Bondi Beach

Юнги проснулся и, прижатый руками к широкой груди альфы, лежал неподвижно. Медленно вытянув правую ногу и запрокинув голову назад, он смотрел на него. Хосок спал, плотно сомкнув веки. Вырваться из захвата крепких рук казалось непосильной задачей, но Юнги справился с ней и вышел из номера отеля, не забыв накрыть Хосока одеялом. Возвращаясь в свой отель, он засмотрелся на океан, чуть было не отнявший у него Хосока. События прошедшего дня огромными волнами, похлеще вчерашних, накрыли его, начиная с того момента, когда альфа чуть не утонул, и заканчивая тем, что он уснул на его же коленях. Получается, что Хосок нёс его на руках, а после и уложил спать? Сгорая от стыда, Юнги вернулся в свой номер и начал собирать вещи, чтобы вернутся в Бонди-бич. Мысли разлетались в разные стороны, будто листья, подхваченные резвым ветром. Хосок, не переставая, думал о том, что это была первая ночь за четыре года, когда он спал до утра. Юнги — о том, что это было самое необычное и неловкое утро в его жизни. Мысли Тэхёна кружились вокруг Чонгука, спящего рядом, тот, в свою очередь, дал себе обещание никогда больше не позволять альфе участвовать в соревнованиях. Джина же мысли занесли в те далёкие времена, когда он бегал за отцом Чонгука, упорно добиваясь внимания. «Ты бы гордился им», — думал он, глядя на своего сына. Чонгуку уже двадцать три. Джину столько же было, когда тот появился на свет, а любимый навечно закрыл глаза. Удивительным был факт, что Чонгук не был похож ни на одного из родителей, Юнги гораздо больше напоминал ему мужа. Такой же замкнутый и холодный. Прошло двадцать три года, как Ёнсу умер, оставив ему новорожденного омегу. Только сын давал ему силы стоять на ногах, а появление запуганного Юнги, которого не пощадили собственные родители, перевернуло его жизнь с ног на голову. Забрать Юнги было самым правильным решением, которое он принял за последние двадцать лет. — Категорически запрещены физические нагрузки, нервничать тоже. Лекарства купим дома, вещи собраны, рецепт у меня, документы в сумке, что ещё? Я что-то забыл, — Чонгук потёр виски, суетливо вышагивая по палате. — Гук-и, в рецепте нет пункта «регулярное занятие любовью»? — Тэ, твои мысли плывут только в одном направлении, — улыбнулся Чонгук, пристраиваясь рядом. — Меня это так напугало, — полушёпотом произнёс он, поглаживая синеватые отметины на шее Тэхёна от верёвки доски, что в замесе волн обвила его шею, словно змея, — если бы не Хосок, я не знаю… — Всё позади, не думай об этом, — альфа погладил волосы Чонгука, пропуская пряди сквозь пальцы. — Обещай мне, что больше не будешь участвовать в соревнованиях, — жалобно попросил омега. — Я не хочу, чтобы наш ре… Чонгук прикрыл губы ладонью и широко распахнул глаза. — Что значит «наш»? — альфа удивлённо вскинул брови, а Чонгук весь сжался. — Ты хотел сказать наши? — Что? — захлопал ресницами, вытирая слёзы. — Наши дети, Чонгук, — ласково заулыбался он, когда тот облегчённо выдохнул. — Зайчонок, от волн я не откажусь, но в соревнованиях участвовать не буду, хорошо? Чон закивал головой и слабо улыбнулся. — Ты думал… о детях? — А ты удивлён? Конечно же, думал. У нас будет целая футбольная команда! — Тэхён потянул на себя Чонгука, в которого влюблён до беспамятства, и устроил его голову на груди, любуясь на своё творение под воротом рубашки, зажившее совсем недавно. — Ты мой, Гуки, и даже твой отец не сможет помешать мне. — Ну и самомнение, — фыркнул Джин, стоящий у приоткрытой двери. — Как будто я собирался, наглец. Случайно подслушанный разговор окончательно успокоил отцовское сердце, и он по пути домой не бросал привычные косые взгляды в сторону альфы сына. Чонгук счастлив, а это самое главное. А вот что означала глупая улыбка Юнги, не сходившая с лица вплоть до отеля Резорт, будет сложно узнать. Когда же Джин заметил подобную улыбку на лице Хосока, пришедшего на следующий день проведать друга, то вопросы сами по себе отпали. Чон пришёл утром в отель наведать друга, но то и дело глядел по сторонам, разыскивая Юнги. — А где Юнги? — спросил он, в надежде увидеть того, кто слинял от него рано утром. — Завтра Новый год. Юнги украшает комнату. Он просто обожает этот праздник. Каждый год, как маленький ребёнок ждёт фейерверк, — улыбнулся Джин, а Хосок сделал важную пометку в списке того, что любит Мин Юнги. — Когда улетаешь? — поинтересовался Тэхён. Хосок собрался было ответить, как сообщение по рации оставило его. «Общее собрание! Всем спасателям собраться на основной базе!» — басом раздался по рации голос Джеффри. А зашедший Юнги в свободной футболке, сползающей с одного плеча, вновь остановил его на полуслове. — Сейчас подойду, — ответив по рации, альфа наблюдал, как бледные щёки Юнги порозовели. — Выздоравливай, Тэ, — обратившись к другу и попрощавшись с Чонгуком и Джином, он подошёл к омеге, натягивающему на плечо один край футболки, которая тут же начинала свисать с другой стороны, обнажая молочную кожу, где к месту была бы его метка. — Будешь моим эльфом? — тихо спросил Хосок, подойдя к нему и прикоснувшись к его заледеневшим пальцам. — Ч… что? — ответил тот, заикаясь, взволнованный его тёплым прикосновением. — У Санты в помощниках имеются эльфы, — надевая красную шапку Санты, он ласково улыбнулся. — А у меня нет помощника. Ты согласен быть моим эльфом? — он вновь дотронулся до его холодных пальцев, чуть сжал их и шумно вдохнул запах мяты, наслаждаясь тем, как изумительно-красиво округлились его глаза. — Увидимся на пляже, Юнги, — сказал он, и вышел из номера отеля. Сердце Юнги вот-вот готово было выпрыгнуть из груди. В висках стучало, а дыхание стало частым. — А куда Хосок улетает? — В Сеул. То ли к Темину, то ли к Чимину, не помню точно, — сморщился Тэхён, допивая горькое содержимое в стакане. — Тише вы, — шикнул Джин на Чонгука с Тэхёном, после чего повисла неловкая пауза. Юнги замер, глядя нечитаемым взглядом то на брата, то на его альфу. Хосок улетает? К Чимину? Он вдруг почувствовал себя маленьким ребёнком, которому дали долгожданную игрушку и тут же отобрали. Он прикусил нижнюю губу, сдерживая злость, обиду, ярость, что накапливалась в нём с каждой секундой всё больше и больше. Не сказав ни слова, он вышел из номера Чонгука и направился в свой. — Чёртов спасатель! — рыкнул он, с силой захлопывая дверь. Украшенная комната больше не радовала глаз. Хосок улетит, вот и новогодний сюрприз! Юнги долго не мог успокоиться, перебирая насыщенные события последних дней, тоскливо смотря через окно на пляж. Бонди-бич стал ещё краше: ряды магазинчиков, отели, многочисленные бары и пабы были украшены новогодними гирляндами, везде стояли наряженные ёлочки и отовсюду доносились рождественские песни. В Австралии разгар лета; вместо снега — песок на пляже, серфинг заменяет сноуборд, а кенгуру — оленей. Завтра Новый Год и пляж, на котором народ находился в ожидании грандиозного праздника, пестрел красными колпачками и плавками. — Ну уж нет! — сжав кулаки, Юнги вдруг осмелел. — Не собираюсь я отсиживать свой зад в номере и смотреть, как другие веселятся. Думаешь, я буду страдать по тебе, Хосок? Как бы не так! Тщательно подбирая одежду, он критично бросал всё на кровать, в итоге остановившись на коротких чёрных шортах и полупрозрачной рубашке того же цвета, чокер на шею и легкий, едва заметный макияж. Последний раз проверяя свой образ, Юнги решил оставить дома солнечные очки, так как тучи уже заслонили небо. Шаркая тапками, он зашёл к Чонгуку и обнаружил его на балконе, где положив голову на плечо Тэхёна, выпивал неизвестно какой по счету бокал коньяка. — Мне было пять, когда папа привел Юнги. Я его невзлюбил сначала, но, увидев его в первый же день, мне стало его жалко. Он был таким несчастным, что я не смог долго дуться, решив стать ему тем, кого, возможно, у него никогда не было — другом и братом, — говорил Чонгук, водя пальцем по бокалу. Как всегда, алкоголь развязал ему язык. Юнги не удивлен и, решив не мешать откровениям брата, тихонько пошёл к выходу. — Потом я узнал, каким образом он к нам попал. Я до сих пор не могу понять, как можно было отказаться от своего ребёнка? Как мог помешать пятилетний малыш? Юнги застыл. Что значит отказаться? Что значит мешать? Его родители погибли в автомобильной аварии, разве нет? — Отец Юнги нашёл истинного после рождения ребёнка и свалил, мерзавец. А папаша и того хуже — сдал ребёнка в детдом. Не узнай мой отец об этом, что бы было? Что бы стало с Юнги, если бы папа его не забрал? Мне так больно от этого, — допив содержимое бокала, он со стуком поставил его на стол. — А знаешь, что самое ужасное, Тэхён? Они оба тут, в Австралии. Неужели им не интересно хотя бы увидеть своего сына? Глухие удары сердца отдавались в виски, его разрывало на части от правды, которую скрывали так долго. Он стоял, пораженный словами, вызывающими смешанные чувства; с одной стороны, его родители живы, а с другой стороны… Тут много других сторон, одна больнее другой: он не сирота, а обуза, брошенка, изгой, отказник, убогий, нежеланный ребёнок, который кроме лжи ничего не достоин. Слёзы душили, но не наполняли глаза, они тонким слоем льда застыли на сердце, а слова заледенели на кончике языка. — Юнги, боже мой! Как долго… — Чонгук засуетился, заметив его присутствие, и медленно начал подходить к нему, будто боялся, что он растворится в воздухе. — Как долго ты тут? — щеки и нос красные от алкоголя, но взгляд ясный и встревоженный. Юнги смотрел и не мог понять, как у людей получается лгать так долго? Как Чонгук, тот, в ком он души не чаял, мог скрывать такое столько лет? Как мог равнодушно слушать обрывки воспоминаний из его детства, как мог спокойно реагировать на то, как Юнги оплакивал их? Каков предел человеческой боли? Юнги, видимо, уже достиг его и хочет прекратить немедленно. Не видеть Чонгука, не видеть отца, так бессовестно ему лгавших. Но в жизни иногда наступает такой момент, когда сил не хватает на вопросы и оправдания, прямой удар по темени заставляет тело застыть в вечном молчании. Юнги стряхнул с себя цепкие руки брата и, не смотря на него и не говоря ни слова, попятился назад к двери. Что ему делать дальше? Вся его жизнь — ложь: родители, первая любовь, Джин, Чонгук, Хосок… Хосок и тот решил свалить от него. И если отъезд альфы он считал своим предновогодним подарком, то подслушанный разговор по праву стал предновогодней бомбой. Бомбой не замедленного, а мгновенного действия. Юнги выбежал из номера Чонгука и вышел из отеля, пробираясь сквозь толпу веселых туристов, детей, местных жителей, спасателей: его взгляд не различал ни единого лица, он шел, бесцельно двигаясь туда, куда просилась душа. Ветер пробирался сквозь тонкую ткань рубашки и холодил кожу: небо покрылось грозовыми тучами, нависая над океаном. Свежий запах лимона проводил его вплоть до самого выступа. — Уходи, — измучено попросил он. — Уходи, Хосок! — повторил, остановившись на краю обрыва на северной части пляжа, там, где волны с грохотом разбивались о скалы. Омега надавил ладонями на глазницы, пытаясь загнать обратно подступающие слёзы. — Юнги, что ты делаешь? Отойди назад, пожалуйста, — умоляюще зазвучал голос Хосока. — Отойди назад, давай просто поговорим. — Знаешь, как переводится «Бондай»? — Лучше бы ты это не знал. Юнги, отойди, я сказал! — Хосок дёрнулся, когда он сделал ещё шаг вперед и посмотрел вниз, где шумел океан. — «Волна, разбивающаяся о скалы». Каково это, разбиться о скалы? — вымученно улыбнулся он. — Думаешь, я слабак? — обернувшись к альфе, стоящему, протянув к нему руку, он криво усмехнулся. — Нет. Все люди сильные, слабыми нас делают только мысли. Давай поговорим, я хочу помочь тебе… — Перестань врать! Прекратите вы! Вы все прекратите мне врать! — закричал он, надрывая голосовые связки, и быстро приблизился к нему. — Почему люди, которые ничего не носят тут, — ткнув он пальцем в грудь альфы, — решили собраться вокруг меня? Хочешь поговорить? Помочь? Ведь ты же такой внимательный, да? — Успокойся, Юнги, — в целях безопасности альфа держал его за локоть. Хосок много кого спас за все четыре года своей работы, но ценнее этой жизни он еще никогда не знал. — Хочешь знать, что произошло? Все эти годы я думал, что мои родители погибли в автокатастрофе, по крайней мере, мне так сказали. Иначе как я мог оказаться в детдоме? Это насколько я дорожил собою, что не допустил мысли о том, что меня бросили, оставили. Меня тепло приняли в новую семью, но до этого я прошёл все круги ада. Ты хоть представляешь, что такое детдом? — Юнги… — Нет, погоди. Самое интересное впереди. Я полюбил, точнее, мне так казалось, идиот! — ударил себя по лбу. — Знаешь, сколько стоит моя девственность? Пятьсот баксов… на меня просто поспорили, а я поверил, идиот! — повторил он, схватившись за голову. — Затем травма разрушила все мои планы и мечты на дальнейшую жизнь, будто разбитого сердца было не достаточно. — Не надо … — Почему же? Ещё как надо! Я уехал и приходил в себя четыре года, чтобы снова разбиться о ложь длинною в целую жизнь. Я не удивлюсь, если сейчас молния в меня ударит. Судьба просто насмехается надо мной, я настолько жалок? — Нет… — Не ври мне! — Юнги схватил альфу за края рубашки. — Ты же врёшь мне? Скажи, какой скелет в твоём шкафу предназначен мне? Скажи и добей меня этим! — произнёс он, с ума сходя от боли, нахлынувшей разом. Слёзы катились по щекам, сливаясь с первыми каплями дождя и скатываясь по подбородку вниз. Хосок провёл ладонями по лицу Юнги, вытирая щеки от влаги, и убрал волосы назад. — Они все для меня. Ни один из них не предназначен тебе, малыш, — невыносимо больно смотреть на страдания человека, которого хотелось укрыть от всех бед, защитить, сберечь, обнять и успокоить. — Да? — оттолкнув его, омега посмотрел на него в упор. — А как же возвращение домой? К Чимину? — Как ты… — Какая, блять, разница? Какая, нахуй, разница, ты же всё равно уезжаешь! — отчаянно закричал севшим голосом.— Скажи, зачем ты приручил меня, зачем сделал это? Чтобы проверить, насколько мне будет больно? Спасибо, Хосок, так достаточно больно, — отошёл тот назад, дрожа всем телом. — Я никогда не брошу тебя, — Хосок, больше не в силах смотреть на слёзы омеги, схватил его за локоть и потянул на себя. В груди щемило от того, насколько яростно он отбивался от каждого сказанного им слова. — Хватит, Юнги, вся боль мира не собралась в тебе одном. — Да что ты знаешь о боли? — Юнги яростно оттолкнул его от себя. — Что я знаю о боли? — горько усмехнулся Хосок. — Что может знать о боли человек, по вине которого погиб брат? Что же я могу знать о боли, Юнги? — его начало трясти от болезненных воспоминаний, которые столько лет мучают его днём и ночью. Юнги стоял, поражённый его словами. — Единственное, что мне было вверено родителями перед смертью, я утопил в океане. Чимин, он же такой слабый, беззащитный. Он тонул рядом со мной, пока я наслаждался волнами. Он погибал рядом, пока я… Чимин, он же, наверное, звал меня, да?! — Хосок уже не контролировал свои эмоции, не скрывая своих слёз. Он посмотрел на свои руки, будто худое, безжизненное тело его брата могло появиться и ожить, одарить его своей улыбкой и слабым голосом сказать: «Привет, хён». — Он звал меня, он всегда звал меня… — впервые за четыре года он говорил о нём, и события прошлого прокручивались перед глазами, как лента кинофильма. Он вздрогнул, когда ладонь Юнги опустилась на его плечо. — Я хорошо знаю, что такое боль, — взял его руку и положил на грудь, где сердце отбивало бешеный ритм, — и тут я ношу только тебе принадлежащее сердце. Ради тебя я готов обойти всю вселенную и вручить тебе в руки то, что ты хочешь. Скажи мне, Юнги, что ты хочешь? — Я… Капли дождя беспощадно барабанили по голове, стекали по колючим кончикам волос и разбивались о холодный каменный выступ. Раскаты грома отдавались глухим эхом в сознании. Мир застыл, вся сущность человеческого существования накопилась в скалах, о которые с грохотом разбивались несчастные волны.