Синий и оранжевый

Драники доедать не стали — откладывать здоровый образ жизни на понедельник ещё никому не помогало. Миссис Лавона с энтузиазмом поддержала их путешествие к здоровью и предложила на днях всем вместе сходить на каток. Сергей поначалу колебался — помнил, как болезненно Эрик относится к резким переменам в планах. Но Эрик узнал, что с ними пойдёт Ричи, и заставил Сергея соглашаться — пусть познакомится с семьёй. Семьёй, надо же, — не в силах отойти от изумления, думал Сергей, пока они с Эриком на метро ехали в Аптаун, творческий и развлекательный центр Миннеаполиса. Там находилась кофейня «Для двоих», где зимой заливали каток. Если верить Ричи — идея с катком принадлежала ему. Он единственный из их компании умел кататься на коньках и так же любил всякие фраппучино и капучино, как Эрик. По описаниям Эрика и миссис Лавоны профессор казался неплохим парнем, но Сергей отчего-то со страхом ждал нового знакомства. Не потому, что боялся впускать в круг друзей и близких новое лицо — с этим у Сергея проблем отродясь не имелось. Но Ричи был не просто новым лицом — а женихом миссис Лавоны. А значит, почти отцом — ему и Эрику. А с отцовскими фигурами у Сергея всегда были большие проблемы. С отцом Сергея связывали типичные для многих российских семей дружески-безразличные отношения. Отец старался быть с Сергеем мягче, чем деспотичная мать, но выходило у него неважно. Он любил Сергея, пока тот смотрел с ним политические передачи и рассказывал про учёбу на электрика. Но эфемерное тепло рассеивалось, стоило отцу застать Сергея за рисованием, сериалами или с компанией из андерграундной тусовки. Серьёзный человек, бригадир на заводе с вековой историей, Борис Александрович хотел видеть в сыне такого же бригадира, у которого на легкомысленные развлечения нет ни времени, ни сил, ни желания. Другое дело — вечерние вести по телевизору! Утыкаться в телевизор после трудового дня — вот священный долг каждого мужчины. Госпожа Абрамова считала так же, и Сергей рано понял — искать в семье принятия и понимания бесполезно. Желания идти по проторенной родителями колее жизни тоже не было, и Сергей с детства привык жить своим умом, а не полагаться на мнение старших. Похвальное стремление, если бы он ещё умел разбираться в себе… Какой-то классик сказал, что чужая душа — потёмки, но для Сергея даже собственная была глухим лесом. От советов друзей посетить психолога он отказывался. Что-то ему подсказывало, он найдёт демонов похуже, чем с советских иллюстраций к японской сказке про мальчика-с-пальчик. Тридцать лет Сергей прожил, боясь спрашивать себя и заглядывать внутрь своей души — и вот, благодаря Эрику выяснилось, что ничего страшного там не было. Был ещё один Сергей — только маленький и испуганный, как мокрый щенок, который ничего не понимал и больше всего на свете хотел, чтобы его просто отогрели и приласкали. Поезд резко затормозил, пассажиры с дружным «ох!» повалились друг на друга, как домино — Сергей проворно подставил Эрику плечо, чтобы смягчить падение. Эрик вздрогнул, уцепившись за поручень побелевшими пальцами, глаза его в испуге расширились — он с трудом удержался на ногах и на одно мгновение крепко прижался к Сергею. Поезд тронулся, и Эрик неохотно отстранился, смущённый — проявлять чувства на людях он не любил, даже случайно. — Джигит, — пошутил Сергей про машиниста и снял с чёрного пальто Эрика пылинку. — Я думал, такие только в Питере остались, маршрутки водят. — Джигит? — переспросил Эрик и вскинул внимательные глаза. Теперь он знал много русских слов, и его смешной акцент каждый раз приводил Сергея в невыносимое умиление. — Это храбрые наездники, которые когда-то жили в горах Кавказа. Кавказ, — пояснил Сергей, не дожидаясь следующего вопроса, — это маленькая горная страна в России. Там, значит, жили люди с чёрными усами и в барашковых шапках, и на лошади ездили, как в цирке. Эрик чуть улыбнулся. — Ты всегда так смешно про Россию рассказываешь! Даже стало интересно там побывать. — Да ну… — отмахнулся Сергей, и углы губ под усами опустились печально. — Сейчас там ничего хорошего. «Вместо гирлянды колючая проволока и за заборами нет горизонта», — процитировал он песню готических IC3PEAK и помрачнел. — В Питере только метро в аэропорт провели. А я думал, к две тысячи пятидесятому году у нас будет метро как в «Футураме», чтобы тебя на нужной станции под давлением выплёвывало, и машины летающие… Эрик понимающе закусил губу и потупился, и Сергей упрекнул себя. Он не хотел создавать у Эрика некрасивый образ своей родины, укоренять в его голове нелепые стереотипы, с восхитительным чёрным юмором высмеянные в песнях Dead Blondе. Но с годами, проведёнными здесь, в стране, которую уже не хотелось называть чужбиной, Сергей всё сильнее понимал, почему не тоскует, не думает возвращаться. Не только он, но и Людмила, и Паша, и Лена… Вся их пёстрая коммуна. В России у них не было ничего, к чему привязалось бы сердце — а в Америке, которую дружно хаяли все знакомые, газеты и телевизионщики, они обрели дом, признание и любовь. Для Сергея Россия осталась в творчестве, в разговорах с бабушкой, в плейлисте с песнями Комбинации и Наутилуса — милая, лубочная, как на картинах Кустодиева, где румяные купчихи кутаются в турецкие шали, где дымятся серебряные самовары, где зимой в трескучий мороз разворачивают весёлые ярмарки. — А я только хотел спросить, не планируешь ли ты туда возвращаться… — вздохнул Эрик и уставился в пол. — Я ведь в Эрмитаже не был никогда. Dethklok в двадцатом году въезд закрыли, — пояснил он неохотно, хотя Сергей не нуждался в объяснениях, — а я только с ними путешествовал. — Ради Эрмитажа можно и съездить, — Сергей уговорил себя улыбнуться и, осмелившись, взял Эрика за руку. Белый воротничок с дипломатом, сидевший напротив, деликатно отвёл взгляд. Две девушки у дверей вагона с интересом смотрели на них и улыбались. Сергей переглянулся с ними и усмехнулся в усы. В России о подобном он и мечтать не мог. *** Ричи и миссис Лавона ждали их у ворот в парк на заснеженном берегу Миссисипи, где находился каток. Миссис Лавону Сергей узнал сразу — в затянутой поясом чёрной блестящей шубке и тёплом платке на высокой причёске она походила на икону стиля семидесятых. Рядом с ней переминался долговязый гражданин в коротком пальто и шарфе, натянутом на самый нос. Наверное, Ричи — судя по дымящемуся стаканчику в тонкой руке. Стереотипный кофеман, он везде ходил со стаканчиком капучино и не пропускал ни одной кофейной будки. Ну, так рассказывал недовольный Эрик после того, как сводил мать и профессора в музей Вайсмана. Сергей тогда с ними не пошёл — тусовался в клубе с Людмилой и Мэл. Развлекаться по отдельности оказалось хорошим обычаем. Сергей кофеманов тоже не любил, но постарался настроиться на лучшее. — Сергей! — возмущённо воскликнула миссис Лавона вместо приветствия и подбоченилась. — Ты чего с Эриком сделал? Был красивый сын, а стал колобок! Сергей, собиравшийся её обнять, резко остановился и поскрёб бороду в растерянности. Ричи нервно сжал стаканчик, не зная, как реагировать на это бурное проявление материнских чувств. А Эрик захихикал, на манер гейши закрыв рот рукавом. — Неправда, мама, Сэр умеет готовить не только оливье, — возразил он, насмеявшись. — «Цезарь» ему вполне по силам. Миссис Лавона строго посмотрела на них из-под бровей. Сергей не увидел в её взгляде злости и осмелился выдохнуть. — Ну смотрите. А то будет вам вместо катка пробежка на два километра, — пригрозила она и в назидание цокнула языком. — И это мама ещё в лайтовом режиме, — вполголоса произнёс Эрик, повернувшись к Сергею. Тот опять запустил пальцы в бороду — ситуация становилась неловкой. — Я думал, мы сегодня катаемся на коньках… — робко подал голос Ричи и средним пальцем подтолкнул на нос большие изящные очки. От его стаканчика исходил уютный кофейный аромат, и Сергею, который по дороге от метро до парка успел замёрзнуть, несмотря на шапку и шарф, ещё сильнее захотелось залить в живот чего-нибудь горячего. Ричи обещал им кафе с напитками… — Вот, давай, покажи этим тюленям класс, — миссис Лавона хлопнула его по предплечью в знак ободрения. Ричи смутился, и его острый нос покраснел ещё больше. Сергей недоверчиво склонил голову набок — и не скажешь, что препод. Им гордо держаться положено, страх на людей наводить. — Забыл представиться, — спохватился Ричи под пристальным взглядом Сергея, и поклонился. — Ричард Алмонд, но можно просто Ричи, раз мы тут… по-семейному, — неуверенно прибавил он. — А вы Сергей? Лавона про вас говорила. — Так точно. А я про вас от Эрика знаю, — дружелюбно отозвался Сергей. Профессоров он никогда не видал, в электромеханическом колледже такие господа не водились. Небось он ещё пиджак в клеточку носит и портфельчик с двумя защёлками. — Очень приятно, — Ричи опять отвесил поклон — наверное, был фанатом аниме. Только они перенимают японский обычай всем кланяться — гораздо более приятный и гигиеничный, чем устаревшее пожимание рук. Паша тоже всем подряд кланялся, когда оказывался за пределами коммуны — кассиршам, официантам, продавщицам… — Ну что, — нерешительно обратился Ричи к остальным, — пойдём? — Пойдём, — ответила за всех миссис Лавона, и, ухватив Ричи под руку, потянула его в парк. Эрик холодно кивнул профессору, зашагав следом, и Сергей нахмурился — неприязнь возлюбленного к ухажёру миссис Лавоны он не разделял. А теперь, получив возможность оценить Ричи по своему разумению, а не по скептическим рассказам Эрика, засомневался. Сергей плохо чувствовал людей, но Ричи, несмотря на нелепую наружность и тонкий голос, вызывал расположение. Он и вправду очень походил на ту фотографию дяди Эрика — длинный нос, пухлые щёки, широко расставленные глаза. Шапки в Америке не было принято носить, и холодный ветер трепал русые кудри Ричи. Даже чёлка у него была такая же — словно душа администратора «diefordethklok.com» переселилась в профессора. Как и дядя Эрик, Ричи выглядел моложе своих сорока лет, и Сергей подумал, что с ним можно не стесняться. — Мы вас не оскорбим своим проявлением чувств? — спросил Сергей, усмехнувшись глазами, и встряхнул руку Эрика в своей. — О, нет-нет! — Ричи явно смутился, румянец двумя красными пятнами выступил у него на щеках. — Я родился в две тысячи пятом году, так что свободен от всех этих… предубеждений. И должен признать, — он чуть замедлился, чтобы окинуть Эрика и Сергея внимательным взглядом, — вы милая пара. Вы как… — Ричи щёлкнул пальцами, и Эрик склонил голову в любопытном ожидании, — чёрный кот и золотистый ретривер! — Чего это? — поинтересовался Сергей. — Это теория счастливых отношений две тысячи двадцать третьего года из тиктока, — подняв указательный палец, пояснил Ричи и отхлебнул кофе. — Айпад кид, — с тихим вздохом закатила глаза миссис Лавона. — Чёрные коты, — продолжал Ричи с энтузиазмом человека, который оседлал любимого конька, — это скромные интроверты, а ретриверы — открытые, весёлые и заботливые люди. Такие пары создают самые гармоничные союзы. Опять-таки, если верить исследованиям из тиктока. Но Лавона рассказывала про вас, — обратился он к Сергею, — и я подумал, вы настоящий ретривер. Вы приехали из другой страны, и приняли Эрика с его… особенностью. Это дорогого стоит. На словах про особенность Эрик смерил профессора испепеляющим взглядом, а Сергей пожал плечами, не зная, чем ответить — и надо ли. Ричи похвалил его, однако Сергей лишь застыдился. — Скажете тоже… — пробормотал он в холодные витки шарфа, — я максимум Бродяга из «Леди и Бродяги». Миссис Лавона хихикнула: — Бродяга — дворняжка с терьером в родословной, а это самые лучшие собаки! Ричи, — окликнула она кавалера, — ты же зоолог, согласись, ну? Ричи явно не ожидал, что его почерпнутые из тиктока знания психологии вызовут такое оживление, и черепашьим жестом втянул голову в шарф. — Боже, мама! — с наигранным возмущением вмешался Эрик в шуточный спор и покрепче сжал руку Сергея. — Сравнила моего парня с собакой! — Лучшей собакой, — возразил Ричи и сделал очередной глоток. — Могла быть дворняжка с примесью чихуахуа. Сергей усмехнулся, наблюдая за ними, но смешок получился грустным. Он всегда нравился людям, но не знал, почему. Не верил, что заслуживает симпатии. Обёртка может и красивая, а вот нутро неприглядное. Последние время Эрик пытался убедить его в обратном, рассказывал Сергею про его хорошие стороны с жаром гостя из Азии, который продаёт на Сенном рынке абрикосы… А Сергей всё равно дичился. Хотелось надеяться, что красные щёки спишут на мороз. — Сэр очень хороший, — заметив смущение Сергея, улыбнулся Эрик и погладил его по рукаву. — Но он ещё учится. Ричи удовлетворился этим объяснением и устремился вперёд по скрипучему снегу. Ноги у него были длинные, как ходули — миссис Лавона едва за ним успевала. — А Эрик похож на котика, — оглянувшись на них, согласилась миссис Лавона и усмехнулась краями губ. Эрик застенчиво поправил спадающую на лоб прядь, и Сергей не смог удержаться от умиления. Ричи нельзя было отказать в наблюдательности. Сергей давно убедился, Эрик умееет создавать уют одним своим присутствием. Как кот. — Хотел бы я быть золотистым ретривером! — вздохнул Ричи и снова ускорился. — Но я слишком стеснительный. — Ну, ну! — осадила его миссис Лавона. — Ты в лучшем случае хаски. Топаешь как слон, орёшь и бросаешься на людей от радости. Вот Эдди был настоящий золотистый ретривер, — вздохнула она, и все четверо в молчаливом почтении склонили головы. *** — А чего это сейчас было? — тихо спросил Сергей у Эрика, когда подходили к кафе. Было ещё светло, но над катком уже зажгли разноцветные лампочки. — Ну, когда твоя мама назвала тебя колобком. — Ты не понял? — Эрик вскинул брови в удивлении и широко улыбнулся. — Мама раньше только на меня так ругалась! Да она тебя любит! — И кто из нас не понимает намёки… — протянул Сергей и поскрёб затылок под шапкой. Радость в голосе Эрика его смутила — теперь Сергей ещё больше сомневался, что заслуживает счастья. С миссис Лавоной Сергей действительно сроднился, хотя в тридцать лет уже поздно искать материнскую фигуру. И всё же с матерью Эрика Сергей чувствовал себя легче, чем с собственной. Да, дама она резкая. Зато с большим сердцем! Да, пыталась вырастить из Эрика мужчину своей мечты, сильного и активного. Но вовремя остановилась, приняла ребёнка таким, какой он есть. Помогала ему бороться с болезнью и поддерживала на творческом пути, даже если не разбиралась в искусстве. А что вздорная… Не всем же мамам дано быть идеальными! Сергей не мог не завидовать Эрику. Ведь госпожа Абрамова не смогла его ни принять, ни понять. Даже не пыталась. Ей была важнее приличная оболочка — серьёзная работа, успешный муж, воспитанный ребёнок. Всё, чтобы в глазах общества считаться отличной матерью. Сергей рано понял, что мать куда-то не туда воюет. Ему, привыкшему у бабушки завтракать под «Футураму» манной кашей, казалось безумным стремление образованной женщины поддерживать стереотип вековой давности ради какого-то там общественного мнения. Но этот же стереотип старательно взращивали рекламные баннеры и назойливо втюхивало телевидение. Сергей мечтал о летающих машинах и путёвках на Луну, но с болью замечал — прогрессивные технологии не мешают людям возвращаться в жестокое и бессмысленное средневековье. Как в «Нимоне», ага. В этом новом мире из переименованных ресторанов, железных занавесов и разговоров о важном Сергей чувствовал себя лишним. Опасно лишним. Он всё делал неправильно, сколько бы отец и мать не пытались кроить из него «настоящего мужчину». Сергей интересовался искусством, а не машинами, на выходных предпочитал посещать музеи, а не лазать с пацанами по заброшкам, ходил в художественную школу, а не на борьбу. Казалось бы, в начале двадцать первого века никого не должен волновать половой вопрос, но госпожа Абрамова презрительно относила рисование к женским увлечениям. Хотя в музеях Сергей не видел ни одной картины, подписанной женским именем. Порой Сергей задумывался, почему не столкнулся с гейским кризисом, когда влюбился в Эрика. Госпожа Абрамова, без сомнения, придумала бы объяснение — такое же завиральное, как питерская социальная реклама. Объяснение, где Сергей обязательно оказался бы виноват. И начала бы с того, что он никогда ничего не понимал в отношениях полов. Носил девочкам конфеты, а не колотил их в знак симпатии. Но за эти два месяца, проведённые словно в раю, Сергей успокоил себя другой мыслью. Если бы Эрик был Эрикой или чудищем со щупальцами из глубин неведомого, Сергей полюбил бы его так же крепко. В любви он смотрел на Эрика снизу вверх, словно на существо из другого измерения. Очень милое существо, которое неумело носит человеческую маску. И у этого инопланетного существа была замечательная человеческая мать. Предложив Эрику встречаться, Сергей всерьёз опасался, что миссис Лавона устроит скандал с угрозами и хватаниями за сердце — такой суровой она выглядела. Но обошлось. Миссис Лавона искренне радовалась за них, переживала и звонила, и, кажется, стала воспринимать Сергея как ещё одного ребёнка. Даже доверила ему нарядить ёлку на Рождество, и рождение христианского бога Сергей встретил, как в здешних фильмах, с поцелуями под омелой. К близости тел Сергей по-прежнему был равнодушен, но Эрик нашёл поцелуи милым обычаем и попросил не отказываться. Миссис Лавона понимающе хмыкала и отводила глаза, стоило им задержать взгляд друг на друге дольше положенного, но не задавала лишних вопросов — наверное, насмотрелась в Мордхаусе всякого. Сергей не мог её не полюбить. Поначалу Эрик не хотел оставлять мать одну, но Сергей напомнил ему идти на компромиссы. Эрик предпочёл жить с матерью. Сергей не обиделся. Когда отправлялся к Эрику в гости, покупал не только печенье к чаю, но и низкокалорийные банановые батончики — миссис Лавона их обожала. Женщина уже не стеснялась спрашивать его об одолжениях, и, когда Сергей, как более активный, ездил за продуктами в Walmart, отправляла ему список лекарств и чего-нибудь из еды. Доставку и заказ по интернету женщина считала изобретением Сатаны. Теперь, глядя, как миссис Лавона крепко держала за локоть Ричи и с нежностью склоняла голову к его плечу, Сергей догадался, почему она решила встречаться с мужчиной, который годился ей в сыновья. В компании ровесника женщина быстрее бы состарилась, начала бы постоянно ворчать и говорить о болезнях, а её старческие заморочки, которые пока были едва заметны, прогрессировали бы с чудовищной скоростью. Госпожа Абрамова, без сомнения, так и поступала. Наверняка уже присматривала место на кладбище. Задумавшись об этом, Сергей почувствовал, что мрачнеет — и всё равно вздрогнул, стоило Эрику озабоченно окликнуть его: — Сэр, всё хорошо? — Да так, — пробурчал Сергей в шарф, глядя на протянувшиеся под ногами длинные голубые тени. — Просто подумал, что у тебя классная мама. Эрик просветлел лицом и улыбнулся мягко: — Спасибо. *** На катке, романтично освещённом разноцветными гирляндами, уже катались одиночки и парочки, к окошку выдачи в кафе выстроилась небольшая очередь. Сергей запоздало вспомнил, что не умеет кататься даже на роликах, и прищурился на пёстрый мигающий свет. После хеллоуинской вечеринки в коммуне Сергей каждую гирлянду провожал встревоженным взглядом. И у себя дома повесил только одну — из мягко светящихся белых помпончиков. Кажется, жизнь с аутистом сделала его гораздо чувствительнее. Особенно к чувствам ближних. Эрик наверняка знал для этого какое-то умное слово. — Мне плохо не будет, — произнёс Эрик, догадавшись о его мыслях, и тоже посмотрел на протянутые над катком скрещённые полосы ярких огней. — Меня такая скорость мигания не раздражает. — Ну слава богу, — вздохнул Сергей и направился за ним к окошку кафе, где уже заняли очередь Ричи и миссис Лавона. Ричи, успевший допить свой кофе, деловито диктовал заказ помятого вида молодому баристе в красной рождественской шапочке. Рождество давно прошло, но атмосфера осталась — здесь тоже понимали, что в длинной зиме после праздников нет никакого смысла. Эрик встал у Ричи за спиной и прищурился, разглядывая меню. У Сергея от одних названий всех этих капучино начинало нехорошо крутить в животе, поэтому он предпочёл смотреть на Эрика. В чёрном пальто и фиолетовом шарфе он казался очень бледным, но в ярко лоснящемся загаре Сергей никогда не находил ничего привлекательного. К его радости, мода на жаркие пляжи и солярии давно прошла, и теперь считалось красивым выглядеть «как викторианская картина» — так Мэл, любившая необычные сравнения, отозвалась об Эрике. Должно быть, американцы скоро возьмут пример с японцев и пустят в продажу бумажные и кружевные зонтики. — Латте «сырный манго с пряностями», — протянул Эрик, глядя на меню. — Звучит вкусно! Сэр, ты будешь кофе? — Да я бы лучше чаю… — пробормотал Сергей и поспешно принялся искать чай в перечне причудливых кофейных напитков. — Или за чаем надо ехать в Британию? — Просто тут коньки можно арендовать бесплатно при покупке напитка! — напомнил Ричи, порывисто обернувшись к ним. Маленькие зелёные глаза его азартно блеснули, и Сергей подумал, что кофе профессор предпочитает пить настоящий, а не гомеопатический, который уже как двадцать лет усердно насаждала мода. — Ох… Должен признаться, профессор, — усмехнулся Сергей, — я от таких кофейных коктейлей отдаю богу душу. Была у меня девушка, ещё в России, фанатка всяких мокачино и бурундучино. Я с ней за компанию выпил пол-литра ягодного безлактозного и безкофеинового латте, как сейчас помню, и сломал все туалеты в округе. Миссис Лавона, которая до этого наблюдала за ними с ястребиным прищуром, не удержалась и зафыркала. — Серёжа! У тебя просто бесконечный запас туалетных историй! Польщённый, Сергей отвесил шутовской поклон и осторожно взглянул на Ричи. Лицо профессора залил смущённый румянец — похоже, он не понимал такого юмора. — Сэр от всего отдаёт богу душу, — пояснил Эрик и захихикал. — Особенно от бабушкиных пирожков. — Да я уж помню! — воскликнула миссис Лавона. — Серёжа, я сама за тебя переживала, когда ты донером отравился! — Вы не переживайте, — улыбнулся Сергей и тронул за плечо Эрика, — вы же тогда послали мне самого прекрасного ангела. Миссис Лавона отмахнулась и повернулась к Ричи, но Сергей успел заметить, как на её лице расцвела смущённая улыбка. — Тут есть матча-латте и пряный чай латте, — негромко произнёс Эрик, желая помочь Сергею, — но это всё с молоком. Ты же не любишь молочный чай? Сергей кивнул и уже хотел сказать, как тронут привычкой любимого обращать внимание на чужие маленькие привычки — но ответить ему не дала миссис Лавона. — Я бодрая, поэтому не буду пить кофе, — нахмурилась женщина, поднимая взгляд к меню. — У меня от него давление поднимается. А что такое матча? — Перетёртый в порошок зелёный чай, — подсказал Сергей, на мгновение ощутив себя в своей тарелке. Тарелке человека, который за послеобеденным чаепитием умееет совместить и файв-о-клок, и чайную церемонию. — Традиционный японский напиток. — Ой, — женщина сморщила нос. — Слишком экзотично. Я тогда буду маленький какао. Без сахара, но с зефиром, — это она уже строго сказала баристе. Бариста возился с алхимического вида приборами, заканчивая с заказом Ричи, и мыслями находился где-то очень далеко отсюда. — Сергей, вот тут в разделе «чай» есть какой-то тизан, — бросился на выручку Ричи, забрав у баристы стакан, откуда до невыносимого вкусно пахло фисташковым мороженым. — Вы такое пьёте? — Это чай без чая, — буркнул бариста из окошка. — С цветами и фруктами. — Придумают тоже… — протянул Сергей, неприятно поражённый, и протиснулся к кассе. — Ну давайте мне тизан персиковый. Ноль четыре. *** — Должен признаться, я впервые вижу настоящих художников, — заговорил Ричи, когда они потягивали горячие напитки и отогревались в похожем на аквариум павильоне из прозрачного пластика. В павильоне шумел обогреватель, но миссис Лавона, которая боялась застудить почки, то и дело нервно запахивала полы короткой шубки. Ричи это заметил и укрыл её колени своим огромным шарфом. Даже Эрик при виде этого рыцарского жеста не удержался от вздоха умиления. Но без шарфа Ричи стало неуютно — раз он поднял воротник пальто и обнял стакан обеими руками. Сергей нахмурился. Тизан, похожий на горячий персиковый сок, не успел прогреть его до костей — хотя Сергей остался в шапке. Плечи до сих пор сковывало напряжение. — Что вы имеете в виду под «настоящим художником»? — строго спросил он. Ричи не увидел в вопросе ничего странного, но вздохнул и сдвинул тонкие брови, задумавшись. А Эрик, который до этого смаковал латте и безмятежно жмурился, с мольбой взглянул на Сергея и выставил вперёд обе руки. Знак «прекрати» — догадался Сергей и хмуро уставился в свой чудо-напиток. Понятно, опять сморозил ерунду. Но что делать со страхом, будто невинный разговор закончится безобразным спором? Как тогда, в коммуне? После того Хеллоуина Сергей старался избегать споров об искусстве. И сам удивлялся — с чего это он стал таким ранимым, словно юное дарование в декадентском салоне Зинаиды Гиппиус? Ричи, кажется, был настроен доброжелательно и не собирался толковать о преимуществах выставочных галерей. Он просто хочет познакомиться — успокоил себя Сергей и сменил лицо на вежливое. — Э-э, художник с мольбертом, который посылает свои работы на выставки, — объяснил Ричи, но в его прищуренных глазах за очками появилась настороженность. — Тот, кто искусством зарабатывает себе на жизнь. Сергей хмыкнул. — Ну, мы с Эриком взяли мольберты, когда ходили на плэнэр в парк мельничных руин, — удержаться от ехидства не получилось. — Когда это было, в мае? — повернулся он к Эрику. Эрик открыл рот, желая возразить, но не успел — миссис Лавона отпила какао и сморщила нос. — Перестаньте, мальчики, — попросила она несколько сварливым тоном, которому было невозможно не подчиняться. — Настоящий художник, настоящий писатель — всё это такие расплывчатые понятия… Я считаю, настоящий творец — это тот, у которого вот здесь, — миссис Лавона указала на сердце, — горит огонь. Которому есть, что сказать миру. И неважно, закончил он академию или нет. Сергей посмотрел на неё с уважением, а Эрик прикрыл глаза, словно говоря: «всё так». Ричи сжал стаканчик и подался вперёд. — Я же много ходила с Эриком на выставки, — продолжала женщина, обняв стакан обеими руками, — а я человек, далёкий от искусства. Нет, Эрик мне объяснял и про колорит, и про композицию, но когда он был маленький, для меня это всё было как иностранный язык. И я вам скажу, — она нахмурилась, собираясь с мыслью, — даже у классиков, у всех этих Леонардо и остальных черепашек-ниндзя мало картин, которые хватают за душу. У меня на родине, в Дрездене, мы с Эриком часто ходили в Дрезденскую галерею. Казалось бы, мировая сокровищница искусства, но на десятом зале я заскучала. Как говорит Серёжа, «пухлые нимфы на заливных лугах». Это уже гораздо позже я узнала, что классики рисовали либо для церкви, либо для спален богачей. — Да, классикам было негде выразить свои мысли, — тихо подтвердил Эрик. — Либо бесконечно оттачивать мастерство, но не придумывать ничего нового, как академики девятнадцатого века, либо опережать своё время и умирать в нищете. Как Эль Греко или Ван Гог. Сергей порывисто обернулся к нему и почувствовал, как пальцы, крепко сжимающие картонный стакан, расслабляются. Ровный голос Эрика обладал каким-то успокаивающим магнетизмом, словно колыбельная мамы-медведицы из советского мультика про белого медвежонка. Поддавшись обаянию любимого, Сергей больше не хотел огрызаться и спорить — а вспомнил «Ночь в Толедо», которую видел дома в альбоме по искусству. После Эль Греко два века никто не решался рисовать такие красочные, повергающие в трепет небеса. Первым осмелился Ван Гог с его «Звёздной ночью», которую в российских «Буквоедах» торгаши без зазрения совести лепили на шопперы, скетчбуки и обложки паспортов. До эротических пейзажей Мунка они ещё не добрались, ограничивались «Криком». Но кто в здравом уме хочет иметь обложку паспорта с «Криком?» Да, Эрик, с его невероятными знаниями об искусстве, умел проводить неожиданные параллели. И наводить на такие же неожиданные мысли. В коммуне слова Эрика вывернули бы наизнанку, развели бы долгий, бесполезный и грубый спор — куда Сергей обязательно бы влез, чисто из желания подлить масла в огонь. Но сейчас Сергей попал в культурное общество, где на него и Эрика смотрели с уважением, как на людей умных и понимающих, внимали каждому слову. Вот только ощущение принятия и безопасности казалось Сергею пугающим в своей новизне. Он не расслабился достаточно, чтобы опустить иголки, но разрешил себе выдохнуть. — Самовыражаться через религиозные и мифологические сюжеты очень сложно, — согласился Сергей, убедившись, что разговор сохранит цивилизованное русло. — Я вот всегда думал, — он отпил чаю и посветлел лицом, когда приятное тепло растеклось по животу, — что Рубенс и Йорданс хотели просто рисовать толстых женщин для своего удовольствия. Но заказчики требовали от них богинь и нимф. А сейчас моя подруга, — он встряхнул головой и усмехнулся, вспомнив Людмилу, — рисует такое без всяких сюжетов и композиций и получает доллары. Тоже искусство! Эрик кивнул — в знак художественной солидарности подписался на блог Людмилы на Deviantart, и хотя не понимал смысла фетиш-искусства, искренне хватил её стиль и умения. — Вот, сейчас для художников наступило настоящее раздолье! — воскликнула миссис Лавона и повернулась к Сергею. — В искусстве стало гораздо больше несдержанных эмоций, больше… обнажённых чувств! Сейчас не стесняются делать картины странными или пугающими. Я была в восторге от музея Сан-Паулу! Мне там очень понравилась картина какого-то бразильского художника, где женщины плачут камнями. Такая жуткая! — «Пьета» Кандиду Портинари, — подсказал Эрик. Память на художников у него была поразительная, Сергей иногда думал, он носит в голове энциклопедию по истории искусств. — Обнажённых чувств… — глухо отозвался Сергей и взболтал остатки чая. — Хорошо вы сказали. — Вот как… — протянул Ричи, который всё это время наблюдал за дискуссией, потягивая кофе. — Наверное, я с вами всеми согласен. Я-то в искусстве мало понимаю, но мне нравится Рокуэлл Кент. Да, если бы он рисовал реалистично, как фотограф, его картины про Гренландию не были бы такими… Морозными и холодными, вот. — Бррр, Ричи! — зябко повела плечами миссис Лавона. — В такую погоду надо обсуждать Поля Гогена! *** — Ну, малышня, развлекайтесь! — объявила Эрику и Сергею миссис Лавона, когда допили кофе и встали в очередь за коньками. — И запомните — никаких корн-догов! У нас дома есть капуста с сосисками! — Капуста с сосисками! — воскликнул Эрик, детское выражение восторга осветило его бледное лицо. — Это будет лучший ужин в жизни, мама! Лавона сухо улыбнулась, польщённая, но остальные чувств Эрика не разделили. Сергей поморщился, представив пахнущее кислятиной нечто в томатном соусе, на лице Ричи появилась неприязненная гримаса. Эрик заметил это и помрачнел в одно мгновение. — Что? — услышал Сергей в его голосе недовольство и напрягся. Но Эрик обращался к Ричи, такому же напряжённому. Похоже, к противостоянию они готовились задолго до встречи. — Это мягкая и сочная еда, — не дождавшись ответа, пояснил Эрик и спрятал руки в рукава замкнутым жестом. — Я другую не могу есть. — Я ж претензий не имею, — возразил Ричи и усмехнулся. Серьёзности Эрика он не понимал. — Просто не люблю капусту. Миссис Лавона, стоя между ними, молча наблюдала и щурилась, уголки её губ приподнялись в едва заметной усмешке. Сергей ожидал, женщине придётся растаскивать спорщиков в стороны, как котов — но она лишь цокнула языком и похлопала Ричи по локтю, призывая к порядку. «А ещё говорит, что вырос без предубеждений», — усмехнулся Сергей про себя и переглянулся с Эриком. Тот глядел на Ричи, щурясь точно так же, как мать, и это показалось Сергею ужасно милым. К чувствительности любимого Сергей уже привык. Скрепя сердце, запихнул подальше в шкаф любимый колючий свитер — Эрик отказывался обниматься, когда Сергей его надевал. Но и потакать каждому капризу не собирался — и покупал Эрику арахис в солёной корочке со вкусом сыра, чтобы тот хоть что-нибудь грыз. Благо от сыра Эрик был без ума, как мультяшная мышь. — Ну, я пока арендую коньки, — Ричи потянул Лавону к катку, и от неловкости, которая пронизывала всю его позу, даже Сергей ощутил какой-то стыд. Без стаканчика кофе в руке профессор явно чувствовал себя не на своём месте, и Сергею сделалось его жалко. Что ж, Ричи хотя бы умел извиняться за свои слова. В отличие от некоторых. Миссис Лавона им подмигнула и удалилась к катку под руку с кавалером. Спина Ричи до сих пор сохраняла понурый вид, но Эрик не торопился догонять его и просить прощения за невольную грубость. — Я ему сказал, — догадавшись о мыслях Сергея, внезапно произнёс Эрик и на мгновение скептически втянул уголки губ, — либо он уезжает обратно в свою деревню под Миннеаполисом, либо ищет хорошую квартиру для двоих в городе. Я в своей комнате ничего трогать не дам. Наверное, он с тех пор на меня… в обиде? — прибавил он без уверенности и посмотрел вслед удаляющейся спине профессора. — Ты же знаешь, — промелькнули в его голосе виноватые нотки, — я это плохо понимаю. — Он в обиде, — подтвердил Сергей и хохотнул. — Хочет, чтобы ты называл его папочкой. Сказал и прикусил язык — испугался, будто Эрик сочтёт шутку слишком грубой. Но с чувством юмора у Эрика всё было в порядке. Или он слишком умело маскировался под здорового человека — Сергей до сих пор не разобрался. — Ужасная шутка. Он свитер с котятами носит, какое тут «папочка», — передразнил он Сергея. Мимо прошла шумная компания студентов — девушки с распущенными волосами в длинных пальто, кудрявые парни, заросшие, как терьеры. Сколько Сергей себя помнил, молодым людям, особенно студентам, всегда хочется быть похожими друг на друга. Даже если со стороны это выглядит, как армия клонов. — … вот меня препод и спрашивает, — донёсся к ним голос самого худого кудряша, — «Каким же вы спортом занимаетесь? Наверное, шахматами?» А я и говорю: «нет, фигурное катание!» Студенты рассмеялись, и от их громкого хохота, в котором каждый старался выделить своё «ха-ха», Эрик поморщился. И потянул Сергея в сторону — в тишину. — У нас принято говорить, что студенческие годы — самые лучшие, — задумчиво протянул Сергей. — Я честно ходил после пар в пивнухи с братвой, но ничего не понял. А ты что думаешь? — Я и так знал всё, о чём говорили на лекциях, — пожал плечами Эрик. — Мог бы стать художником и без этих четырёх лет натюрмортов и этюдов, но мама хотела, чтобы у меня был диплом. Раз из меня не получился ни компьютерщик, ни инженер. Папа тоже не рассказывал ничего хорошего. Они с дядей Эриком даже в Гарварде были аутсайдерами. А я никогда не чувствовал желания, — он проводил шумных студентов осуждающим взглядом, — вливаться в коллектив. Хотя многие мои одногруппники куда-то ходили. Я тогда судил по себе, — Эрик смущённо опустил голову, но Сергей заметил, как его губы тронула улыбка, — думал, все художники — народ необщительный. Он прижался головой к плечу Сергея и разрешил увести себя подальше от яркого катка и шумных отдыхающих. Сергей благодаря любимому научился замечать, когда звуков и света становилось слишком много, и направился в сторону реки. Заснеженный берег и подтаявшие снеговики интересовали только таких же редких романтиков. Эрик по-прежнему держал Сергея под локоть жестом барышни из викторианского романа, жался к нему и тёрся головой о его плечо, словно они недостаточно обнимались утром. «И вправду, ласковый чёрный котик», — подумал Сергей и накрыл своей ладонью руку Эрика, которой тот держался за его локоть. Эрик не носил зимой перчаток — как он объяснил Сергею, ему мешало какое-то сенсорное нарушение — и мягкая полная рука побелела от холода, словно вылепленная из снега. Сергей неприязни любимого к перчаткам не понимал — и попытался его отогреть. Эрик не возражал — и охотно переплёл пальцы с пальцами Сергея, затянутыми в колючие (но тёплые!) перчатки. Сюда, на синюю тропинку между белыми сугробами и голыми чёрными деревьями, шум катка доносился приглушённым и загадочным, словно во сне. Наверное, стоило помолчать, насладиться тишиной, скрипом снега под ногами… Запомнить этот вечер для будущих картин. Но Сергей хотел поговорить. Лет через пятьдесят им будет нечего сказать друг другу. А сейчас… ещё столько всего нужно обсудить! Они ведь совсем недавно осознали себя парой. А Эрик его учил, что в отношениях нужно разговаривать. Сергей старался. Честно. — Я сейчас вспомнил, — усмехнулся Сергей, поглаживая пальцы Эрика, — как мы с тобой ходили на плэнер. И как я удивился, когда ты сказал, что учился дистанционно. Тоже по себе мерял. Тогда сказал, не подумал, а теперь стыдно. Я до тебя и не знал, какой это труд — строить отношения! — хохотнул он, но смешок вышел нервным. Слишком долго Сергей изображал арлекина. Не хотел признавать, что шуты — самые печальные. Эрик обнял его за локоть обеими руками, строго взглянул снизу вверх. — Готовься, я тебя скоро к психоаналитику поведу, — пригрозил он, но в серых глазах мелькнули весёлые чертенята. — Будем строить отношения. Прочные, как купол Брунеллески. Чтобы стоял тысячу лет. Они остановились на берегу Миссисипи. Задумчиво изогнутые ветви голых деревьев клонились к гладкому льду. Великая река замёрзла, и на другой берег можно было добраться пешком, если рискнуть. Сергей рисковать не любил и в Питере всегда с презрением смотрел на смельчаков, которые игнорировали мосты и гуляли по закованным в лёд рекам. Таких экстремалов потом спасали с одиноких льдин, как белых медведей. Эрик молчал — то ли любовался пейзажем, то ли думал о чём-то своём. Сергей ему не мешал, лишь с любовью смотрел на растрёпанную тёмную макушку. Тишина намекала сосредоточиться, отыскать в памяти что-то важное. Но у Сергея в голове впервые за много дней царила счастливая пустота. Пустота облегчения. Он ни о чём не думал, ни о чём не беспокоился — просто наслаждался красотой зимнего вечера с любимым человеком, словно какой-нибудь древний хомо эректус. Сергей как-то читал в интернете мнение: человек был создан, чтобы жевать манго и смотреть на рассвет. И теперь полностью согласился с этим мудрым человеком. Той смелой рыбе стоило вылезти на сушу хотя бы ради счастья одного Сергея. — Ты сейчас думаешь о чём-то величественном? — тихо спросил Эрик, глядя на реку. Сергей поспешно прогнал из головы мысли про белых медведей и эволюцию. — О том, как мне повезло. С тобой, — признался Сергей и тоже посмотрел вдаль, на другой берег, который отсюда казался лишь полоской ярких огней. Внезапная мысль пришла в голову, странная и смешная, но Сергей не захотел её прятать. — Знаешь… — выдохнул он, — я сейчас подумал… Я будто всю жизнь жил в дисгармонии. Как на картине плохого художника. Но когда я встретил тебя и познакомился с твоей семьёй… Я ощутил себя на своём месте. Нашёл своё место в палитре этой жизни. Короткая пауза вышла неловкой — Сергей не ожидал, что способен на цветистые слова, и сконфузился, с опаской поглядел на любимого. Молчал бы уж, не портил момент… — Наверное, звучит слишком пафосно? — спросил Сергей и улыбнулся застенчиво. К нелюбви Эрика играть в гляделки, как все парочки, он привык. К чему взгляды, если можно просто… сказать? Эрик вскинул голову, посмотрел исподлобья, словно не верил. — Почему — пафосно? — спросил он, и в его механическом голосе прозвучало искреннее удивление. Белое лицо озарилось мягкой улыбкой. — Я же не просто так написал тебе в открытке, что ты — мой дополнительный цвет. 05.04.2023 — 30.06.2026