошим разговор с ней не обернётся — но послушно снял трубку. — Хэй, Сэрж! Не передумал расставаться? — в лоб спросил хабалистый голос, меньше всего подходивший обладательнице милого личика. Раньше Сергей ни за что бы не подумал, будто скучный английский язык может звучать… так. — Не передумал, — твёрдо ответил он, чувствуя невыносимое желание нажать на отбой. Сергей торопился на выставку, полюбоваться, как поставили «Богатыршу», а не распинаться перед бывшей, чтобы потом чувствовать себя виноватым. Засунув свободную руку в карман неудобного полосатого костюма, он мялся на лестнице Northrup-King Building, выставочного центра в богемном районе Миннеаполиса. Прохожие косились любопытно и восхищённо. Голубоглазый великан Сергей, русый, с густой растрёпанной бородой, умел приковывать к себе взгляды. — Жаль, — жеманно протянула девушка. — А я не хотела бы расставаться! Я даже подумала… Как тебе такое: я нахожу любовника, а с тобой живу просто вместе? Как ты говоришь? И волки сыты, и овцы целы? — прибавила она на ломаном русском. — Маш, ты дура? — Рявкнул и топнул с досадой. С женщинами Сергей был галантен, как гусар, и вежлив, как джентльмен. Но бразильянка Мария, которую он ещё недавно на родной лад величал Машенькой, нередко выдавала подобные идеи. Фейспалм, да и только. — Чё, будешь дальше искать? — ехидно поинтересовалась она, нисколько не обидевшись. — Пф, даже не надейся! Секс сейчас нужен всем, а ты… больной какой-то! Сергей снова захотел крикнуть: «Дура!» на всю улицу, но сдержался и затолкал негодование подальше. Нотации, что здоровый мужчина не может отказаться от пихалова, он выслушивал далеко не первый раз, не только от разочарованных девушек. Но терпение покинуло его, ласкового и покладистого, в тот момент, когда он застал Марию с громкими стонами прыгающую на дилдо размером с банан. Отвратительная картина. — А спорим, найду? — голос дрожал от неожиданного азарта, но рёв машин, носившихся туда-сюда перед выставочной галереей Миннеаполиса, стирал все оттенки, все полутона. — Вот сейчас на выставку пойду и найду! Мария заткнулась — точно не ожидала такого предложения. — Парня! — выпалил он и аж испугался своей смелости, ясно представляя как чёрные, немного навыкате, глаза Марии всё сильнее выпучиваются с каждым словом. — Такого же, как я! А то, что ли, свет на сексе клином сошёлся? Мария презрительно фыркнула на последнюю фразу. Родные фразеологизмы Сергей безотчётно переводил на английский, не заботясь, поймут ли его иностранцы. Мария понимала. А вот Сергей её — нет. Наверное, Мария хотела узнать, на что спорить, но Сергей уже выключил телефон и грузно топал по ступенькам. Мария своего добилась — испортила всё настроение. С постоянством однолюба Сергей западал на брюнеток с рубенсовскими формами — и иногда на таких же парней. Увы, и в России, и в Америке они оказывались слишком страстными. Сергей ничего не мог с собой поделать — тянулся к противоположности, как белый к чёрному. Но сейчас, переступая порог молитвенно тихого зала, поймал за хвостик мимолётную мысль. Может быть, стоит найти человека, который дополнял бы его, как синий с оранжевым? Многие бывшие Сергея тусовались среди богемы, но этих живописных ассоциаций не понимали. *** Сергей всегда странно чувствовал себя на выставках современного искусства, особенно здесь. Он рисовал и лепил столько, сколько себя помнил, но, отправляя свои работы на выставки, не мог избавиться от неприятной неловкости. Она не исчезала и тогда, когда Сергей разглядывал свои работы, слившись со зрителями. Он был не из тех художников, которые прислушиваются к мнению публики — найти бы сначала эту публику — но с интересом слушал замечания зрителей. Удивительно, в Америке, которая долго представлялась Сергею антиутопичным обществом потребления, интеллигентов оказалось достаточно. Его фарфоровые статуэтки редко оставались без внимания — русский колорит приводил американцев в восхищённое недоумение. Порхающие балерины, грустные клоуны «петрушки» и суровые советские продавщицы, вроде тех, каких питерский фарфоровый завод штамповал, как пирожки, местным жителям дарили очарование далёкой экзотики. Те, кто был постарше, говорили о Дягилеве и Билибине, а молодёжь, слышавшая краем уха что-то про водку и медведей, замирала и крепко задумывалась. Сергей мог бы потратить время с пользой и сваять что-нибудь, но слонялся кругами по выставочному залу, чтобы бросить косой взгляд на свою статуэтку. «Богатырша» — расписная нежная дева, пытающаяся поднять огромный, с неё ростом меч, отлитый из куска металла — была просто прекрасна. И всё же, Сергей стыдился непонятного и из-под густых светлых бровей недобро косился на каждого, кто ненадолго замирал у пластикового пьедестала. Противное расставание с Марией-Машенькой не давало покоя, и Сергей с трудом заставил себя подняться на галерею второго этажа и рассматривать картины подобно обычному зрителю, который улыбается нимфам и с неодобрением косится на угловатые абстракции. Сергей предпочитал нимф и не стыдился презирать чёрные квадраты. Отвлечься на чужие шедевры не получалось. Сосредоточившись на противном беспокойстве, Сергей смотрел на картины и керамику, но не видел их — пока какое-то оранжевое пятно не зацепилось за взгляд, яркое и настырное, как крик малыша. Оказалось, портрет — мужичка с рыжими дредами, сидящего в большом, не по росту, кресле. Зелёная бутылка едва не вываливалась из пальцев. Обращённый в себя и в никуда взгляд искал что-то среди бутылок, валявшихся на полу россыпями драгоценных камней — синих, коричневых, чёрных. Каменная кладка между окном и тяжёлой, винно-красной драпировкой была прописана с тщательностью, достойной малых голландцев. Из жёлтого стрельчатого окна виднелись башенки с острыми шпилями, как на крыше Миланского собора. Вряд ли писано с натуры, слишком уж странный сюжет — но Сергею понравились яркие фрагменты, похожие на вскрики. Художник не боялся цвета и смело разбавлял им мрачный антураж — а это редко встречается во все времена. Сергей, как скульптор, в живописи был не силён, но серенькие пейзажи и бледненькие портреты не вызывали у него никакой симпатии, будь это даже Сезанн или Писарро. Но куда больше его покорила невероятная, обескураживающая мягкость линий. Во всей картине не было ни одного острого угла — густые, сочные мазки ласково обтекали каждую форму, струились, как вода. Чем-то это походило на бензиновые разводы картин Мунка, но в доброй, мажорной манере. Сергею аж полегчало — он застыл у картины с глупой улыбкой, точно поражённый синдромом Стендаля. Называлась картина странно: «Дядя Пиклз за работой». — Ёлы-палы, это что, Dethklok? — из блаженного оцепенения Сергея выдернул басовитый мальчишеский возглас. Рядом замерли два патлатых пацана-металлиста. Длинный, с цепочкой на джинсах и в чёрной рубашке, явно притащил коренастого, в шипах с ног до головы, окультуриваться. Коренастый пялился на картину с открытым ртом и был к обмороку гораздо ближе, чем Сергей. — А те чё говорил, — с довольным видом произнёс длинный. — Художник всё детство в Мордхаусе прожил. У него батя был их менеджер, я те говорил, помнишь? — Охренеть, — прошептал коренастый, похоже, начинающий металлист. — Цвета какие! Просто пушка-бомба! И Пиклз как живой, блин! Были бы у меня деньжата, повесил бы вместо плаката… — протянул он мечтательно. — Я тебе дам его Тамблер, распечатаешь, что понравится, — хлопнул его по плечу длинный в знак утешения. Название группы Сергей знал — да что там, эти парни недавно сносили всем башню из каждого утюга. Он такую музыку не любил и не понимал, но что-то в этом диалоге зацепило его. Сергей постарался отпечатать в памяти имя художника — «E.Jomfru», забыв про телефон с заметками в кармане, и спустился к своей статуэтке. На выставке Сергей разглядывал не только экспонаты, но и зрителей — в надежде найти необычного типа и вдохновиться. Сегодня забавных фигур было мало, а на безрыбье, как говорится, и раком станешь, поэтому Сергей невольно остановился, увидев мужчину в бархатном пиджаке и чёрных джинсах. Мужчина стоял спиной, но сочетание всё равно выходило забавное. За время жизни в Америке — почти десять лет — Сергей перестал удивляться обилию пышных форм, но стал замечать за собой слабость к парням с тяжёлым низом. Зад у этого парня был что надо — большой, тяжёлый, в обтягивающих джинсах. Хоть сейчас лепи и выставляй отдельным фрагментом. Коровьи глаза Марии вдруг отошли на второй план, забылись и стёрлись — симпатия прилила к сердцу Сергея тёплой волной. Направившись к бархатному пиджаку, он упрекнул себя, что так легко переключился с одной юбки на другую, ладно, на джинсы. И лишь когда они оба подошли к «Богатырше», Сергей вспомнил о пари. Василиса Микулишна, вся красная, вытаскивала меч из фарфоровой травы-муравы. Реакция зрителя не беспокоила Сергея. Стало интересно заглянуть этому парню в лицо. Бархатный пиджак принадлежал очередной Форнарине — в мужской, более изысканной версии. Один раз взглянув в необычное лицо под чёрными сосульками модной нынче стрижки «шторка», Сергей не смог бы перепутать его с кем-то другим. Лицо, очень белое, с зеленоватым отливом — как у человека, который плохо спит и никогда не выходит из дома — имело такие же плавные очертания, как поразительная картина с рыжим мужичком. Сергей был уверен, что кожа прекрасного брюнета, без единой щетинки, должна быть бархатистой, точно фарфор, ещё не покрытый глазурью — от этой мысли сердцу стало тепло. В Сергее заговорил художник. Острый подбородок, смягчённый едва заметной складочкой второго, и округлые щёки заслуживали изваяния в мраморе. Что-то в кокетливой чёрной родинке посреди носогубной складки и маленьком, капризном рте с трогательно пухлой нижней губой напоминало сюжеты Ватто — мушки, розовые амурчики… Эротизм, заставляющий застенчиво отвести взгляд. Длинный нос его не портил, а таких бровей — тонких, с милой кисточкой к виску — Сергей точно ни у кого не видел. Божественное создание, выглядевшее чуть моложе Сергея, очень внимательно разглядывало статуэтку, смешно щуря раскосые глаза, и от нетерпения у Сергея зазудело между ягодиц. — Нравится? — не удержавшись, спросил он с молодцеватым напором. Молодой человек отшатнулся, словно испугавшись, но овладел собой и поднял взгляд. И снова сердце Сергея рухнуло в пятки — взмах чёрных ресниц, окаймлявших тёмно-серые очи, добил его. — Очень необычный материал, — брюнет застенчиво пожевал нижнюю губу и как-то по-детски посмотрел снизу вверх. Он был высоким, на полголовы ниже Сергея, и от этого робкого взгляда сердце окатило волнующим жаром. Голос у незнакомца был такой же мягкий, округлый, как вся его внешность — от очертаний лба до ботинок с тупыми носами. — Похоже на мрамор? — гордо подбоченившись, Сергей принялся «метить территорию». Брюнет, мгновенно сложивший руки на груди закрытым жестом, походил на интроверта, но гусарским замашкам Сергея всё казалось нипочём. — Белые части — да. — Брюнет угрюмо взглянул на него из-под бровей, чей изгиб так и хотелось перенести на бумагу, и отступил чуть назад. — Но больше всего похоже на фигурку с торта. У фарфора же обычно такая… глянцевая фактура? На последнем слове он охрип, словно изредка говорил помногу, и прикусил губу. Сергей знал, стесняшки любят поговорить, если собеседник не стесняется оседлать любимого конька, и немедленно перешёл в наступление: — У глазированного, да. А это бисквит. — Бисквит? — удивлённо переспросил парень. — Французская терминология, — охотно объяснил Сергей, с удовольствием замечая интерес в глазах собеседника. — Фарфор обжигается два раза, вот и получается бисквит. Как бином Ньютона. Но вы правы, текстура у бисквита действительно такая…как у торта. А если проще, это фарфор без глазури. Обычно бисквит оставляют белым, но я решил раскрасить. — Я смотрю, вы разбираетесь, — твёрдо очерченные, как на картинах Модильяни, и наверняка очень мягкие губы брюнета изогнулись в осторожной полуулыбке. — Автор этой статуэтки, Сергей Абрамов, к вашим услугам, — заложив руку за спину, будто держал шляпу с перьями, отвесил он шутовской поклон. Из-за губ брюнета вырвался смешок, похожий на стон отдыхающего моржа. — Что смешного? — поинтересовался Сергей, постаравшись, чтобы это не звучало наездом обиженки. Парень помотал головой, отчего спадавшие на лоб и уши длинные пряди затряслись, но продолжил посмеиваться. — Вы обидитесь, — наконец отмахнулся он, и изогнувшиеся было радостной дугой губы снова вернули всему лицу задумчивое, немного печальное выражение. Словно мимолётная тень, когда летнее солнце на мгновение прячется за тонким облачком, подумалось Сергею. — Не беспокойтесь, я понимаю шутки. — Сер-гей, — произнёс брюнет с расстановкой и громко засопел от плохо сдерживаемого смеха. До Сергея доходило долго, как до жирафа. Но, поняв шутку, он густо расхохотался. — Не в бровь, а в глаз, молодой человек! Я не обиделся, правда, — почувствовав спиной недовольные взгляды посетителей, понизил он голос. — Можете звать Сержем, я привык. — Нет, Сэр Гей, — хихикал парень, не показывая зубов. Сергей пожал плечами и улыбнулся. На родине он слышал прозвища и похуже. Незнакомец чуть ли не в рыцари его посвятил, а оскорбляться на «гея» смысла не было — парней Сергей считал такими же привлекательными, как девушек. Будь он стопроцентным натуралом, возможно, обиделся бы… А так — милое прозвище. Старые друзья, оставшиеся за океаном, наверняка ввернули бы что-нибудь про гейские тусовки богемы. — А вас как зовут? — спросил Сергей, надеясь придумать дразнилку в отместку. — Эрик, — буркнул брюнет, немного замявшись. Имя, простое, милое и совсем не подходящее для дразнилок, дополняло его внешность, как галстук-бабочка, которого Сергей не увидел. В мужчинах без удавки, думалось ему, всегда чего-то недоставало. Они помялись у «Богатырши», сторонясь, стоило кому-то поглядеть на статуэтку поближе. Эрик молчал, застенчиво косясь на Сергея, словно хотел заговорить. Но и Сергей молчал, хотя сейчас, в первые минуты знакомства, наклёвывалась основа будущей и желанной близости. — Тоже ходите на свои же выставки? — выпалил Эрик, набравшись смелости. Смотреть он продолжал исподлобья, будто опасался, и выглядело это не слишком приятно. — Коллега? — хохотнул Сергей. — А вы что послали, можно узнать? Ничего не говоря, Эрик привёл к портрету рыжего мужичка и замер, сцепив руки пониже пояса. Явно ждал вердикта. — Мне понравилось, — заверил Сергей, хотя этими словами нельзя было выразить всех чувств. Картина и художник на глазах слились воедино, будто части одной инсталляции. Потрясающее впечатление. То, что Эрик оказался художником, стало совершенно естественным — хотя Сергей не смог бы почувствовать творца в человеке с таким размытым, немного сонным взглядом. Как персонаж своей картины, Эрик смотрел на собеседника и в пустоту одновременно — а мыслями, должно быть, находился совсем далеко. В ноосфере, где каждый волен схватить из эфира любую идею, какая понравится. Сергей не сомневался, что видит перед собой гения. — Пиклза было хорошо рисовать, — вдруг обронил Эрик с ностальгическим вздохом, — он ужрался и дрыхнет, рисуй — не хочу. Значит, всё-таки с натуры. Отойдя к перилам галереи, чтобы взглядом охватить всю картину целиком, они замерли в молчаливом созерцании. Портрет был написан плоскими пятнами цвета, далёкими от реалистической манеры, краска лежала густо, как арахисовое масло на бутерброде, намазанном щедрой матерью. Фактуру просвечивающего холста, очень модную среди современных художников, Сергей считал признаком халтуры. — А почему такое название? — пришёл Сергею на ум самый идиотский вопрос. Спрашивать о таком любого творца, наверное, кроме писателей, в мире искусства — верх неприличия. Эрик ожидаемо поморщился, словно придумывал достойное объяснение, но в голосе его не проскользнуло и тени неприязни: — Он сочиняет музыку. Слышишь? Сергей слышал. Дикую, непонятную, из крика, рёва и грохота, но музыку. *** Из выставочного центра они выходили вместе — Сергей не пожелал оставить нового знакомого в покое. Вовсе не назло Марии — теперь им двигала искренняя симпатия. Эрик держался холодно, не собираясь говорить первым, но отвечал охотно, и Сергей закидывал его вопросами, старательно избегая неловких пауз. Эрик поглядывал в ответ крайне неохотно, словно не знал, что собеседники должны смотреть друг на друга в знак уважения, и это настораживало. Он больше пялился себе под ноги, отчего заметнее проступал второй подбородок, а выйдя на улицу, поспешно нацепил тёмные очки. Зачем, тёплый апрельский день был светло-серый от затянувших город угрюмых облаков. Здание Northrup-King Building, коричневое, мрачное, с какой-то нелепой кастрюлей на крыше, будто рабочий с фабрики принарядился и надел цилиндр, отбрасывало тень на всю улицу. Но узкие очки глухого чёрного цвета, как у Нео из «Матрицы» Эрику шли, стоило признать. Может быть, в очках он чувствовал себя крутым — кто-то купил его картину, наверняка повергнув в отчаяние шипастого пацана. Однако счастливым Эрик почему-то не выглядел. — Не люблю расставаться с картинами, — вздохнул он. — Нравится мне их пересматривать, и всё тут. А оцифровать большое полотно не так-то легко. Фотка не передаёт всех деталей. Сергей пожал плечами в искреннем непонимании. Имея дар не привязываться к вещам, на память о статуэтках он хранил лишь гипсовые формы, куда заливался фарфор. Неудачные фигурки он навязывал знакомым или оставлял в мастерской, чтобы сокрушаться о невозможности создать шедевр, а проданные фотографировать даже не думал. Иранский горшечник, целыми днями лепящий кувшины на гончарном круге, с большей нежностью относился к своему творчеству. Не договариваясь, они направились навстречу заходящему солнцу — шесть вечера, а белый круг, мерцающий за облаками, ещё высоко висел над городом — и попали в кофейню. Торопящиеся домой люди занесли сюда толкучку час пика, и Эрик покрепче надвинул очки. Два кассира, похожие на студентов, сбивались с ног — клерки и разномастные гуляки требовали кофе и булочек, толкаясь между витриной и барными стульями, на которых, громоздко сгорбившись, посетители уплетали добычу. Сергей косился то на жующих, прикидывая, кто уйдёт раньше, то на витрину, ожидая, какая булочка взглянет на него первой — выбрать из хрустящего, румяного разнообразия было невозможно. От тяжёлого выбора между одинаково хитро названными фигульками его отвлёк голос Эрика. — Я буду банановый фраппе, — тихо произнёс он и тиснул Сергею купюру. «Мы не на свидании», — захотел Сергей ласково его упрекнуть, но взял деньги и уточнил: — Может, булочку? Эрик прикусил губу и покачал головой, словно мысль воздержаться далась страшным усилием воли. — Не соблазняйте, — взмолился он шёпотом. Пока один кассир складывал булочки в бумажный пакет, а второй химичил с кофе, Эрик мялся за спиной Сергея. Очередь поджимала, и стоило кому-нибудь нетерпеливому задеть их, брюнет страдальчески морщился. Пленившая Сергея мягкость пропала, он задрал плечи к ушам, сжался и как будто стал меньше ростом. Стесняшкам бывает сложно сделать заказ, проходили — хотя чего стесняться? Общительный Сергей не понимал, но с причудами мирился. С застенчивыми людьми, которые два слова связать не могут на людях, Сергей связывался редко, предпочитая весёлых и открытых — такими, по его представлениям, были американцы. Тихий и сдержанный Эрик в этот стереотип не вписывался. И всё же, Сергей ничего не мог с собой поделать. Та капля привитой на родине гомофобии, которой он порой испытывал на прочность свою бисексуальность, испарилась от одного взмаха чёрных ресниц. Будет обидно, если Эрик решит ограничиться дружбой. Не желая толкаться в кафе, где дышать становилось всё тяжелее, они вышли на улицу. Миннеаполис нравился Сергею. Конечно, это не Нью-Йорк и не Лос-Анджелес — зато здесь можно спокойно гулять по тротуарам, как в Питере. Без ощущения, что все привилегии в городском движении отдали машинам. Глазированная булочка с корицей была выше всяких похвал, а банановый фраппе оказался старым добрым кофием — вернее, каплей кофе с молоком, взбитым в густую пенную шапочку. Сергей, любитель чая, такие напитки считал извращением. Но попросил попробовать, отгоняя сопливую мысль в духе сентиментального романа — боже, картонного стаканчика же касались губы Эрика! Эрик, скорее всего, прятал брезгливость — за тёмными очками не разглядеть — но терпел вторжение в личное пространство с достоинством молодой мамы, к которой любвеобильное чадо пристает с обнимашками в туалете. Это признак симпатии, утешал себя Сергей, желая дать леща внутреннему гусару. — Знаю, вам не понравится вопрос, — вдруг произнёс Эрик, успевший показать себя неважным собеседником, но хорошим слушателем. — Но я всё-таки спрошу, как коллега — коллегу. Что значило название вашей статуэтки? Это же не по-английски? Он по-прежнему не оборачивался лицом к Сергею — смотрел перед собой, потягивая осквернённый кофе, но искренний интерес в бархатистом голосе отметал поводы для подозрений. — Я не нашёл подходящего слова в переводчике. У вас есть слова «эпический герой», «геркулес», а богатырша — просто сильная женщина. Их у меня на родине презирают, хотя, вроде бы, мы достигли такого прогресса, что не должны видеть разницу между полами. Но я всегда восхищался, когда видел мать с тяжеленным ребёнком на руках или пакетами еды на всю семью. Я не имел в виду чудо-женщину, воительницу из эпоса. Богатырши — они среди нас, понимаете? — Вы только что описали мою маму! — в отличие от знакомых Сергею американцев, улыбался Эрик очень сдержанно, осторожно — едва заметно приподнимал уголки губ и вскидывал брови. Сергей жалел, что не видит его глаз. Допив кофе, Эрик встал посреди улицы и принялся копаться в телефоне — вызывал такси. Внезапное прощание, столь неприятное после совсем короткой прогулки, сбило Сергея с толку. Они толком не успели познакомиться! И Сергей поспешно выпалил: — Можно твой дискорд?